Текст книги "Путешествия Лейлы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/puteshestviya-leyly-295237.jpg)
Автор книги: Дания Жанси
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
![](i_001.jpg)
Дания Жанси
Путешествия Лейлы
© Жанси Д., 2024
© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2024
Часть I. Мир
![](i_002.png)
Глава 1
Как тут странно и неудобно, в этой клинике. Но и легко, как никогда …
«Не волнуйся, Лейла, не волнуйся» – она боится этой фразы. Потому что в каждом тихом, нежном здесь-и-сейчас все же таится липкая паутина сомнений. И что они заладили свое: «Не волнуйся, Лейла». Будто если не волноваться, все неровности тут же сгладятся. Только мысли позитивно, заботься о себе, заботься о других. Со всем соглашайся.
Может, с ней все же что-то не в порядке? Может, поэтому лоскутки настоящего так часто расходятся с треском. Может, может … Может, все пошло не так с трагедии в Довиле. После очередного ее обморока.
Трагедия.
Для Лейлы это слово давно утратило форму и вкус, слишком часто его повторяли: на работе, пресс-конференциях, встречах с семьями погибших. Внутри она, трагедия, долго еще жила неназванной, глубоко личной. Просто затасканное слово отношения к ней больше не имело.
Грузовик на набережной. Фарс, нелепица. Показ круизной коллекции ее модного дома, того, на который она работает. Работала. Муляжи белых лилий и роз вдоль подиума, из них торчат малиновые рапиры женских шпилек, все огромное или, говоря словами пресс-релиза, экзальтированное. Тема показа отражает ценности бренда – память о корнях и открытость миру. А также посыл новой коллекции – празднование уязвимости в мужчинах и утонченной силы в женщинах. Показы идут уже пару дней, и вот шоу для Лейлиной группы редакторов и «лидеров мнений». Наконец-то, последние сутки Лейла только и делала, что решала их проблемы: в таких поездках подопечные всегда становятся как дети. Гости заполнили ряды и проходы, набережную облепили зеваки. И началось. Яркий свет, дым, труппа карликов в корпоративных цветах, белом и малиновом, танцует брейк-данс. На подиум выходят модели. Разумеется, самая капризная блогерша из группы опоздала, не увидела стул со своим именем. Окей, где коллеги из Парижа и стул? Нашли. Вот только все наладилось, только Лейла выдохнула … И началось …
Сперва приглушенные крики с разных сторон, как в кинотеатре с объемным звуком. Лейла подумала еще: такого не было в сценарии, она же читала его в самолете. Потом увидела смуглую итальянку с полными солнца кудрями. Та округлила глаза, рот – крика не было слышно, Лейла просто его видела, ощущала. Волна паники прошла от девушки к Лейле и дальше до неба, до края горизонта. Голосили теперь ясно и громко. Все еще играла фоновая музыка, модели вышагивали по подиуму. Неужели и это – часть плана? Мировая какофония становилась ближе и ближе, цеплялась угловатыми звуками и вспышками, накрывала все. Люди бежали куда-то, и Лейла тоже.
Только потом, спустя вечность, послышались сирены и хлопки. Рядом оказалась та самая блогерша, и Лейла повторяла ей снова и снова: не паникуй, все хорошо, не паникуй, все хорошо, не паникуй, все хорошо. Искала сообщения в рабочих чатах, телефон не слушался подушечек пальцев, не открывал сразу что надо. «На шоу ворвались грузовики с неизвестными». «Террористов обезвредили». «Исламские радикалы». Так потом говорили в новостях. Лейла и ее коллеги долго еще повторяли одни и те же слова – ключевые месседжи – журналистам и родным погибших. Слова о трагедии. Это стало новой работой. При каждом повторении душа готова была обжечься. Но слова эти только холодили, как большие замороженные рыбины, от которых немеют пальцы.
«Терроризм не имеет национальности и религии» – так звучал один из таких месседжей. Может, поэтому, несмотря на арабское имя, общаться с родными погибших от имени компании часто отправляли ее. Ничего не объясняли, говорили только: можешь отказаться в любой момент. Но впервые за много лет Лейла знала, что делает что-то нужное. Не переписывает, как из года в год, пресс-релизы о дерзких экспериментах и открытиях в новых коллекциях, не работает живой вешалкой одежды для блогеров и редакторов. После разговоров с ней этим родственникам становилось хотя бы немного легче, и она чувствовала свою нужность, настоящесть.
