Текст книги "Маска чародея"
![](/books_files/covers/thumbs_240/maska-charodeya-3217.jpg)
Автор книги: Дарелл Швайцер
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Вон отсюда! Убирайтесь из моего дома, дьявольские отродья!
Ничего не объяснив, не сказав нам больше ни слова, он захлопнул дверь прямо перед нашим носом. Нам ничего не оставалось делать, кроме как уйти домой.
Той ночью из низовьев реки пришла страшная буря – извивающаяся масса черных облаков, похожая на чудовище, сверкающее тысячами огненных ног-молний, настолько громадное, что могло без труда поглотить весь мир. Река и болота неистовствовали, как первозданный океан Хаоса, существовавший еще до сотворения земли, а небо то ярко освещалось, то погружалось во тьму – какое-то мгновенье на много миль вокруг были видны волны с шапками пены и гнущийся на ветру тростник, а потом все пожирали кромешная тьма и стена дождя и слышался новый удар грома – гром снова и снова звал моего отца, повторяя его имя.
Он ответил ему из своей таинственной мастерской – его голос тоже грохотал, как гром – на языке, состоявшем из скрипов, металлического скрежета и свистов, похожих на завывания ветра, и даже отдаленно не напоминавшем человеческую речь.
Утром оказалось, что все корабли сорвало с якорей и разметало по реке, а половину города смыло. Воздух наполнился криками и плачем скорбящих. У нас за домом, там, где прежде были песчаные отмели, несся яростный грязный поток.
В тот день многие видели посланцев Всепоглощающего Бога с крокодильими головами.
Мы с сестрой сидели в своей комнате, нам было так страшно, что мы не могли говорить даже друг с другом. Выйти из дома мы тоже не могли.
Из отцовского кабинета не доносилось ни звука, и эта тишина длилась так долго, что я несмотря ни на что стал бояться и за него. Я вернулся к Хамакине, и она ответила мне испуганным взглядом широко раскрытых глаз. Через какое-то время она кивнула.
Я подошел к двери кабинета и постучал.
– Отец? С тобой все в порядке?
К моему изумлению, он сразу же открыл дверь и вышел наружу. Одной рукой он оперся на дверной косяк и почти повис на нем, тяжело дыша. Пальцы его изогнулись, как когти. Казалось, он сжег их.
Лицо у него было настолько бледным, а его выражение настолько диким, что я даже не до конца был уверен, что передо мной действительно мой отец, пока он не заговорил.
– Я умираю, – сказал он. – Пришло время и мне отправляться к богам.
Вопреки всему я заплакал.
– А теперь ты в последний раз должен доказать, что ты остался мне верным сыном, – с трудом выговорил он. – Собери тростник и свяжи его, чтобы сделать для меня погребальное судно. Когда ты закончишь, я буду уже мертв. Ты положишь меня в ладью и оттолкнешь ее от берега, чтобы я, как и все на этой земле, отправился к Сюрат-Кемаду.
– Нет, отец! Этого просто не может быть!
Я снова заплакал, вспомнив его таким, каким он был в моем далеком детстве, а не таким, каким он стал. Он сильно сжал мое плечо и сердито зашипел:
– Так и будет, это неизбежно. Иди!
И мы ушли вместе с Хамакиной. Каким-то непонятным образом наш дом почти не пострадал во время бури, он лишился всего нескольких кровельных досок, да и причал не снесло. Моя лодка тоже стояла на месте, правда, отвязалась, и ее изрядно залило водой. Мы с трудом подтащили ее к причалу и вычерпали воду – лодка вновь была на плаву. В это почти невозможно поверить, но у нас не унесло ни одного весла!
Мы сели в лодку и около часа молча гребли вглубь болот, где, как и прежде, остались отмели со стоячей водой, и тростниковые стебли толщиной с мою руку тянулись к небу, как деревья. Большим ножом, захваченным специально для этой цели, я начал рубить тростник, и мы с Хамакиной трудились весь день, пока наконец неуклюжая лодка не была закончена. Домой мы вернулись лишь к вечеру.
