Текст книги "Вдовцы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vdovcy-42725.jpg)
Автор книги: Буало-Нарсежак
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
– Скоро ты опять поедешь в Морет?
– Почему ты меня об этом спрашиваешь?
– Просто так.
В ближайшие дни я буду довольно плотно занят на студии. Так что момент подходящий.
– Может быть, в субботу. Сразу после того, как Жан-Мишель закончит снимать новую коллекцию.
Матильда жадно откусывает от своего ломтика. Она все делает с жадностью.
– Как себя чувствует твой отец? Кажется, я забыл тебя спросить, как у него дела.
– Да. Он чувствует себя неплохо.
Лгунья!
– Больше всего его удручает невозможность заниматься садом. Мы немножко прошлись, только до вокзала, естественно. Забавно, что он не утратил страсти к поездам!
Я восхищаюсь ею. Искренне восхищаюсь. На ее лице ни капли смущения; ни разу не дрогнули ресницы. Но она не задерживается на теме, которая угрожает стать опасной.
– А ты?.. Что у тебя намечено на сегодня?
Самое поразительное, что я смущаюсь, как будто виновный – я сам.
– То-то и оно… У меня намечен обед с Бертье. Возможно, у него найдется кое-что для меня в его новой пьесе.
– Вот было бы здорово!
Она ставит на стол чашку, встает, ласково треплет мне волосы.
– Постарайся, чтобы получилось. Я скрещу пальцы на счастье. Увидимся вечером, цыпленочек.
Последний штрих губной помады, последний удовлетворенный взгляд на себя.
– Мои ключи!
Я бросаю ей ключи от машины. Хлопает дверь. Половина одиннадцатого. У меня есть время. Я мою чашки и блюдца. Грызу кусочек сахара. И не перестаю думать об ожоге. Это правда, что у некоторых укусов такой же вид. По квартире летают комары. Они залетают из Люксембургского сада. Не могу же я поймать комара и заставить его меня укусить, чтобы сравнить?! Нет, зато я могу… Это может быть болезненно… однако менее, чем неуверенность.
Я раздеваюсь догола. Закуриваю сигарету. Ложусь. Неправильная поза – так пепел упадет мне на грудь. Значит, она не лежала, а сидела. Несомненно, опершись на подушки. Или же… или же курил другой. Я опять отчетливо вижу ожог. Да, он мог произойти только от прямого прикосновения сигареты. Неловкое движение… Мужчина протянул руку, раскаленный кончик сигареты коснулся ее бедра. При таком варианте надо предположить, что они лежали рядом… Он справа от нее. Она наверняка предпочла левую сторону постели, как и дома.
Я укладываюсь на спину. Упираюсь рукой себе в бок, и если забыть, что в руке у меня сигарета, то все объясняется просто. Но эксперимент еще не закончен. Я закрываю глаза. Терпеть не могу физической боли. Кончиками пальцев левой руки я нащупываю верх своего бедра и легонько прижимаю к нему сигарету. Острая стреляющая боль… Нелегко заглянуть самому себе в этот уголок. Я сгибаюсь так, что хрустят позвонки, и вижу красноватый волдырь. Так оно и есть – один к одному. Я выпрямляюсь в изнеможении. Боль вполне выносимая. Что нестерпимо, так это картина двух сблизившихся тел, такое наглядное воспроизведение любовной сцены… «Ах! Я тебе сделал больно, дорогая. Прости меня. Дай-ка…»
Он приближает губы к ожогу, а на кровати корчусь я сам. Убить его! Убить его немедленно! Но сначала сорвать с него маску. Я снова одеваюсь. Жгучая боль от ожога усиливается при соприкосновении с материей одежды. Эта боль продлится несколько дней. Я обещаю себе убить его раньше, чем она прекратится. Телефонный справочник лежит в стенном шкафу. Я открываю его на нужной странице. Частным агентствам не хватило одной колонки. Я отметаю самые крупные – те, которые себя рекламируют. Они должны стоить слишком дорого. И выбираю наудачу агентство Жозефа Мерлена – «Сыскная работа любого характера. Гарантия конфиденциальности». Вот его стоит попросить о безотлагательном свидании. На другом конце провода звучит хриплый голос:
– В шесть часов? Очень хорошо. Если это по поводу слежки, то захватите с собой фотографии.
