Читать книгу "Двадцать два несчастья. Книга 6"

– Спасибо, – искренне сказал я. – Вы даже не представляете, какой это подарок.

– Представляю, – сказал он с усмешкой. – Я же библиофил, Сережа. И знаю цену правильной книге в правильных руках.

Мы допили кофе и перешли на чай, а разговор сам собой потек дальше. Альберт Каримович расспрашивал про Морки, про работу в сельской больнице, про то, какая там медицина и есть ли хоть какое-то оборудование, а я рассказывал, стараясь не сгущать краски, впрочем, там и сгущать было особенно нечего.

– А отец как? – спросил он вдруг. – Николай Семенович? Давно его не видел.

Я несколько удивленно посмотрел на него, но спрашивать, откуда он знает отца Сереги, не стал. Ну конечно знает, раз здесь раньше жила Серегина бабушка.

– Нормально, Альберт Каримович. Мама на днях катаракту прооперировала, отец за ней ухаживает, переживает.

– Хороший он человек, твой отец, – задумчиво проговорил Альберт Каримович, вертя в руках ложечку. – Помню, когда у Гузель Аскаровны проблемы с пенсионным фондом были, он ей помогал все документы разобрать, по инстанциям ходил, три месяца воевал с бюрократией. Редкость, знаешь ли, Сережа, по нынешним временам, когда вот так помогают без задней мысли.

Он снял очки, протер их краем жилета и снова водрузил на нос.

– Ты, Сережа, в него пошел. Пусть и не сразу, но пошел. С детства такой был, всем помогать пытался. Всем, кроме себя… А потом… – Он отвел взгляд и пробормотал: – Водка – это же болезнь, выжигает из человека все доброе.

Я снова промолчал, только кивнул, а сам подумал о Мельнике, о том, как отец спас друга от петли, а тот теперь травит его сына, а его собственный сын Павел замешан в смерти Наташи и ребенка Сереги… Да уж, странные игры у жизни, странные и жестокие. И какой-то философский у меня получается приезд в Казань, если даже с бандитом Чингизом были такие же жизненные разговоры, какие сейчас мысли и общение с Альбертом Каримовичем.

– Спасибо, Альберт Каримович! – искренне поблагодарил я старика. – И за книгу, и за то, что не отвернулись, когда могли, ведь повод был. За все спасибо!

– Отвернуться легко, – пожал он плечами. – Сложно продолжать видеть человека в скотине, но пока ты его видишь, отворачиваться нельзя.

– Согласен, хотя и не всегда это правильно. Многим дай палец, они всю руку оторвут, если спустишь хоть раз скотство.

– Ну, тогда дам и другой совет, Сережа, раз уж ты слушаешь, – сказал профессор, когда я поднялся, бережно убирая книгу во внутренний карман куртки. – Не трать время на доказательство своей правоты. Просто живи так, чтобы доказательства были не нужны. Через год все увидят. Через два – забудут, что было иначе.

– Запомню, – пообещал я.

– Запомни. – Он пожал мне руку на прощание – крепко, по-мужски, несмотря на свои годы.

Глава 11

Я вышел во двор, крепко прижимая к груди книгу. Не доходя до подъезда, не выдержал – опустился на детские качели и принялся перелистывать пахнущие старой бумагой, чуть пожелтевшие страницы. Почти сразу зацепился взглядом за описание одного клинического случая: ранение бедра с газовой гангреной, полевой госпиталь, зима сорок второго. Войно-Ясенецкий рассказывал, как спас ногу солдату с помощью подручных средств. И разъяснение, надо отметить, было настолько детальным, что сразу снимало все возможные вопросы.

Так увлекся, что лишь резкий скрежет переворачиваемой в мусоровоз урны выдернул меня из этого медитативно-исследовательского состояния. М-да, в те времена писать умели: четко, лаконично, по существу, без воды и «умных» фраз, которые нужны для заполнения страниц. Здесь же в каждой строчке – сотни проверенных, и неоднократно, исследований. Каждое слово на вес золота.

Отдавать такую ценность Марине? Да для любого ученого расстаться с подобной книгой – проще левую руку отрубить. И это не обывательская жадность, это исследовательский интерес ученого. Но ответить ей надо было. Раз уж подписался на роль спасателя невинных дев. Вздохнув, я набрал Марину.

– Сергей?! – сразу же ответила она. – Ну что?