Я первым забрался по лестнице, а сестра, дрожа от страха, ждала меня внизу.
Впервые, насколько я помню, дверь в отцовский кабинет была распахнута настежь. Он лежал там на кушетке в окружении своих колб и книжных полок, и по его застывшему взгляду я понял, что он мертв.
Тем вечером у нас было немного дел. Мы с Хамакиной на скорую руку соорудили себе холодный ужин из того, что нашлось в кладовке. Потом заперли окна и двери и приперли люк тяжелым сундуком, чтобы эватимы не пробрались внутрь и не сожрали труп, как они частенько делали.
Я немного исследовал отцовский кабинет, проглядев его книги, заглянув в ящики и порывшись в сундуках. Даже если где-то там и хранились сокровища, я их не нашел. Затем я взял в руки бутылку темного стекла, и кто-то внутри нее закричал на меня едва слышным далеким голосом. В испуге я выронил бутылку. Она разбилась, и кричавшее создание убежало от меня в щель между досок пола.
Ночью дом наполнился странными шумами: голосами, скрипами, шепотами и вздохами. Один раз что-то большое и тяжелое – возможно, ночная птица – билось и скреблось в запертое окно. Мы с сестрой не спали большую часть ночи, сжимая в руках фонари – так мы пытались защититься от таившихся в ночной тьме ужасов. Я сидел на полу у кабинета, прислонившись спиной к двери. Хамакина лежала, спрятав лицо у меня на коленях, и тихонько всхлипывала.
В конце концов я все же заснул, и во сне ко мне пришла мама. С нее капала вода и речной ил. Она склонилась надо мной, горько заплакала и принялась рвать на себе волосы. Я попытался убедить ее, что все будет хорошо, что я позабочусь о Хамакине, что стану писцом, когда вырасту, и буду писать для всех письма. Я пообещал ей, что не стану таким, как отец.
Но она продолжала плакать, расхаживая по коридору. Это продолжалось всю ночь. Утром пол в этом месте был мокрым и грязным.
Мы с Хамакиной встали, умылись, надели свои лучшие одежды и отправились к священникам. Многие из тех, кто встречался нам по пути, отворачивались от нас, другие выкрикивали проклятия, называя нас убийцами. На площади перед храмом нас обступила толпа с ножами и дубинами, и я, размахивая руками, изображал нечто похожее, как я надеялся, на магические жесты, пока все не развернулись и не убежали прочь с криками, многократно повторяя, что я ничуть не лучше своего отца.
На обратной дороге нас сопровождала целая армия священников, облаченных в свои шитые золотом и серебром штаны, голубые жакеты и высокие шапки, покрытые чешуей. Многие из них несли над головами изображения Сюрат-Кемада и других богов: Регун-Кемада – повелителя орлов, Бель-Кемада – бога весны, и его супруги, Деливендры, Покровительницы Ламп и Фонарей, приносящей прощение, милосердие и сострадание. Псаломщики монотонно бубнили, размахивая лампадами с ароматическими благовониями на золотых цепях.
В дом они нас не пустили. Две храмовые матроны остались с нами на набережной, они держали нас с Хамакиной за руку. Соседи издали со страхом наблюдали за происходящим.
Священники опустошали отцовский кабинет; распахнув ставни, они выливали в реку все жидкости, пузырек за пузырьком, высыпали порошки, утопили множество книг, затем – большинство бутылок, потом – значительную часть кувшинов, резных фигурок и прочих диковинок. Остальные вещи, в основном книги, они конфисковали. Младшие священнослужители отнесли их в храм в корзинах. Нам показалось, что экзорцизм продолжался много часов подряд. Они зажгли столько ладана, что мне показалось – наш дом загорелся.
Наконец священники удалились столь же торжественно, как и пришли, и одна из матрон отдала мне принадлежавший отцу меч, роскошное оружие – его рукоятка была отделана медью, а лезвие инкрустировано серебром.