Я ожидал, сам не очень-то знаю чего… возможно, подробного разговора, наводящих вопросов, проявления интереса, поскольку мой случай совершенно особый. Помню нашего старого полкового врача – близорукого майора… Нас было несколько десятков в длинной веренице. «Повернитесь… дышите… покашляйте… Следующий!» Мерзко! С того момента, как женщина начала вам изменять, мерзким становится все. Я вынимаю вторую сигарету. За последние недели я выкуриваю их по полсотни за день.
На тротуаре я пытаюсь сориентироваться. Я уже не помню, где оставил свою малолитражку. Скорее доберусь на метро. И потом, у меня потребность окунуться в толпу. Когда я поднимаюсь на поверхность, на станции Франклин Д. Рузвельт, уже без четверти двенадцать. Магазин Мериля в двух шагах отсюда, на улице Пьера Шаррона. Бедро болит. Мне слишком жарко. Я чувствую себя обозленным, как собака, которую часто бьют. Задерживаюсь у витрин, где выставлено изящное нижнее белье, колготки, думаю, возможно, о предстоящем разговоре, конкретных вопросах.
– Скажите, а мадам Миркин еще тут?
И сразу тайна, засекреченность. Продавщица уходит в глубь магазина шушукаться с девушкой, у которой фиолетовые глаза и украшения на шее вроде как из металлической проволоки.
– Она только что ушла, мсье.
– Вы не знаете, куда именно?
– Нет, мсье… Должно быть, в снэк-бар[2]2
Закусочная (англ.).
[Закрыть].
– Одна?
– Да, мсье.
Пришел в снэк. Сплошные головы. Я замечаю Линьера, который перекусывает наскоро. Он занимается рекламой. Я пожимаю ему руку.
– Мою жену не видел?
– Она что-то пила тут, каких-нибудь пять минут назад.
– Тип, который был с ней, – ты его знаешь?
Наивный, он попадается на крючок.
– Нет.
– Высокий брюнет, худощавый?
– Нет, он скорее низенького роста. Волнистые волосы, что-то восточное.
– А? Да, понял.
Я ничего не понял. Но знаю, что играю в дешевой бульварной комедии. Мужчина, о котором идет разговор, не Мериль. Тогда кто? Клиент? Кто-нибудь из дирекции? Некий приятель?.. Или же тот, кого я ищу? Линьер указывает мне на стул напротив.
– Ты что-нибудь закажешь?
– Спасибо, нет.
Я напускаю на себя вид человека, страшно занятого, хотя в общем-то жизнь ему улыбается.
– Я их разыщу – они где-нибудь поблизости. Пока, старина.
Теперь мне не остается ничего иного, как шнырять вокруг, с роем вопросов в голове, которые донимают меня, словно мухи. Я перехожу из ресторана в ресторан. Застреваю в потоке посетителей, рассматривая каждое лицо, каждый силуэт. Я всем мешаю. Я намеренно подвергаю себя пытке. Но впустую. Должно быть, он увез ее куда-нибудь в другое место. Я возвращаюсь на Елисейские поля, продолжая рыскать глазами, хотя уже убедился, что все мои поиски напрасны, и оседаю на террасе кафе.
Повсюду парочки. В полдень Париж – город парочек. Я начинаю постигать всю глубину трагедии – разрыв между нами свершился. Голова моя уже об этом знала, но еще не знали все те душевные струны, которые дрожали при имени Матильды. Именно тут, за кружкой пива, глядя на окружающую меня толпу, я отчетливо осознал, что же со мной происходит. Есть больные, смертельно пострадавшие при катастрофе, они долгое время находятся в коме, и о них врачи говорят: «Они мертвы, хотя сердце еще бьется». Я нахожусь в коме. Но моя любовь еще пульсирует. И эти последние пульсации… Я чувствую себя ужасно. Мое состояние смахивает на удушье и тошноту. Пот увлажняет мне поясницу. У меня уже нет сил встать. Я продолжаю сидеть, не двигаясь и даже не думая, как медуза или морская звезда, выброшенная волной на берег.
Тем не менее в два часа я привожу свой разбитый костяк в движение. Я слоняюсь или, скорее, дрейфую мимо магазинчиков, потому что идти мне некуда. Спустя долгое время я снова оказываюсь перед магазином Мериля. Я захожу.