– Нашел. «Очерки гнойной хирургии», издание сорок шестого года, «Медгиз». Сосед дал – бывший профессор, библиофил.

На том конце повисла тишина, а потом Марина выдохнула так, будто ей сообщили о выигрыше в лотерею.

– Не может быть… Сергей… Сергей Николаевич… вы… вы серьезно?! Это же… – Видимо, от волнения перескочила она на вы, отчего запнулась, фирменно шмыгнула носом, и голос у нее задрожал. – Спасибо! Господи, спасибо!

– Ну ладно, ладно, можно просто Сергей, без формальностей, – хмыкнул я и улыбнулся двусмысленности своих слов.

– Я думала, никогда не найду эту книгу! – продолжала нагнетать Носик.

Мне это начало надоедать, и, сдерживая непонятное раздражение, я сказал:

– Вот видишь, как все устроилось. Книга есть, в целости и сохранности, так что будешь писать свою диссертацию со спокойной душой.

– Подождите, а вы… вы откуда звоните, Сергей? Вы разве не в Морках?

– Нет, Марин, я в Казани, на выходные приехал. Сегодня уезжаю обратно.

– В Казани?! – воскликнула она так, словно я сказал «на Марсе». – Так я же тоже в Казани! Рядом! Могу прямо сейчас прибежать! Через пятнадцать минут буду!

Я представил себе эту картину: Марина, раскрасневшаяся, в своих круглых очочках, с мышиным хвостиком набок, влетает в подъезд и смотрит на меня голубыми глазами навыкате, полными благодарности и еще чего-то, о чем лучше не думать, потому что Венера, и вообще, потому что не надо.

– Погоди, – хмуро сказал я, – я буду дома только через час. А может, и через полтора. Я тебя наберу.

– А где вы?

– Мне нужно родителям помочь, – спрыгнул я, не рассказывая истинную причину отсрочки. – Когда вернусь – наберу.

И отключился. С некоторыми девицами иначе нельзя. Такой только дай мельчайший проблеск, буквально фотончик надежды, и все, она мысленно выскочит за тебя замуж, нарожает детей, и жить вы будете долго и счастливо… в ее мечтах. Потому что потом мечты разобьются о быт, и в отместку вместо райской жизни ты получишь ад, а рядом будет такая, как Фаина Григорьевна. Да, почему-то мне кажется, что рано или поздно Марина Носик станет копией своей матушки. Если уже не становится. Но ничего – перевоспитаем. Великий советский педагог, Антон Семенович Макаренко, вон и не таких перевоспитывал. И вполне благополучно. А тут сопливая девчонка с большими запросами.

Ветер свистел в проводах. Похолодало. Я зябко поежился, встал с качелей и направился прочь с детской площадки, прижимая к себе уникальную книгу. Вот только пошел не к себе домой. И не к родителям. Я отправился в соседний двор – там была эдакая мини-типография, где распечатывали тексты, брошюровали, сшивали, сканировали, ламинировали и тому подобное. И, конечно же, там было ксерокопирование.

Я немного подумал и слегка скорректировал первоначальный план: лучше я эту книгу отсканирую и скину Марине в электронном виде на почту. Как раз ей нормально для работы будет.

Потому что такая уникальная книга мне и самому пригодится. В крайнем случае подарю Марусе.

Я довольно ухмыльнулся и заспешил к типографии, которая носила громкое название «Татарстан-Центр-Типограф», хотя по факту представляла собой тесную комнатушку в полуподвале соседнего дома с двумя ксероксами, громоздким сканером и чем-то очень утомленной теткой за стойкой, которая одновременно ламинировала кому-то грамоту и разговаривала по телефону.

– Мне нужно отсканировать вот это, – сказал я, положив том на стойку. – Все четыреста двенадцать страниц.

Тетка шумно выдохнула, назвала цену и, закончив телефонный разговор, принялась, надо отдать ей должное, укладывать книгу на стекло сканера с осторожностью, которой я от нее не ожидал.

– Старинная? – спросила она, разглядывая потертый переплет.

– Сорок шестой год.

Тетка поморщилась, видимо, оттого что придется быть аккуратной, и больше вопросов не задавала.

Сканер работал медленно, каждую страницу приходилось переворачивать вручную, а я все время стоял рядом и следил, чтобы она не заламывала корешок.