Лейла тогда много времени провела в Центре заботы о близких в Довиле. Туда приходили и звонили люди, чьи родные были на шоу и пропали. Заботу о близких организовал «мировой лидер в управлении бедствиями», чей промысел – большие трагедии в разных странах, клиенты – крупные компании и правительства, а стоимость услуг – ох. Почти все, кто работал в этом центре, были добровольцами из сытых благополучных стран, откуда часто ездят поспасать мир во время отпуска или на пенсии. Каждый день сотрудники не высыпались, сидели на месте с раннего утра до вечера, не важно, зашел ли сегодня в центр хотя бы один родственник или нет. Каждый день долго и с шумом выбирали ланч с доставкой. Каждый день их вытянутый и почти прозрачный директор, точно не доброволец, подолгу распинал такую же субтильную коллегу. Особенно разозлился, когда та вставила в отчет цифры с сайта главного конкурента, другого мирового лидера в управлении бедами.
Сотрудники центра праздновали день рождения этого директора в ресторане гостиницы, где и жили. Задорная белоруска-администратор устроила конкурс с визгами и лопанием шариков между ног, именинник вспоминал, как год назад отмечал свой день тоже во Франции, недалеко, на месте авиакатастрофы, а за год до того на взрыве молла в Кении. В том же ресторане они и без того ужинали вместе каждый вечер: в свободное время рекомендовалось не уходить далеко и не привлекать к себе внимания.
Но и этот центр, и странный праздник тоже вписывались еще в Лейлины рамки, хотя так и норовили вылезти за них. Невыносимо стало потом, когда в головном офисе все улеглось и вернулось в свою колею. А ведь ненадолго почти все стали настоящими, старались изо всех сил помогать друг другу и пострадавшим. И вот снова начали фальшивить, притворяться, ждать того же и от нее. Лейла сбегала в путешествия, книги. Решилась наконец на фэтграфтинг: когда твой жир берут из одной части тела и вкачивают в другую. Она хотела убрать бедра и добавить грудь, списалась даже с клиникой в Таиланде, вот-вот должна была туда полететь. Кто-то ушел во фриланс. А один коллега родом из Туркменистана купил красный «Порше» в кредит на несколько лет. Жизнь коротка и конечна.
* * *
Мир запросто мог сдвинуться и раньше, еще до показа, когда Лейла бродила по транзитному Сингапуру, голодная и злая. Весь перелет не кормили толком. В бизнес-классе одной из лучших авиакомпаний и партнера их показа в Довиле не нашлось второго овощного салата вместо блюда с запретными тогда углеводами. Двадцать часов из Новой Зеландии в Сингапур, пересадка в Австралии, где еду нельзя провозить даже транзитом. Еще и посадили в проходе, почти у эконома, с надменной улыбочкой спросили, умеет ли пользоваться креслом. Как будто очевидно, что Лейла не такая, как другие пассажиры здесь. Пусть и летела по служебному билету, который повысили до бизнеса только в последний момент. Сколько она уже перевидала этих кресел.
Лейла так ждала двадцать три транзитных часа в Сингапуре, так предвкушала. А пришлось долго ругаться в дорогом вроде бы ресторане, который рекомендовали все коллеги. Ее не хотели сажать одну за большие столы на террасе с видом на город, подсовывали дурацкий столик в закутке. Да она бы, может, заплатила там как за троих. Ох. И вот Лейла бродила по округе, искала и искала в трипэдвайзере другое место с хорошим видом и отзывами, не находила. Все раздражало, от голода тошнило, Лейла не спала почти сутки, много курила, а обычно почти не курила, пусть станет еще нестерпимее, пусть, и в какой-то момент … темнота, затем свет.