– Мадам Миркин здесь, – сообщает мне продавщица. – Вы хотите ее видеть?
И тут я испытываю такой прилив радости и света, что не в состоянии говорить. Я отрицательно мотаю головой. И ухожу очень быстрым шагом. Продавщица должна принять меня за чокнутого. Но это мне совершенно безразлично. Мне все безразлично теперь, когда я уже знаю, где Матильда. Как будто ко мне возвращается чувство ориентации. Я уже не ощущаю себя заблудившимся в темном лесу. Матильда здесь. Я без труда нахожу дорогу, которая приведет меня на радиостудию. А сегодня вечером наши пути опять сойдутся в одной точке. Я сожму ее в объятиях. Я спасен до завтрашнего дня. Спасибо тебе, Господи!.. Я твержу «спасибо тебе, Господи», как магическую формулу. Эти слова – «сезам» для отчаявшихся. Они открывают дверь в неопределенное будущее. Но, по крайней мере, туда можно войти и двигаться дальше. И раз уж я знаю, где Матильда, то у меня достанет мужества прикончить ее любовника.
Работа на студии начинается – однообразная, отупляющая. Я произношу фразы, смысл которых до меня не доходит.
– Хоть немного убедительности, – ворчит Бланшар, радиопостановщик. – Ведь в этот момент ты плывешь к танкеру…
И в самом деле! Я – водолаз. И только что заложил взрывной заряд в борт танкера. Я произношу целую тираду, плавая в веселом шуме пузырьков. Полный идиотизм! Но зато будут деньги на Мерлена. Я плаваю. Произношу текст, не спуская глаз с оператора за стеклом, но мысли мои далеко. Хватит ли еще этих денег на оплату Мерлена? Сколько может запросить частный детектив за слежку, которая наверняка продлится несколько дней? Четыреста франков? Пятьсот? Мой монолог закончен. Танкер пойдет ко дну.
– Достаточно, – решает Бланшар. – Не могу сказать, что сегодня ты был в лучшей форме. К счастью, шумовое оформление не подвело.
Меня сменяет Дерем. Он играет старика, мозг операции. У него красивый низкий голос; он выдает банальности с мрачной страстью. Я ухожу на цыпочках. Четыре часа. В коридоре я сталкиваюсь с Аллари.
– Ах! Миркин, у меня есть для тебя работенка, если ты свободен на будущей неделе.
– А что такое?
– Небольшая роль в детективном сериале.
– Сколько дней?
– Три-четыре. Ты умираешь почти в самом начале. В моих сериях русские недолговечны!
Разумеется, я соглашаюсь. Я прохожу через буфет, где в любой час дня и ночи лохматые личности жуют сандвичи. Я съедаю два вчерашних рогалика с привкусом прогорклого масла. Мерлен живет довольно далеко, в предместье Пуасоньер. Я безмятежно прикидываю свои пересадки в метро. Тревога меня покинула. Я чувствую себя пациентом, давшим согласие на операцию.
Дом не производит благоприятного впечатления. Прихожая также. Здесь скопилось слишком много тайных страданий. Мерлен распахивает передо мной дверь своего кабинета. Он толстый; отвислые щеки загораживают воротничок. У него редкие волосы, но кустистые брови. И глаза! Глаза усталые, с немного отсутствующим взглядом, не голубые, не серые, а туманные и не слишком обнадеживающие. Ему лет пятьдесят, как и его костюму, мебели, обоям. От него пахнет табаком, и он шумно дышит.
– Присаживайтесь.
Сам он садится во вращающееся кресло. Повсюду зеленые папки, как в налоговой инспекции маленького городка. Он угощает меня сигарой, подталкивает ко мне бензиновую зажигалку.
– Мсье Миркин… Серж…
Он старательно выводит данные на карточке зеленого цвета.
– Возраст… профессия… домашний адрес… женат, разумеется… Итак, мсье Миркин, я слушаю вас.
Глава 3
Я и не подозревал, что это будет так мучительно. С чего начать? Следует ли все рассказать ему о наших интимных отношениях? Раздеть Матильду догола перед носом у этого толстяка? Мерлен пришел мне на помощь.
– Ваша жена вам изменяет?