– Возможно, он тебе пригодится, – вот и все, что она мне сказала.
Исполненные трепета, мы с сестрой вошли в дом. Воздух настолько пропах ладаном, что мы сразу же, чихая и кашляя, с текущими из глаз слезами, кинулись открывать окна. Но лампады остались висеть повсюду, мы и не подумали их снимать.
Отец лежал на кушетке в кабинете, обернутый тонкой тканью. Священники вырвали ему глаза, положив в пустые глазницы амулеты – погребальные диски, похожие на огромные монеты. Я знал, что они сделали это из страха перед ним – не хотели, чтобы он смог найти обратную дорогу и вернуться в наш мир.
Нам с Хамакиной пришлось самим нести и укладывать его на погребальное судно. Никто нам не помог. Это было страшно тяжело. В конце концов Хамакине было всего восемь, а мне – пятнадцать. Я не раз вздрагивал от ужаса, опасаясь, что мы случайно утопим его.
Один из золотых амулетов выпал. Глазница зияла пустотой – страшная кровавая рана. Меня чуть не вырвало, когда мне пришлось возвращать амулет на место.
Погребальное судно было увешано траурными тканями и магическими амулетами. На носу установили серебряную чашу с благовониями из розовых лепестков. Один из священников нарисовал на корме символический знак – змея, заглатывающего собственный хвост, но хвост этот был порван.
В неясном свете вечерних сумерек мы с Хамакиной столкнули судно в глубокую реку за городом, в лабиринт из поломанных мачт затонувших кораблей.
На небе волнистые красные полосы плавно переходили в черные, лишь изредка разрываемые клочьями редких грозовых облаков, оставшихся после бури. Ветер с болот крепчал. Все новые и новые звезды загорались на небе, мерцая над покрытой рябью водой.
Я стоял в своей плоскодонке, повторяя погребальную молитву – насколько я ее помнил – молясь о своем отце, которого я по-прежнему и любил, и боялся, и не понимал. Хамакина отвязала веревку, и погребальное судно отправилось в плаванье, вначале по течению к дельте и к морю, но перед тем, как исчезнуть во тьме, оно развернулось и поплыло против течения. Это было хорошим знаком, означавшим, что судно было подхвачено обратным течением, которое несет умерших из мира живых обратно в обитель богов.
Я подумал, что для нас настало время размышлений и траура. Когда мы вернулись, оказалось, что дом практически опустел. Впервые за много лет я не испытывал страха. Это было очень необычное ощущение.
Той ночью я спал спокойно. Мне ничего не снилось. Хамакина тоже успокоилась.
На следующее утро старушка, наша соседка из дома с другого конца набережной, постучалась к нам в дверь и поинтересовалась:
– Дети? У вас все в порядке? Достаточно ли у вас еды?
И это тоже было добрым предзнаменованием. Это означало, что соседи в конце концов забудут обо всем и простят нас. Ведь не считают же они на самом деле меня таким же, как мой отец.
Она оставила для нас корзину с едой.
Я медленно внес ее в дом, едва не заплакав от радости. Наша жизнь станет лучше. Я вспомнил обещание, данное матери. Я буду другим. Завтра или, конечно же, послезавтра Велахронос снова возьмет нас к себе и наши уроки возобновятся.
Той ночью мне приснился отец. Он стоял перед моей кроватью, завернутый в саван, и его лицо с золотыми дисками в пустых глазницах было ужасным. Его голос – я не могу описать его по-настоящему – был каким-то маслянистым, тягучим, гнусавым и отвратительным – казалось невероятным, как такие звуки вообще могут складываться в слова.
– Я слишком глубоко погрузился во тьму, сын мой, и мой окончательный конец наступит только с разгадкой последней тайны. Я должен разгадать ее. Мои труды почти завершены. Это будет итогом всех моих изысканий. Но мне нужна еще одна вещь, та вещь, за которой я и вернулся.
Во сне я спросил его:
– Отец, и что это за вещь?
– Твоя сестра.