Когда все было готово и файл записан на флешку, я расплатился, забрал книгу и вышел на улицу. Оригинал решил оставить себе, а Марине отправить скан. Для работы с текстом, собственно, электронная версия даже удобнее: можно делать закладки, увеличивать мелкий шрифт, копировать цитаты. А вот эта книга мне и самому пригодится. Перед Альбертом Каримовичем будет немного неудобно, но я уже придумал, как ему компенсировать – благо в Москве букинистические раритеты доступнее. Я даже знал, за чем он охотится, но не может себе позволить.

Телефон зазвонил, когда я подходил к своему подъезду.

– Сергей! – выпалила Марина с ходу. – Я совсем уже рядом! Могу через десять минут быть!

– Марин, не получится, – сказал я. – Мне нужно срочно уехать. Но я все приготовил, книгу полностью отсканировал, скину тебе на электронку. Все примечания и клинические наблюдения на месте.

– На электронную почту? – разочарованно переспросила она. – А оригинал?

– Оригинал, Марин, очень ветхий и принадлежит не мне. Я за него отвечаю. А для диссертации скан даже лучше. В конце концов распечатаешь себе всю книгу и в папочку подошьешь.

– Да, ты прав, – торопливо сказала она. – Конечно! Спасибо огромное, Сережа!

– Работай спокойно, Марин. Рад был тебя услышать.

Я повесил трубку и с облегчением скинул ей файл на почту.

Зайдя в подъезд, удивился, потому что пахло хлоркой и мокрым бетоном, а ступени блестели! Я машинально переступил через лужу на первой площадке, стараясь не наследить, ведь кто-то, надо признать, постарался на совесть, и я даже знал кто.

В своих предположениях я не ошибся. На втором этаже у перил стояла Альфия Ильясовна в махровом халате поверх спортивного костюма и тапочках на босу ногу. Она придирчиво разглядывала перила, проводя по ним пальцем, как полковник на строевом смотре.

– Здравствуйте, Альфия Ильясовна, – сказал я.

– Ты! – произнесла она строго. – Ты же в деревню уехал? Лечить людей.

– Воистину, так и есть. Приехал ненадолго, по делам. Как тут дела обстоят? Блюдешь ли службу?

– Блюду! Как есть блюду! – Она выпрямилась и затараторила: – Беса, вселившегося в хитрого песика с третьего этажа, прижала! Сперва с хозяйкой говорила, чтобы сама его угомонила. Послала меня, прости Господи, к нечистому. Тогда магнитофон включила, кассетный, с литургией, на полную громкость. Она прибежала, орала, бесы, видать, не выдержали службу божию слушать, а я ей спокойненько: «Не хочешь – не слушай». Ибо кто душой чист, тому такая музыка только в благодать. Потом внук с мальчишками мячами баскетбольными в стенку колотили, собака бесновалась, они на диктофон записали. Я Росгвардию вызвала! Протокол составили! Бумаги собираю, в суд подам!

– Одобряю, – сказал я. – Но одного раза мало.

– Знаю. – Она вздохнула. – Намордник нацепила, притихла покамест. Но, чую, ненадолго.

– Верно. Каждый раз, как лает ночью, фиксируй, записывай, участкового Гайнутдинова вызывай. Он тоже служит добру и свету. Соседей подключай, жалоба должна быть коллективная.

– Поняла! Все сделаю!

Она замолчала, и я уже собрался идти наверх, но тут заметил, что лицо у нее изменилось. Бодрый рапорт кончился, и из-под него проступило что-то затравленное, виноватое. Она испуганно глядела куда-то мне за спину.

– Что такое?

– Прости меня, дуру грешную! – выпалила она. – Прорвался один! То ли чертик, то ли демон, явился мне и имя свое назвал! Деспот!

– Что?

– Деспот! – повторила она, понизив голос до еле слышного. – Сперва во сне явился, а потом и наяву показался! Маленький, с табуретку ростом, но страшный! Весь черный, в наростах каких-то, как кора на дубе, и жаром от него несет, как от печки. Я к нему руку протянула перекрестить, а он дыхнул, и рукав у меня задымился! А глаза, ой, глаза… – Она зажмурилась и перекрестилась. – Вместо белков огонь плещется, как в горниле, а зрачки черные, бездонные! Рожки у него! И не простые, а острые, как лезвия, прямо на морде сходятся, как у топора! И копытца маленькие, цок-цок-цок по полу!