– Да… я так думаю… У меня такое впечатление… Словом, это больше чем впечатление. Но я не знаю с кем.
– У вас есть доказательства?
– Ну, во-первых… моя жена очень красива…
– Мне потребуется фотография.
Он протянул тяжелую руку с пухлыми пальцами. На безымянном – очень широкое обручальное кольцо, какие носили прежде. Я дал ему фотографию, которой ужасно дорожил. Я сфотографировал Матильду в Булонском лесу, когда мы катались на лодке. Она, смеясь, глядела прямо в объектив. В тот день в ней было что-то живое, волнующее и вместе с тем неотразимо милое… красивое прирученное животное, игривое, слегка диковатое. Мерлен смотрел оценивающе, и вокруг его глаз собрались морщины, как гармошка фотоаппарата «Кодак». Я все сильнее сжимал кулаки – на мой взгляд, изучение снимка слишком затянулось.
– Весьма привлекательна, – наконец изрек Мерлен.
Именно это слово было способно причинить мне острейшую боль. Я хотел отнять у него снимок, но он прижал его к груди жестом игрока, который приберегает лучшую карту для последнего хода.
– Я вынужден оставить фотографию у себя… О! Временно… до окончания расследования.
– Берегите ее!
– Полноте!
Он посмотрел на меня, как учитель на самого бестолкового ученика в классе.
– Мой агент умеет обращаться с такими вещами, – продолжал он. – Итак, у вас есть доказательства?..
Я как в воду бросился – стал рассказывать ему все: про наши первые ссоры, постоянную нужду в деньгах, тщеславие Матильды. Он нетерпеливо отмахнулся от моих слов.
– Это все не считается, – сказал он. – Пока что я вижу лишь начало разногласий, которые проистекают из-за того, что ваша жена зарабатывает больше вас и немножко опьянена успехом. В сущности, ну сколько она может зарабатывать в месяц? Три тысячи? Больше? Меньше? Если больше, меня бы это удивило… У вас с ней общий счет?
– Нет.
– Сколько времени вы женаты?
– Два года.
– Два года?
Похоже, он вкушал эту цифру, задумчиво ее пережевывал, в то время как его глаза задержались на моем не слишком свежем вельветовом костюме.
– Далее?
– Ну что ж, еще эпизод с поездкой в Морет…
Я объяснил ему про показания счетчика километража. Похоже, это его позабавило.
– Разумеется, – допустил он, – это можно принять в качестве довода. Но у вас еще нет того, что называется доказательством… неопровержимым доказательством, каким могло бы явиться, к примеру, письмо.
Он чувствовал, что есть и нечто более интимное, более смачное, и хотел об этом услышать. И я рассказал ему про ожог, но так тихо, что он наклонился над письменным столом, чтобы расслышать. Он со знанием дела несколько раз покачал головой.
– Из вас выйдет превосходный детектив, мсье Миркин. Вот хоть и маленькая деталь, но весьма многозначительная.
– На сей раз вы мне верите?
– Да. Но вы не подозреваете никого персонально?
– Я подозреваю всех мужчин, которые к ней приближаются. А их так много! У нее такие обширные знакомства! Мне известно, что в полдень она встречалась с типом восточной наружности. Кто он такой?.. Не могу сказать. За ней придется следить целый день, не выпуская из виду. Вот поэтому я и обратился к вам.
– Догадывается ли она о чем-нибудь?
– О-о! Наверняка. Она прекрасно видит, что я несчастен и пытаюсь что-либо разузнать.
– Последний вопрос. Каковы ваши намерения?
– Развод, – ответил я. – Покончить с этим раз и навсегда. Жизнь, какую я веду, стала невыносимой.
– Адрес ее работодателя?
– Улица Пьера Шаррона, двенадцать.
Своим крупным жирным почерком он занес в карточку и этот адрес.
– Марка машины?
– «Симка-1300», белого цвета.
– Номер?
Я сообщил ему и номер, а также наш домашний адрес.
– Само собой, мой агент установит за вашей женой слежку уже с завтрашнего утра. Однако сомневаюсь, что его первые отчеты смогут внести ясность. К сожалению, такие дела продвигаются не так быстро, как хотелось бы. Объявите своей жене, что на следующей неделе вы будете очень заняты, и особенно… скажем, в понедельник и пятницу. Уточните, что в эти дни вы задержитесь с девяти утра до восьми вечера, к примеру на студии, поскольку у вас запись на радио.