В этот момент я проснулся от крика Хамакины. Она потянулась к моей руке, но не поймала ее, вцепилась в край кровати и со стуком упала на пол, запутавшись в одеялах.
Я всегда держал у кровати зажженный фонарь и сразу же открыл металлическую заслонку; комнату залил свет.
– Секенр! Помоги! Помоги мне!
Не веря своим глазам, я смотрел, как она, дергаясь и извиваясь, повисла в воздухе, словно невидимая рука подняла ее за волосы. Она вскрикнула еще раз и вылетела в окно. Какое-то мгновение она еще удерживалась руками за подоконник. Она, не отрываясь, смотрела на меня. Наши взгляды встретились. Но еще до того, как я смог сдвинуться с места или сказать хоть слово, ее оторвало от окна и унесло прочь.
Я подбежал к окну и выглянул наружу.
Всплеска не было слышно – на воде под окном по-прежнему виднелась лишь легкая рябь. Ночь была тихой и безветренной. Хамакина просто исчезла.
Глава 2
У СИВИЛЛЫ
Утром на третий день после смерти отца я отправился к Сивилле. Мне больше ничего не оставалось. Каждый в Городе Тростников знал, что, когда приходят трудные времена, когда случается кризис, когда не остается ничего другого, кроме как прекратить бороться и умереть, и никакой риск не кажется чрезмерным, приходит время идти к Сивилле.
Счастлив тот, кому никогда не приходилось взывать к ней, – гласит старинная мудрость. Я не принадлежал к разряду таких счастливцев.
Ее называли и Дочерью Реки, и Голосом Сюрат-Кемада, и Матерью Смерти, и многими другими именами. Кто она и что собой представляет, не знал никто, но она жила – что уже пугало, становясь излюбленной темой для страшных историй – в самом центре города, среди многочисленных сооружений на сваях, где толстенные бревна опор, поддерживающих громадные дома, стоят густо, как Деревья в лесу. Я слышал о страшной цене, которую, по слухам, она требует от желающих услышать пророчество, и о том, что каждый, посетивший ее, возвращается другим человеком, если возвращается вообще. Но ее дом стоял на том месте еще с незапамятных времен, и всегда люди шли к ней, чтобы выслушать ее предсказания.
Я тоже пошел. В дар для нее я мог предложить лишь отцовский меч, серебряный меч, что вернула мне матрона из храма.
Едва забрезжил рассвет, когда я выскользнул через люк под домом. На востоке, справа от меня, небо уже начинало светлеть, но впереди, ближе к центру города, еще царствовала ночь.
Я греб, с трудом пробираясь между обломками, оставленными недавней бурей: досками, разбитыми бочками и сундуками, а однажды мне встретился даже медленно переворачивающийся в воде труп, неизвестно как не замеченный эватимами. Чуть дальше громадный дом рухнул со своих подмытых водой и подломившихся опор – его зияющие пустотой черные окна напоминали жадно раскрытые пасти. Потом, когда утренний туман немного рассеялся, я подплыл к застрявшему между сваями опрокинувшемуся кораблю с волочившимся по воде такелажем – он был похож на гигантскую мертвую рыбу, зажатую меж стеблями тростника во время отлива.
Сразу за ним в полутьме уже угадывались смутные очертания жилища Сивиллы, конечно же, не тронутого штормом.
О ней ходило множество легенд: говорили, что Сивилла никогда не была молодой, а родилась уже глубокой старухой из крови собственной матери уже после ее смерти; и что она стояла в луже крови своей матери во тьме еще во время сотворения мира; и что она сводит ладони вместе, а когда разводит, на них вздымаются языки пламени.
Мой отец, часто проделывавший подобный трюк, однажды страшно рассердился, когда я попытался повторить его, хотя я просто сидел, уставившись на свои руки и свои разводил ладони, не совсем понимая, что я делаю, и без каких бы то ни было результатов. Ему хватило и того, что я попытался сделать это. Возможно, вначале он даже испугался, что я могу повторить эксперимент и в конце концов добиться успеха. На его лице отразилась сложная гамма чувств, но шок от потрясения вскоре сменился холодной яростью. Это был единственный раз в моей жизни, когда он побил меня.