Пришла в себя на стуле уличной кафешки. Видела только небо, разные по цвету и форме верхушки небоскребов. Лейла и сама плыла там, высоко, пока не стала возвращаться, осознавать угрюмо, с безнадежностью, где она и кто. Не хотелось из хорошо знакомого нигде приходить обратно в себя, на соломенный стул, в мокрые теплые брюки. Что за бессилие перед телом, стыд, стоит на секунду потерять контроль. Просила помощи у компании молодых людей за соседним столиком. Только никто не откликнулся, как будто старались не замечать. Пришел официант, начал суетиться. «Nashatir, nashatir» – Лейла подносила пальцы к носу, изображала головокружение и вдох резкого запаха. Официант исчез надолго, потом вернулся зачем-то с серым хлебом и водой, застыл в послушной улыбке.
Тогда Лейла встала и пошла, ее гостиница была рядом. По пути искрился на солнце, журчал фонтан, и никогда еще не было в жизни такой радости и простоты. Яркий мир, Лейла в нем. У входа в гостиницу громко окликнул симпатичный высокий европеец или, как она позже узнала, бур из Южной Африки с корнями откуда-то из Европы. Да, точно, они летели вместе из Дубая в Стамбул несколько месяцев назад и проговорили весь полет, а по телефону он отвечал кому-то на немецком. Было в его улыбке и глазах что-то настоящее, бесхитростное, а еще он был так крепко, надежно сложен, хорошо одет.
В тот первый раз в аэропорту искал ее глазами на паспортном контроле: Лейла убежала в туалет сразу, как приземлились, и стояла в очереди позади, проверяла соцсети и почту после долгих часов полета, было не до живого общения. В другое время, в другом мире она бы приятно удивилась этой новой встрече в Сингапуре, поговорила с ним опять, оставила контакты. Но после обморока лишь помотала головой с улыбкой и побрела дальше к номеру, к кровати.
Добравшись до постели, открыла почту на смартфоне, отменила все брони и конференц-звонки на следующие два дня. Лежала без движения, без ускорения, без мыслей. Перекатывалась через пустоту и боль в голове, через слабость. Радовалась, что хотя бы сейчас можно просто лежать и смотреть на серую в тени штор стену, не надо ни к чему стремиться, не надо быть лучшей сразу во всем. Много раз потом думала: может это тогда, из обморока в Сингапуре, она и очнулась в другой реальности, как бы сотворила ее сама. И на злосчастный показ в Довиле она летела оттуда.
* * *
Или мир сдвинулся лет десять назад, когда Лейла окончательно оторвалась от земли, стала жить тут и там, в самолетах? Или совсем на днях, после другого обморока, в море, во время короткой остановки на Кипре по пути из Токио? Сколько их было: и перелетов, и обмороков. Скоро, уже скоро целый месяц никуда не лететь, целый месяц не путешествия даже, а неспешной жизни в Таиланде. Так много знакомых ездили туда на чекапы и пластику.
Душно, влажно, но Лейла обещала себе плавать или бегать каждый день. Особенно перед операцией, после которой на месяц-полтора придется исключить любые нагрузки … пришлось бы … Не поспав даже, поев только орехи с сухофруктами, спустилась к консьержу в гостинице, арендовала машину, поехала на ближайший пляж. Дикий, без людей. Как она устала от людей. Окунулась целиком, поплыла. Как всегда. Только в этот раз вода была теплая, маслянистая, она обволакивала неприятно, хотелось быстрее выйти. В сумерках и земля, и небо рябили волнами, или так виделось без очков. Лейла нащупала уже ногами песчаное дно и шла к берегу. Только бы дойти до травы и сесть, хотя бы до песка дойти. Видимо, не успела.
И она снова там, где нежность обнимает. О ней заботятся, она дома. В покое, любви, чреве матери. Надо просто расслабиться, отпустить. Нет ни времени, ни пространства: радость, счастье. Но что там было … море … трава … Лейла куда-то плывет, идет … а дальше? Что-то не бьется, не вяжется с этой идиллией. Что-то не так.
И начинаю: «Просыпайся, Лейла, просыпайся». Плыву куда-то, рвусь. «Отдайся безмятежности, не старайся, не сопоротивляйся. Нет. Просыпайся, Лейла, просыпайся». Пока не протискиваюсь, наконец, куда-то и не вырываюсь, не прихожу в себя. Со-пор-со-пор-сопор-ти-вле-ни-е.