– Нет ничего проще!
– Когда она почувствует, что у нее развязаны руки, она неизбежно совершит опрометчивый шаг, который и наведет нас на след. Вы согласны? Что касается оплаты, скажем, вы дадите мне авансом пятьсот франков. Позже я представлю вам ведомость с указанием всех расходов. Считайте, каждый день обойдется в пятьдесят франков… Если дело пойдет быстро, это составит всего где-то тысячу – тысячу двести франков… Так что заходите.
Я выписал чек и положил ему на письменный стол. Он до него не дотронулся, будто денежный вопрос его не волновал. Скрепив заполненную карточку и фотографию канцелярской скрепкой, он сунул их в конверт, на котором написал фломастером печатными буквами: «Дело Миркина». Потом долго, с наигранной сердечностью, пожимал мне руку. У дверей я обернулся… В этом грязном кабинете я оставлял раненый призрак Матильды. Прости, Матильда! Ведь я так хотел, чтобы…
В приемной находились две женщины. Я быстро прошел мимо, сделав вид, что почесываю лоб, чтобы скрыть от них лицо. Затем остановился в первом попавшемся на моем пути баре, решив выпить что придется… кажется, это было белое вино. Там сидели каменщики, они пили аперитив. Я не спешил вернуться домой и встретиться с Матильдой. Зачем? Чтобы лгать ей, в свою очередь? Но не поселиться же мне в отеле до конца слежки! Под каким предлогом? И на какие шиши? Я вернулся к восьми. Матильда хлопотала на кухне. Она готовила бутерброды. Еще одна деталь, о которой я позабыл поставить в известность Мерлена. В те редкие вечера, когда мы ужинали дома, это всегда была легкая закуска, всухомятку. Матильда ела, не присаживаясь к столу, приходила, уходила, клала свой хлеб куда попало. Никогда нормального ужина – вдвоем, в спокойной обстановке, не на бегу. Нередко она даже ограничивалась сухарем, листком салата, так как берегла фигуру. Единственное место, где мы встречались по-настоящему, была постель.
– Не очень устал? – спросила она.
– Очень. Просто с ног валюсь.
– Клер сказала мне, что ты заходил в магазин.
– Я проходил мимо. Мое свидание не состоялось в последний момент. Так что я мог бы повести тебя обедать.
– Я не смогла бы, мой бедный цыпленочек. Агопян, один из наших клиентов, пригласил нас – Жан-Мишеля и меня. Жан-Мишель присоединился к нам уже в ресторане.
– Жаль!
В холодильнике – лишь бутылка молока да кусок колбасы. Странный ужин!
– Кстати, – сказал я, – на следующей неделе мы совсем не увидимся. Я абонирован для новой передачи… детективная история.
– И надолго?
– Не меньше недели и на полный день. Ты не считаешь, что мы ведем сумасшедший образ жизни?
Она подошла и обняла меня за плечи.
– Еще несколько лет. А потом увидишь, Серджо.
Я слушал ее, как скрипичный мастер слушает скрипку. В ее голосе прозвучала нота подлинной нежности.
– Ты меня еще чуточку любишь?
– Глупыш!
В эту ночь она любила меня так страстно, что я чуть было ей во всем не признался. Но, возможно, этого-то она и ждала. Она была слишком чуткой, чтобы не уловить, что я что-то от нее скрываю. Несколько дней мы как бы заново переживали медовый месяц, по крайней мере его видимость, потому что уже не обманывались – ни один, ни другой. Между ласками мы строили планы, или, скорее, она строила их за нас обоих.
– Если чуточку повезет, – говорила она, – я могла бы занять важное место в деле Жан-Мишеля. И поскольку он тщеславен и пользуется финансовой поддержкой группы Гаравана, я не теряю надежды зарабатывать столько, сколько манекенщица… А тебя, в конце концов, заметит какой-нибудь продюсер… Знаешь, я вижу тебя в роли Мишеля Строгова[3]3
Герой одноименного романа Жюля Верна.
[Закрыть]… или Раскольникова!