Сивилла, родившая огонь из ладоней, скатала из него два шарика. На один из них она дохнула, чтобы замутнить его, а потом отпустила оба этих шарика в небо – так появились Луна и Солнце. Затем, стоя в лунном свете, она сделала глубокий долгий глоток из Великой Реки, там, где в воду стекала кровь ее матери, и выплюнула сияющие звезды. Звездный свет разбудил множество богов, спавших на берегах реки, и они впервые увидели Землю.
Приближаясь к ее дому, я уже почти поверил в эту легенду. Нет, я действительно поверил в нее.
Дом Сивиллы, похожий на гигантский кокон, был до отказа заполнен разным хламом – кладбище поломанных и ненужных вещей, символов смерти – они собирались здесь с начала времен. Он нависал над городом, закрывая полнеба, с его стен под причудливыми углами свисали запутанные веревки и рыболовные сети, плети и лианы расходились от него во тьму во всех направлениях, так что я даже не мог понять, где конец или начало этого ужасающего гнезда.
В середине сооружения хвост этой громадной медузы свисал почти до самой воды, подобно вывалившимся кишкам раненного чудовища. Я подплыл к нему, привязал свою лодку, зажал под мышкой отцовский меч, подвязал повыше тунику, чтобы ноги не запутались в ней, и начал подъем.
Веревки трепетали, скрипели и перешептывались, их ворчание напоминало звуки отдаленного грома. Грязь и мусор сыпались мне в лицо, забрызгивая все вокруг меня. На секунду я повис, отчаявшись от безнадежности, но все же тряхнул головой, чтобы очистить глаза от грязи, и продолжил свой путь наверх.
Чуть выше, в кромешной тьме, мне пришлось протискиваться сквозь настоящий туннель из гниющей древесины, иногда руки мои разжимались и соскальзывали – проходили мучительно тягостные мгновения, прежде чем я находил новую опору. Сама тьма была какой-то… тягучей. Мне казалось, что окружающий меня мусор тянется во все стороны до бесконечности, он шевелился, как живой, когда я пробирался сквозь него. Иногда вонь разложения становилась просто невыносимой.
Я заполз на перевернутый остов лодки. Он слегка изогнулся под моим весом. Что-то мягкое упало на киль лодки, соскользнув затем по ее борту. Все это время мои руки и босые ноги безрезультатно искали опору на прогнившей деревянной поверхности.
Затем начались новые веревки, новые сети, и в тусклом едва брезжащем свете я обнаружил, что попал в каморку, заставленную сундуками, плетеными корзинами и грубыми глиняными кувшинами, падавшими и бившимися, когда я проползал между ними.
Змеи и рыбы извивались у меня под руками и ногами, испуская дурно пахнувшую слизь.
И снова я прокладывал себе дорогу в кромешной тьме, проползая на четвереньках по прочному на ощупь деревянному полу. Доски подо мной подломились, я с криком провалился и упал на кучу веревок, гнилушек и человеческих костей – это я понял, едва прикоснувшись к ним. Повиснув на сети, я перевел дыхание – на коленях у меня неведомо откуда оказался череп, а под босыми ногами громыхали кости. Отбросив череп, я попытался подпрыгнуть, но поскользнулся на сети, и с криком упал, ощутив под собой лишь пустоту.
Проваливаясь в неизвестность, я отчаянно цеплялся за ячейки сети. Она порвалась, и я, снова закричав, барахтался в темноте в то время, как где-то далеко внизу кости с плеском падали в воду.
Тогда мне неожиданно вспомнилось еще одно предание: когда человек тонет в реке, его плоть пожирают эватимы, а кости достаются Сивилле, предсказывающей по ним будущее.
Это казалось похожим на правду.