Так она очнулась в этой клинике в первый раз, прибитая к постели, как после наркоза или ночного бреда. Тогда и появились белые сны.
Холодно, беззащитно, белым-бело. И не пошевелиться.
* * *
Каким он был, мир до белых снов? Размытым по причине и плохого зрения, и нелюбви к оптике. До вождения машины Лейла вовсе обходилась без очков или линз. С ними реальность становилась чрезмерной, наваливалась сразу: избыточная, искусственная. Вот зачем так подробно видеть вывески на обочине дороги или коллег в другом конце опенспейса, борьбу внутренних демонов ли, гормонов ли на лице шефини? Снять очки иногда было спасением. Очки или линзы, кроме как за рулем, Лейла надевала только на важные мероприятия и прогулки по новым городам или природным чудесам света. С волнением погружалась в высокое разрешение продуманного до мелочей мира, каждый раз ненадолго.
Без очков Лейла теряла в нюансах, не всегда читала между строк. Языковой барьер она давно преодолела, даже вышла за свои культурные рамки, но и в чужие загонять себя не стала. Вместе с выбранным отказом от зоркости это делало ее человеком особенным, с ограниченными социальными возможностями. Зато было легче охватить целый мир, удержать равновесие и самой не рассыпаться на кадры и картинки, без конца перескакивая из одной реальности в другую.
В мире Лейла ориентировалась как никто, но в какой-то момент потерялась и она. Вспоминала учебу в школе для золотомажорных детей небольшого российского городка. Тогда она еще не видела других стран и жила в бывшей коммуналке. Звонить одноклассницам можно было только от соседей: худенький сосед часто ворчал, мол, открыли тут переговорный пункт, а толстая, с резким селедочным запахом соседка шикала на мужа и лоснилась от улыбок Лейле. И все учительницы в школе умилялись: настоящая татарочка, кудрявая, опрятная.
Лейла рано узнала, о чем-то лучше молчать. Например, что папа из далекой восточной страны – волшебной, казалось в детстве. Помнила и налоговые рейды в полуподвальном офисе в Москве (беги, Лейла, беги, у тебя нет регистрации). Первую «младшую» должность в международной компании, работу по двенадцать часов в день, гречку с майонезным соусом всю неделю до зарплаты, потертую шубу, оставшуюся со школьных поволжских зим. Потом сытые, яркие годы в Лондоне и Дубае, командировки и путешествия по миру. Надоевшие приемы и ужины, концерты мировых звезд, матчи, презентации, пресс-конференции, показы.
В Дубае поначалу было невыносимо беззаботно, поверхностно. Все смеялись, обсуждали какую-то ерунду: сериалы, бранчи, бассейны. Со временем Лейла втянулась, стала ценить красоту всего осязаемого – в одежде, кулинарии, архитектуре, искусстве. Научилась легкости: легкости бегства от отношений, легкости пустоты, легкости мечтаний обо всем идеальном. И только то, что всегда ранило, чего-то и стоило: мысли о ее веселом стареющем Джонни, таком нетипичном англичанине. В скольких командировках Лейла начинала плакать, стоило остаться наедине с темнотой своего номера.
Oh my love is like a white, white wine
That perfectly goes with shrimps …
Дубай – и оазис в пустыне, и новый Вавилон – обещал стать долгожданным берегом для таких как она, для нее. Полукровок, заблудившихся в идентичности и мире, дорогостоящих специалистов непонятно уже и в чем. Но для Лейлы им так и не стал. Где угодно, когда угодно, при первой возможности она ныряла и плыла: в маленьком бассейне деловой гостиницы, в холодном осеннем озере, в ночном, уже тревожном море, в незнакомом океане у скалистого берега. И только там, в воде, Лейла не слушала лекций, вебинаров и аудиокниг, не висла в рабочей почте и соцсетях.
Мир всегда был понятней с экрана телефона: отлежавшаяся, очищенная от ненужного емкость жизни на фото и видео. Или в лентах соцсетей – смотри, именно такой была твоя жизнь до этого самого момента. А еще наглядней и по-настоящему все в чужих лентах, в чужой жизни. Что там сейчас, в этих сотнях и тысячах новых постов ее френдов … Пальцы давно перестали зудеть при мысли о смартфоне, Лейла оставила мечты еще раз подержать его в руках.