Никогда еще мы не жили с таким самозабвением. И никогда еще так зорко не подстерегали один другого. Ожог начал подживать. Но тревога не утихала. В понедельник утром, когда мы расстались, я был, похоже, так бледен, что она испугалась, потому что спросила:
– А ты не заболел? Тебе надо бы показаться врачу. С некоторых пор меня беспокоит твое состояние.
Я удержал ее в объятиях. Как же мне хотелось послать Мерлена к чертям! День оказался для меня сущей пыткой. Как всегда, роль, отведенная мне в новом сериале, оказалась ерундовой. Погода стояла предгрозовая, дышалось тяжело. А где она, моя Матильда? Я предупредил, что освобожусь поздно. И воображал себе ее с другим. Повел ли он ее в отель? Или же у него была холостяцкая квартира? Когда я вышел из студии, небо над Сеной свело судорогой и вдалеке громыхал гром. Я выдохся. Мне не продержаться целую неделю! К счастью, дождь обрушился разом. Я укрылся в кафе, где пережидал более двух часов, потягивая мятный ликер. Прежде чем подняться к себе, воспользовавшись прояснением, я поискал среди машин, выстроившихся в ряд, Матильдину «симку». И нашел ее, наполовину заехавшую на «зебру». Счетчик километража прибавил 26 километров с момента моей последней проверки. 26 километров за пять дней – да это же сущие пустяки! Что, возможно, не помешает Матильде рассказывать мне басни о своей поездке в Морет. Но мгновение спустя она, наоборот, стала объяснять мне, почему не двинулась с места.
– Я побоялась, как бы меня не застигла гроза. И позвонила папе по телефону.
– Как он поживает?
– Да так себе. Такая погода не для него, разумеется. Поеду проведать его в четверг.
– Лучше поезжай в пятницу. Я проторчу на студии целый день.
Значит, мои опасения были необоснованны. Но после первой радостной реакции я был вынужден признать, что Матильда прекрасно могла назначить свидание и в Париже – в таком случае алиби в виде поездки к отцу ей абсолютно не требовалось. И меня снова начали одолевать сомнения. Я принял успокоительную таблетку, чтобы заснуть, и назавтра, едва дверь за Матильдой закрылась, позвонил Мерлену.
– Успокойтесь, – сказал он. – Мы делаем все необходимое.
– Но скажите мне только, где моя жена была вчера. Я знаю, что она не покидала Париж. Я установил это по счетчику ее машины.
– Вот и ошибаетесь, дорогой мсье. В полдень она находилась в Ла-Рош-Гюйоне.
– Что?.. Не могла же она, однако, подделать показания счетчика?
– Нет. Она поехала туда на голубой малолитражке.
– Черт побери! Но с кем?
– Вот это мы вскоре узнаем. Прошу вас, мсье Миркин, наберитесь терпения. Как видите, дело продвигается успешно.
Он повесил трубку. В Ла-Рош-Гюйоне! Разумеется, это ли не идеальное место для любовного свидания?.. На берегу Сены, скалы, замок… Меня трясло от бешенства. Измена Матильды перестала быть гипотезой, чем-то абстрактным, что силой воображения можно строить и разрушать. Она зафиксирована как факт, получила подтверждение. Я достал из папки для бумаг револьвер и начал упражняться с ним, чтобы набить руку. Оружие не очень тяжелое, рукоятка легко умещалась в ладони. Мужчине с малолитражкой осталось уже недолго смеяться надо мной. Я положил револьвер на прежнее место. Как и накануне, я отсутствовал весь день. Я жил словно в тумане, как под действием наркотика. Мир вокруг меня, казалось, состоял из светящихся пятен – витрин, афиш, лиц, в ушах непрерывно шумело что-то вроде морского прибоя. Я неплохо выдержал два дня, в течение которых не сказал Матильде почти ни слова.
– Что с тобой? – допытывалась она. У нее даже хватило наглости спросить:
– Ну что я тебе такого сделала?
– Ничего. Просто я сейчас много работаю.
Впрочем, это была сущая правда. Я играл с полной отдачей, чтобы довести себя до изнеможения. В четверг я опять позвонил Мерлену.
– Ничего нового, – сказал он. – Не надо нервничать.
– А как насчет малолитражки…
– Мы вернемся к этому разговору в субботу, когда, надеюсь, будем располагать почти что всеми данными.