Я слушал, поражаясь детальности галлюцинации: образ был целостный, хоть икону наоборот пиши.

– А руки у него, руки! – Она перешла на свистящий шепот. – Лезвия костяные от локтей торчат, как серпы! Я обомлела, думала, зарежет! А он постоял, постоял, втянул их, руки стали попроще, корявые, в шипах, но без серпов. И говорит: «К тебе я приставлен. Зови Деспотом». А голос такой, будто в кастрюле кто говорит!

– В кастрюле? – переспросил я, убедившись, что старушка не врет, судя по показаниям эмпатического модуля.

– У него на голове вроде как кастрюля с ручками по бокам! Я сперва думала, он в посуде моей роется, а нет, это шлем такой. Так в нем и ходит. А еще крылышки на спине, маленькие, куцые. Подпрыгнет, зажужжит, как шмель, и обратно шлепнется. Летать толком не может. И когда я ему молочко ставлю, шкура у него переливаться начинает, как бензин на луже, всеми цветами!

– Погоди, – сказал я. – Ты ему молочко ставишь?

– А как же! Он же живой, голодный, поди! Блюдечко наполняю и хлебушка крошу. Не ест, правда, но ставлю все равно, потому что негоже живое существо голодом морить, даже если из пекла.

Коллеги-психиатры рассказывали, что продуктивная симптоматика при религиозном психозе часто порождает устойчивые образы, но о таком проработанном персонаже я слышал, пожалуй, впервые.

– Молочко убери, – сказал я строго. – Он не ест людскую пищу. Ему тепла достаточно. Батарею в комнате держи включенной.

– Так я и держу! Эдик ругается, говорит, жарко, форточку открывает, а я закрываю!

– С Эдиком разберемся. Слушай внимательно. Деспот не простой демон. Его из преисподней свои же изгнали, потому что отказался служить злу. Пришел к тебе, потому что место чистое, намоленное. Прибился.

– Прибился? Как котенок бездомный?

– Вроде того. Только опаснее котенка, сама видишь. Не гони. Пусть при тебе будет, прислуживает. Но те, кого за ним пошлют, те враги. Их в подъезд не пускай. Деспот помогает тебе, а ты охраняешь его. Ясно?

– Ясно! – выдохнула она с облегчением. – Значит, не за моей душой?

– Не за твоей. Ему самому укрытие нужно. Вазоны на площадке полей. И лампочку на третьем проверь, моргает.

– Все исполню!

– Как Эдик?

Она поджала губы еще плотнее, отчего лицо стало похоже на печеное яблоко, но в глазах, если приглядеться, мелькнуло что-то теплое.

– Помогает мне, – сказала она. – Драит тут в подъезде все. Я ему объяснила: бесы через грязь лезут. Через щели, через пыль, через мусор. Подъезд нечист – значит, весь дом нечист. А он: «Мам, какие бесы?» А я ему: «Не хочешь драить – я тебе святой воды на кровать вылью. Два литра. Освященной». Сразу понял.

– Сильный аргумент, – заметил я.

– А то!

Альфия Ильясовна выпрямилась с достоинством.

– Пить бросил Эдичка. Вот тебе крест, которую неделю ни капли. Только чай и компот. Я ему из сухофруктов варю, из яблок и шиповника, с утра трехлитровую банку. Он выпивает. Все лучше, чем отраву эту.

Я мысленно одобрил шиповник – витамин С и антиоксиданты, банально, но для человека, чья печень последние годы работала на износ, каждая мелочь имела значение.

– Правильно делаете, – сказал я. – Шиповник – дело хорошее. Печени полегче будет. Но сахара много не клади, ясно? Белый яд это. Лучше мед.

– Не буду, – твердо сказала она и посмотрела на меня с неожиданным уважением, как будто я подтвердил какой-то важный для нее тезис.

Потом отступила, пропуская на лестницу.

– Ты заходи, если что, – сказала она мне вслед. – Я тебе тоже налью. Компота.

– Зайду, если что, – сказал я и пошел наверх.

Между вторым и третьим этажом я столкнулся с ее сыном-меломаном. Эдик Брыжжак шел сверху с ведром и при виде меня остановился так резко, что вода плеснула ему на ботинок.

– О! Серега! – Он поставил ведро на ступеньку и вытер руку о штаны. – Ты ж вроде в деревне?