В этот момент она позвала меня, и ее голос звучал, как осенний ветер, шуршащий в сухом тростнике.
– Сын Ваштема.
Я еще крепче вцепился в остатки сети, сглотнул слюну и закричал вверх, во тьму.
– Я здесь.
– Чародей, сын чародея, я жду тебя.
Я был настолько потрясен, что едва не полетел вниз.
– Но я не чародей!
– Чародей, сын чародея.
Я возобновил подъем, рассказывая ей о себе болезненно надтреснутым голосом. Словно в ответ на мои слова несколько костей неожиданно упало из мглы, больно стукнув меня по голове. Но я все равно продолжал доказывать ей, что не пробовал заниматься магией, что обещал матери никогда не становиться таким, как отец, что Велахронос принял меня в ученики и что я собираюсь вначале стать писцом, а потом, возможно, и начать писать собственные книги, если только Велахронос возьмет меня обратно, когда все закончится.
Во тьме надо мной, как луна из-за облака, неожиданно появилось лицо Сивиллы. Оно было круглым и бледным, глаза – черными, как ночь, и мне показалось, что ее кожа слегка светится.
Она обратилась ко мне, сопроводив свои слова негромким смехом:
– Чародей, сын чародея, ты споришь с ужасной Сивиллой. Это храбрость или глупость?
– Простите, я не хотел…
– Не имеет значения, что ты хотел, важно, что ты сделал, Секенр. И будешь ли ты впоследствии сожалеть или нет, вообще ничего не значит. Вот. Я уже однажды назвала тебя по имени, Секенр. Теперь я произнесла его дважды. Ты знаешь, что произойдет, когда я сделаю это в третий раз?
Я промямлил:
– Нет, великая Сивилла.
– Чародей, сын чародея, подойди сюда и сядь передо мной. Не бойся.
Я поднялся к ней. Я с трудом различил деревянный настил или полку, сплошь покрытую мусором и костями. Я робко шагнул туда и с удивлением ощутил под ногами сухие прочные доски. Мне было позволено отойти от веревок и сесть. Сивилла протянула руку и открыла сначала одну створку китайского фонаря, затем другую, третью. Мне вспомнилось, как моргают, просыпаясь, ленивые звери.
Блики света и тени заиграли по стенам крохотной комнатушки с низким потолком. Сивилла сидела, скрестив ноги, колени ее укрывала накидка с блестящей бахромой. Змея с человеческой головой и чешуей, напоминавшей серебряные монеты, свернулась в клубок у нее на коленях. Один раз она зашипела и, когда Сивилла склонилась к ней, что-то зашептала ей на ухо.
Сивилла молчала. Она долго смотрела мне в глаза.
Я протянул ей отцовский меч.
– Госпожа, это все, что я могу предложить вам…
Она зашипела почти так же, как змея, и на какой-то миг показалась мне потрясенной, даже испуганной. Затем она отстранила меч.
– Секенр, ты прерываешь Сивиллу. Это снова храбрость или просто глупость?
Вот. Она произнесла мое имя трижды. Я замер от ужаса. Но ничего не произошло.
Она вновь рассмеялась, и на сей раз в ее смехе было что-то человеческое, даже что-то доброе.
– Самый неподходящий дар, чародей, сын чародея.
– Не понимаю… Я сожалею, госпожа.
– Секенр, ты знаешь, что это за меч?
– Он принадлежал моему отцу.
– Это меч Рыцаря Инквизиции. Твой отец пытался отказаться от своей судьбы, обманывая даже себя самого. Поэтому он вступил в монашеский орден с жесточайшей дисциплиной, целью которого была борьба со всеми созданиями тьмы, со всем злом и жестокостью, ведьмами, колдунами, чародеями, даже с жестокими богами. В твоем возрасте он был таким же, как ты, мальчик. Он так хотел творить добро. Но что это ему дало? В конце концов у него остался лишь меч.