– Ну как, по-вашему, у нее есть любовник?
– Очень похоже на то. До субботы, мсье Миркин. Вам удобно около двенадцати?
Я перестал есть. Не спал без снотворного. Руки временами противно дрожали. И я не мог больше смотреть на Матильду, не думая о Ла-Рош-Гюйоне, об их спальне. Наверняка они завтракают в постели. Впрочем, нет, поскольку они там не ночуют. Я уже не знал, что и думать. Я был на грани нервного срыва.
– Так, значит, завтра я еду повидать папу, – сказала Матильда.
Я не сдержал ухмылки.
– Тебе это неприятно?
– Вовсе нет! – вскричал я. – Поезжай! Можешь ездить сколько твоей душе угодно. Ему повезло, что у него такая преданная дочь, как ты.
Матильда расплакалась. Шлюха! Я еще не знал за ней этого таланта – вызывать слезы по желанию. Я принял такую дозу снотворного, какой можно убить быка, а когда проснулся назавтра, она уже уехала. Попутного ветра! У меня кружилась голова. Я попытался выпить кофе. Меня чуть не стошнило. Я не понимал, куда она клонит. Если я ей надоел, то почему она не требует развода? Может, она боится? Однако она должна подумать и о том, что рано или поздно правда выплывет наружу. Значит?..
Я позвонил на студию и сказал, что заболел. В какой-то миг у меня промелькнуло искушение сесть в машину и поехать в Ла-Рош-Гюйон. Но что я буду там делать?.. Самым мудрым было предоставить агенту Мерлена действовать спокойно. Я вышел из дому и отправился бродить по улицам. На вокзале Монпарнас я сжевал бутерброд. Вполне возможно, что в этот самый момент Матильда садится за стол какой-нибудь гостиницы на берегу Сены. Я представлял себе, как она смеется, открывая свои зубки чревоугодницы: «Что будем есть?»
В возбуждении она способна проглотить самую калорийную пищу, а потом два дня поститься. Этот подонок, сидя напротив, не сводит с нее глаз, как вороватый кот. А сверху сияет голубое небо, воспеваемое в романсах. Летние женские платья едва прикрывали тело. Даже воздух в Париже был хмельным. Я шел, сам не зная куда. Наверное, я походил на тех одиноких стариков, что бродят по улицам без цели с пустой хозяйственной сумкой в руке и разговаривают сами с собой. Зимой есть надежда на приближающийся вечер. Но эти июньские дни блистали победным светом допоздна. Время от времени я делал над собой усилие и думал: «Она раздевается. Она курит в постели, ожидая его». Или же, двумя улицами дальше: «Вот теперь они занимаются любовью». Легкий шорох листьев на бульваре. Я оперся о дерево. Мои веки увлажнил пот, который был соленее слез. Я дышал через силу. Икры ног дрожали, как у скалолаза, который вот-вот сорвется. Я решил присесть на террасе кафе.
– Мсье плохо себя чувствует? – спросил официант.
– Это от жары. Дайте-ка мне кружку пива и аспирин.
Гудение в голове уменьшилось. Мало-помалу животное умиротворение растеклось по всем членам, потом глаза застлала сонливость. Я почувствовал себя намного лучше. Я находился далеко. Один. Что такое любовь, если хорошенько поразмыслить? Я искал ответа, но тщетно. Для него потребовались бы слова, много слов, а молчание так приятно.
Неужели я уснул? Тень внезапно расширилась. Она достигла середины мостовой. Я чувствовал себя лучше. «Они пьют последний стакан перед возвращением в Париж. Я тоже пью. Мы пьем все вместе, как добрые друзья. В конце концов, почему бы нам и не делить одну женщину?» Я расплачиваюсь и снова пускаюсь в путь. Самое трудное позади. Но мне не хватает мужества на то, чтобы подняться к себе, на то, чтобы притворяться… Если она заговорит о своем отце, я залеплю ей пощечину. У нее будет время предупредить другого, а ведь именно этот другой мне и нужен!