Пожалуй, она скучала только по морю, по временам, когда плавала подолгу на рассветах и закатах, даже без очков или линз видя сплетения друг в друге неба и волн. Каждый раз захлестывал восторг. Одновременно темно-синяя и алая, зеленоватая, розовая, оранжевая бесконечность. Здесь, в клинике, очки и не были нужны. В пределах комнаты она хорошо все видела, а горизонт пустыни и контуры здания за окном, если прищуриться и натянуть уголки глаз, почти не менялись.
* * *
И все же, когда именно реальность скукожилась, обернулась новой и непонятной? Борьба за мир одних против мира других, обиженные и обижающие в ответ, стены между странами, простыни переписок и цифровая вечность, пылесосы-шпионы. Категоричность зашкаливает, чрезмерность душит. Президенты в развлекательных шоу, за диджейским пультом и упряжкой животных. Все в поисках себя, даже искусственный интеллект придумывает новый язык, непонятный людям. Коллапс природы и финансов. Мир сдвинулся куда-то не туда. Может, просто нового стало слишком много, даже для Лейлы?
Глава 2
Первое воспоминание о клинике: проснулась в облаке темно-золотого. Тогда сквозь марево проступила сначала люстра с канделябрами и хрустальными серьгами, чуть позже – картина на коричневой стене, пятнистая абстракция. Тело Лейлы вытянуто на узкой кушетке с цветными кнопками по бокам. Удивило скорее нелепое сочетание обстановки и предметов. Что там делала она сама, Лейла и не задумалась тогда. В последние годы доводилось просыпаться в разных местах.
Толстая игла впивалась в левое запястье и тянулась прозрачным проводком к капельнице. Шею не повернуть из-за тугого воротника. В правых глазнице и виске зарождался, наполняя все вокруг, болезненный туман, а Лейла пробивалась сквозь него наружу. Не двигалось и не думалось, как всегда после обмороков.
Скоро зашла медсестра, быстрая филиппинка с послушной улыбкой, приподняла голову Лейлы, напоила водой. Появилась легкость, захотелось встать. Пусть с капельницей, но выйти за дверь. Узнать, что там. Лейла повернулась на бок, отталкиваясь от кушетки.
– Мэм, вставать не надо. Доктор сказал, сначала покушать надо. Но нельзя пока. Через два часа. – Медсестра пела на плохом английском, заглатывая слоги.
Лейла не привыкла слушать кого-то вне стен офиса, тем более работников сервиса, поэтому рывком поднялась и села. Белым-бело. И опять, опять, опять из состояния гармонии и тихой радости ее кто-то назойливо стал тянуть. Уже две медсестры. Лейла злилась, злилась, так злилась. Хотела даже ударить, но сил не было и на пару слов. Под ней потеплело, стало предательски мокро. Филиппинки приподняли Лейлу, быстро заменили простынь, переодели в сухую рубашку, исчезли. Лейла проваливалась куда-то много раз, просыпалась. Опять медсестры, подняли спинку кушетки, покормили безвкусными рыбой и картофелем.
По клеткам кожи, как по чешуе, рябила дрожь, но с ней появлялись и силы. В комнате снова одна медсестра, она одобрительно кивнула, и Лейла аккуратно, без резких движений села. Потом привстала, осторожно шагнула. Держась за стойку капельницы, покатила вперед. Мотнула головой в сторону двери: мол, выйди. Медсестра растерянно отошла и застыла, виновато улыбалась: не положено. Хорошо, Лейла может научиться кого-то не видеть. В офисе она так делала постоянно.
За окном на солнце блестело крыло того же здания, а за ним до самого горизонта стелились пески и редкая травка, как в степях Казахстана. Неестественно белая, покатая клиника снаружи напоминала дешевые пластмассовые виниры или поселения на Марсе из фильмов. На стене в комнате висел черный телевизор, Лейла вспомнила про медсестру и пантомимой изобразила, как включает экран. Та сразу достала из кармана пульт. По всем каналам – музыка и видео с природными стихиями. Лейла оставила водопад и что-то этническое, похожее на напевы Энии. Подошла к стене. Коричневые с золотым обои на ощупь как бархат, ворсинки под пальцами влажные, проседают.