– На выходные приехал, – ответил я, разглядывая его.

Выглядел Эдик непривычно: трезвый, выбритый, в чистой клетчатой рубашке, заправленной в джинсы. Даже волосы были причесаны, что само по себе являлось для Брыжжака, как я помню, событием исторического масштаба. Но дело было не только в одежде. Две–три недели без алкоголя уже дали результат, который я, как врач, не мог не отметить: одутловатость с лица сошла, обнажив вполне нормальные скулы, белки глаз из мутно-желтых стали почти белыми, а серая, землистая кожа приобрела цвет, отдаленно напоминающий здоровый. И даже спину он держал ровнее, перестав сутулиться и шаркать ногами.

– Мать, – коротко пояснил он, перехватив мой взгляд. – Бесов гоняет. Говорит, через грязные полы лезут. Ну и я, значит, теперь главный экзорцист с тряпкой. Мне нетрудно, а она от этого умиротворенная становится.

– Знаю, – сказал я, кивнув и испытывая при этом легкий укол совести, потому что сам и запустил в Альфие Ильясовне эту программу по изгнанию бесов через санитарную обработку. – Пообщался уже. Обещала мне компота.

– Компота! – фыркнул Брыжжак. – Она его, по-моему, в святой воде разводит. Для надежности!

Я усмехнулся, и в голове всплыл разговор с Наилем в пиццерии. «Я нашел виновника гибели Наташи и сына». А Брыжжак, сидя вдрабадан пьяным у меня на кухне, начал что-то рассказывать про Наташу и осекся на полуслове. Тогда я не стал давить, но теперь, после слов Наиля, занозу нужно было вытащить.

– Эдик, – сказал я, – ты занят сейчас?

Он посмотрел на ведро, потом на меня.

– Ну, не особо. А что?

– Зайдешь на чай? Разговор есть.

Эдик после короткого раздумья согласился, занес ведро к себе и через пять минут сидел у меня на кухне с кружкой в руках.

– Чисто у тебя, – заметил он, оглядывая квартиру. – Раньше тут, помню… ну, сам знаешь.

– Знаю. Бесы, Эдик, бесы!

Он рассмеялся, отмахнулся, потом покрутил головой, разглядывая полку с книгами, чистую плиту, занавески.

– Не, ну реально, даже пахнет по-другому. Как у нормального человека. У меня вон тоже, знаешь… – Он замялся, ковырнул ногтем щербинку на столе. – Пацан мой младший приезжал на той неделе. Поиграли в приставку, я ему котлет нажарил. Ляська, правда, потом звонила, орала, что я ему мозги запудрил, но он сам написал: «Пап, приеду еще». «Пап». Прикинь?

– Здорово же! – сказал я совершенно искренне. Слово «пап» от ребенка, который стыдился тебя, бесценно.

Брыжжак отхлебнул чая, обжегся, шумно подул в кружку и поставил ее на стол, придерживая обеими ладонями, словно грел руки. И я обратил внимание, что пальцы у него уже не дрожат, хотя две недели назад тремор был заметен даже на расстоянии.

– Мать, конечно, зверствует, – продолжил он с кривой ухмылкой. – Компот, молитвы, вазоны эти, тридцать три штуки, подъезд мыть каждую неделю, потому что «бесы через грязь лезут». На работу провожает до двери и нюхает. Нюхает, Серег! Как овчарка на таможне. Но я ей, в общем, благодарен. Хотя вслух, конечно, не скажу, а то она совсем развоюется. – Он помолчал и добавил тише: – И знаешь, спать стал нормально. Без водки-то. Первые дни крутило, а сейчас ложусь и сплю. Как нормальный человек. Забыл уже, каково это.

Мы помолчали. За окном кто-то хлопнул дверью машины. Я отхлебнул чая и решил, что ходить вокруг да около бессмысленно – времени было немного.

– Эдик, – сказал я. – Помнишь, ты тогда на этой кухне… Мы сидели, я тебе про пацанов говорил, про алименты. А потом ты вдруг сказал: «А сам-то? Наташка твоя…» И осекся.

Брыжжак перестал дуть в кружку. Медленно поставил ее на стол.

– Серег…

– Я тогда не стал уточнять, о чем ты, – продолжил я спокойно. – Но сейчас мне нужно знать. Что ты хотел сказать?

Глава 12

Брыжжак п