Я позвонил в полвосьмого. Она уже вернулась. Я в двух словах сообщил, что приеду поздно, возможно, после полуночи. И снова принялся бродить, на этот раз по набережной Сены, потому что свежесть, исходящая от реки, действовала на меня благотворно. Я снова играл в тайные игры своего детства… Например, я – бутылка, брошенная в море. Я плыву себе по воле волн, тону в водовороте, опускаясь до самого черного дна океана, а потом разом всплываю на поверхность. Тут за мной наблюдает птица. Но того послания, какое я несу с собой, никто никогда не прочтет.
Это был один из тех вечеров, какие я любил, весь прочерченный красными линиями габаритных огней, и, если бы машины не создавали такого шума, можно было бы расслышать крики стрижей. Я сел на скамейку, откуда виднелись башни собора Парижской Богоматери, окрашенные в волнующие полутона. А потом пришла ночь, которая бередила сердце. И спустя долгое время час настал. У меня заболели ноги, и я медленным шагом кратчайшим путем вернулся к себе домой.
Матильда спала. Я потихоньку разделся и скользнул под одеяло рядом с ней. Ее тело внушало мне ужас. Я мгновенно провалился в тяжелый сон, который меня отпустил, когда за окном уже сверкал день. Когда я встал, квартира была пуста, но Матильда перед уходом вывела губной помадой на зеркале в ванной: «Пока. Я тебя люблю». Я попытался стереть надпись с размаху губкой. Но получилась алая мазня, кровавая пелена, сквозь которую проглядывало мое перекошенное лицо… Первая картина моего преступления. Я снова вскипел от гнева. Залпом выпил свой кофе и, наскоро приняв душ, направился к Мерлену. Наконец-то я узнаю правду.
Три четверти часа спустя я предстал перед ним в его кабинете, где пахло стылым табаком.
– Я собрал более чем достаточную информацию, – сказал Мерлен. – Вот она.
Его ладонь прижимала машинописные листки.
– Я кратко изложу вам отчет своего агента. Итак, в понедельник утром ваша жена села в машину и поехала на стоянку на площади Инвалидов. Затем она встретилась с мужчиной, который ждал ее в голубой малолитражке, припаркованной там же.
– Кто он?
– Все в свое время! В нашей профессии узнать все с первого захода невозможно. Я еще не знаю имени этого человека. Но скоро узнаю. Однако могу вам сообщить уже сейчас, что речь идет о мужчине лет тридцати, брюнете с пышной шевелюрой, очень элегантном… Машина поехала на большой скорости и остановилась в Ла-Рош-Гюйоне, где наша парочка пообедала в ресторане «Золотая рыбка», прямо напротив замка, если вы представляете себе это место. Часа в два они опять сели в машину и проехали около километра в сторону Отроша. Мужчина открыл ворота в усадьбу слева, сразу же за перекрестком. На дощечке надпись: «Глицинии». С дороги видны парк и крыша просторной виллы, другой стороной выходящей к Сене. Парочка уехала оттуда в пять тридцать. На стоянке ваша жена пересела в свою машину и прямиком вернулась к себе домой. Погодите… я предвижу ваш вопрос: номер этой малолитражки. Так вот, это номер 1189 – FV75. У меня там в префектуре друг; к сожалению, ближайшие несколько дней его не будет. Мы узнаем у него, кто хозяин этой машины. Чуточку терпения… Я продолжаю. Вторник, среда, четверг – ничего примечательного. Ваша жена ходила за покупками, здесь подробный отчет о ее перемещениях… Ничего интересного… Но вот вчера…
– Она собиралась проведать своего отца.
– То-то и оно! Сценарий понедельника повторился один к одному… Парковка у Инвалидов… автострада… Мант… Ла-Рош-Гюйон… «Золотая рыбка»… Затем вилла «Глицинии». Но тут мой агент, желая побольше узнать о поместье… обошел его кругом и умудрился, вскарабкавшись по стене со стороны Сены, сфотографировать виллу… Более того, с помощью телеобъектива ему удалось сделать вот этот снимок.
Мерлен пододвинул ко мне чуть выгнутый глянцевый прямоугольник, и тут мое сердце остановилось. Я увидел Матильду на балконе, завернутую в купальный халат, распахнутый на груди. Явно надетый на голое тело. Она курила и, повернув голову, похоже, разговаривала с кем-то, кто находился в спальне.
– Комментарии излишни, не так ли? – спросил Мерлен. – Вы сможете развестись с ней, когда пожелаете.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?