Лейла толкнула дверь у телевизора и вошла, попала во вполне обычный светлый туалет. Смотрела на себя в зеркало: кирпичные круги вокруг глаз, такого же цвета ссадина на щеке. Растрепанная прическа, колтун волос. Медсестра в зеркале подалась вперед, и Лейла остановила ее жестом, не поворачиваясь. «Странно, вроде я уже давно не красила волосы», – разглядывала темные корни на голове и опухшие как от герпеса губы. Расстегнула халат: рыжие и бордовые гематомы, ссадины. Боли не было. Тело стало как бы наливаться слабостью, тошнотой. Странное, не свое тело. Лейла развернулась, медленно прошла обратно к кушетке, подталкивая капельницу и отмахиваясь от робкой медсестры.
Думать не хотелось. Мысли скользили по стенам куда-то туда, в пустыню. Лейла уснула.
* * *
Медсестры заходили время от времени, поили таблетками и растворами, кормили безвкусными кашами, овощами и чем-то белым, похожим на соевый сыр. Вынули наконец из запястья толстую иглу и укатили капельницу: «Можете гулять теперь».
И Лейла подолгу бродила по комнате, рассматривала степь или пустыню за окном, часто просто лежала без сил. От скуки давила по кнопкам на бортике кушетки. Подшучивала над собой: вот сейчас посыплется цветное конфетти. Или вид за окном изменится на берег океана, красные крыши или хмурые высотки города. Нет, из двери выскочит один из хороших знакомых, сколько их по всему миру. С чем-нибудь дурацким в руках вроде надувных шаров, он, смеясь, расскажет про очередную непонятную традицию, известную тут всем другим, розыгрыш, ха-ха.
Но кнопки ожидаемо вызвали медсестру. В дверь вошла одна из уже знакомых филиппинок, более грузная и низкая. «Мими», – было написано на бейджике.
– Да, мэм?
Лейла хотела уже объяснить, что не вызывала медсестру, но вспомнила про работу и маму. Надо бы им написать. Не терпелось узнать, что происходит в офисе и в мире, в какие еще пока незнакомые места занесло друзей, то есть знакомых. Предвкушая погружение в яркую сладость соцсетей, впервые соскучившись даже по потокам рабочих имейлов, спросила:
– У вас лайк … нет моего телефона?
– Нет, мэм.
– И где это я эт олл?
– Вы в клинике, мэм.
– В клинике где? – Лейла выделила последнее слово.
– В клинике, мэм.
«Тупые филиппинки, – думала она, полуприкрыв веки и с шумом выдыхая, – где их вообще набирают». Опять улыбнулась, на этот раз нарочито вежливо и неприятно:
– Ну а как я сюда попала?
– Вы спросите доктора, мэм, потом, – напевала филиппинка.
– Окей, – похоже, от медсестер здесь ничего дельного не узнаешь. – Ну а есть тут какой-нибудь планшет или лэптоп? Которые я могу поюзать пока. Есть здесь вайфай?
– Простите, мэм, я вас не понимаю.
«О господи, ну кого сюда набирают! Откуда она? Хоть бы тренинг какой дали по благам цивилизации …» Вспомнила, как на позапрошлой работе долго обсуждали дизайн наклеек для самолетов, чтобы на рейсах из совсем уж диких стран люди правильно пользовались унитазом.
– Ну, интернет, веб, вэвэвэ. И лэптоп, лайк компьютер …
– Нет, мэм, такого у нас, наверное, нет.
– Послушай, ты, – Лейла стала громко, медленно говорить по слогам, как с сумасшедшей или маленьким ребенком, – ИН-ТЕР-НЕТ, «ФЕЙС-БУК»[1]1
Социальная сеть, принадлежащая Meta, которая признана в РФ экстремистской организацией.
[Закрыть], ЛЭП-ТОП, – руками в воздухе открывала ноутбук, начинала на нем печатать.
– Простите, мэм. – Филиппинка казалась теперь еще более грузной и неповоротливой.
Внутри Лейла кричала от очевидного нежелания медсестры что-то делать и вместе с тем показной покорности.
– Окей, ну, может, позовешь тогда кого-нибудь из коллег?
– Да, мэм, нажмите еще раз на кнопку вызова, пожалуйста.
– Рилли … ну, ладно. Хотя почему я должна делать твою работу. – Лейла несколько раз с силой вдавила кнопку вызова.
Пришла вторая филиппинка, маленькая Лавли. Эта казалась расторопней, и с английским было получше.
– Да, мэм.
– Послушайте, ваша коллега, похоже, лайк не понимает меня.
– Извините, мэм.
– Мне нужен планшет, лэптоп или любой девайс с выходом в интернет, пожалуйста.
– Простите, мэм?
– Ох, ну что тут с вами со всеми?!
– Извините, мэм.
– Сириосли, ты меня не понимаешь или в чем вообще дело? – Злость, злость волной откуда-то снизу.
– Мэм, все будет хорошо. Вы должны отдыхать, мэм. Вам нельзя нервничать.
Ох, еще не хватало, чтобы ее поучали филиппинки.
– Давайте я принесу воду и витамины. Вы позже зададите вопросы доктору, мэм.
В голове крутилось разное. Но Лейла сдержалась, волна опустилась из груди и отошла. В конце концов, разговоры с этими двумя бесполезны. Она молча повернулась на правый бок и уткнулась в бортик кушетки, чтобы никого не видеть. Медсестры скоро ушли.
* * *
Вечером с филиппинками вошел упитанный блондин с застывшей улыбкой: «Добрый день, приветствую, ваш лечащий врач, доктор Альфредо, очень приятно». Лейла обрадовалась европейцу, хотя вслух обычно громко выступала против любой дискриминации.
Присев на кушетку, начала сыпать вопросами: где она, почему, что с ней, где доступ в интернет, какова стоимость лечения, сколько калорий в рационе, какие ей дают лекарства. Старалась выглядеть мило и в меру беспомощно. Доктор лишь мотнул головой издалека: «Все хорошо, милая, все хорошо, солнышко», продолжая деловито расспрашивать о чем-то медсестер. Подошел, внимательно осмотрел лицо, уши и рот Лейлы, оттянул воротник, прощупал шею. Его прозрачные глаза сахарились, как и улыбка. Медсестра развязала узелки на спине Лейлы, забрала рубашку, и врач долго осматривал ее голую. В комнату вошел темный сухощавый араб, тоже в белом, постоял где-то у двери и вышел. Лейла замерла, чувствуя себя морской свинкой или экспонатом на выставке: глупо, странно. Но не сопротивлялась, даже не пыталась что-то понять. Только ждала, когда все закончится и можно будет лечь.
– Как вас зовут? – прозвучало, как только медсестра опять надела на нее рубашку.
В голове Лейлы откуда-то возникло, что называть свое имя сейчас никак нельзя. Но и придумывать ничего не хотелось. Так и сидела молча, с усилием раздвигая уголки губ в улыбку, не уверенная, что получается.
– Где вы? Какой сейчас год? Откуда вы? – продолжал Альфредо.
Лейла терялась, загнанная, как дикая лань или первый слоненок Джамбо, которого приручил и передал в зоопарк суровый охотник. К чему эти расспросы, не надо никакой конкретики, только страх едва позвякивает внутри. Как бывает, когда проверяют на сайтах, что не робот, простыми, но с подвохом заданиями. Чуть придя в себя, Лейла сжала лоб пальцами и соврала:
– Сорри, болит голова. Надо прилечь.
Доктор наговорил ласковостей и вышел вместе с медсестрами. Чуть позже кто-то приглушил свет, потемнело.
Хочу написать другу, когда-то соседу по Холланд-парк: все хорошо. И родителям. Только не пошевелиться. Что-то яркое, белое режет глаза. Рядом люди. Не вижу, чувствую их. И ни пальцами на руках, ни головой не двинуть. И не сказать ничего: язык отек, губы отекли. Тяжелые. Такая усталость, невозможная. Сопорт, сопорт ми. Ты здесь совсем одна, Лейла. Опять падаю в сон, другой. Темный, бессюжетный.
Проснулась уже наутро в палате.
* * *
Начались обследования. Лейлу будили посреди дня и ночи, куда-то катили, ничего не объясняли. Стуки и вспышки света, огромные аппараты, мокрые следы от электродов, шум, хлопки. Не спать ночью, крутить педали, смотреть на картинки, кружиться, закрыть глаза, идти. Пульс и сердце, свет в зрачки, череп, руки, ноги, разрядики тока. В каждой комнате по филиппинке или филиппинцу в голубых костюмах. Лейла не всегда уже понимала, где именно находится. Все молчат, покорно улыбаются. От этого она почти срывалась на крик, но не выпускала его, и тогда он оглушал изнутри.
Зато мир расширился до коридоров и холлов, тоже чудных и торжественных. Красных, сиреневых и темно-зеленых, с золочеными сводами, мраморными, как непрозрачный лед, полами. Огромные стеклянные люстры ярких цветов, еще нелепей, чем в палате. Скульптуры, белые или раскрашенные: женщины и мужчины в тогах, мальчик-арапчонок с фруктами. Комнаты для анализов пусть и напоминали привычную больницу, тоже были отделаны мрамором.
Возили повсюду на кресле-каталке, хотя Лейла прекрасно могла ходить сама. Но это не важно, все далеко, все не важно. Никого, кроме работников клиники, она по пути не встречала, отчего нарядность залов казалась особенно надуманной, ненужной.
Только переходы между зданиями дышали легкостью, воздухом и светом. За толстым стеклом стен белели крылья необъятной клиники, а в промежутках – желтый песок, стеклянные коридоры и большие кубы с зеленой растительностью внутри. Редко, издалека Лейла видела других пациентов в коридорах или кубах и, глядя на привычную оранжевую пустыню, думала о базе на Марсе или секретной лаборатории в Сахаре. Куда это ее занесло …
* * *
Время от времени заходил доктор Альфредо. Лейла пыталась еще пару раз узнать, где она и как надолго, но в ответ ей только бессвязно излагали что-то непонятное медицинское. Говорил врач медленно, до приторности мягко. Как с ребенком или ненормальной какой, подумала Лейла. Тут же кольнула мысль, что и она так говорила с филиппинками.
Альфредо этот был избыточен, неопрятен и совсем не располагал к себе. Он часто пытался ее растормошить, спрашивал, что удается вспоминать о жизни перед клиникой. Но даже свое имя Лейла так ему и не назвала. Хотя иногда начинала вести беседу, проверять, как звучат ее слова и мысли.
– Так, так, интересно, интересненько … Говорите, вы невероятно много летали? Потеряли даже счет времени? Не всегда отдавали себе отчет, где именно находитесь? Интересненько … Выросли в России, родились в Союзе, каком Союзе? Интересненько. Ага, Советском … так … и это часть России? А, наоборот? Окей, занятненько.
Со слов Лейлы доктор увлеченно записывал что-то в блокнот, с энтузиазмом поддакивая. Круглая шея краснела, а белые кудри смешно качались в такт голове. Даже в очках взгляд казался размытым и прозрачным, да и весь этот Альфредо был как патока. Может, дело в том, что Лейле итальянцы не нравились в принципе, особенно в самой Италии. Ни дать ни взять все поголовно – прямые потомки Цезаря, осколки великой империи. Столько апломба, даже у мороженщика с тележкой на углу улицы.
– А ваши родители, драгоценнейшая моя?
– Скажите лучше лайк, где я сейчас и что все это вообще значит? – Лейла опять не увидела в ответ никакой осмысленности во взгляде. – А про родителей – лонг стори.
– Расскажите-ка-расскажите, я весь внимание.
– Уф-ф. Ну, если кратко: мама живет в одной стране, у нее лайк новая семья, папа в другой, но я его и не видела толком. Такой вот гостевой папа. Я в третьей. Ну … в разных. Хотя вот где я сейчас, это вы мне расскажите, плиз.
– Так, так, любопытно, занятненько. А в Палестине вы уже бывали, значит?
– Ну, я была в Израиле один раз и по арабской части немного гуляла, ай мин, думаю, это считается, что и в Палестине была … во всяком случае, я ее отметила …
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?