– Госпожа, больше у меня ничего нет…
– Секенр… вот, я и снова произнесла твое имя. Ты не такой, как все. И путь, лежащий перед тобой, не похож на пути других людей. Твое будущее не зависит от того, сколько раз я произнесу твое имя. Оставь этот меч себе. Он тебе еще понадобится. От тебя я не потребую платы… пока, во всяком случае.
– Ты потребуешь ее позже, великая Сивилла?
Она наклонилась вперед, и я увидел, что зубы у нее не острые, совсем не человеческие. Ее дыхание пахло речным илом.
– Твоя будущая жизнь станет для меня достаточной платой. Все приходят ко мне в надлежащее время, даже ты, я думаю, пришел ко мне сейчас, когда тебе это было нужно больше всего.
Я поспешно начал рассказывать ей, почему я пришел, об отце, о том, что случилось с Хамакиной.
– Чародей, сын чародея, ты учишь Сивиллу? Это храбрость или глупость?
Я заплакал.
– Пожалуйста, Великая Госпожа… Я не знаю, что мне говорить. Я хочу делать все, как положено. Пожалуйста, не сердитесь. Расскажите мне, что делать.
– Чародей, сын чародея, все, что ты делаешь, верно, это часть великого узора, который я вижу, который я плету, который я предрекаю. При каждом новом повороте твоей жизни изменяется весь узор. Его значение меняется целиком и полностью. Твой отец это понимал, когда вернулся из-за моря, уже перестав быть Рыцарем Инквизиции, потому что он слишком много узнал о магии и колдовстве. Он стал чародеем в борьбе с магией и колдовством. Он напоминал врача, заразившегося от собственного больного. Его знание было подобно двери, которую после того, как ее открыли, уже невозможно запереть. Двери. Двери в его разуме.
– Нет, – слабо запротестовал я. – Я не стану таким, как он.
– Тогда выслушай пророчество Сивиллы, чародей, сын чародея. Сейчас ты отправишься в путь, прямо в утробу зверя, в пасть Всепожирающего Бога.
– Госпожа, для всех нас эта жизнь – наш путь, и когда мы умрем…
– Чародей, сын чародея, ты принимаешь слова Сивиллы, как свою собственную волю, как дар судьбы?
Я побоялся спросить ее, что будет, если я откажусь. Особого выбора у меня не было.
– Принимаю, госпожа.
– Тогда это и твоя воля. Если ты отступишься, если уйдешь в сторону, ткань узора для всех живущих тоже изменится.
– Госпожа, я лишь хочу вернуть свою сестру и…
– Тогда прими и это.
Она вложила что-то мне в руку. Ее прикосновение было холодным и болезненным, словно моей руки коснулась ртуть. Змея у нее на коленях зашипела, и мне показалось, что из ее шипения складываются какие-то слова.
Я поднес руку к фонарю и увидел на ладони два погребальных диска.
– Чародей, сын чародея, в этот день ты стал мужчиной. Твой отец до того, как покинуть тебя, так и не совершил необходимого ритуала. Значит, его должна осуществить я.
Змея исчезла в складках ее одежды. Она встала, ее движения были плавными и тягучими, как дым. Я видел лишь ее лицо и руки, так как фонари почему-то стали светить вполнакала. Она взяла серебряную ленту и завязала мне волосы так, как это делают все мужчины в нашем городе. Она дала мне пару мешковатых штанов, какие носят у нас в городе. Я надел их. Они мне были слишком длинны. Пришлось закатать их до колена.
– Прежде они принадлежали пирату, – сказала она. – Теперь они ему уже не нужны.
Порывшись в мусоре, она извлекла откуда-то один единственный башмак. Я попытался надеть его. Он оказался почти в два раза больше моей ноги.
Она вздохнула.
– Схема узора постоянно меняется. Я уверена, это дурное предзнаменование. Впрочем, не важно.
Она взяла у меня башмак и выбросила его.
Затем она нагнулась и поцеловала меня в лоб. Губы ее оказались холодными, как лед, – они обжигали.
– Теперь ты отмечен Сивиллой, чародей, сын чародея, и по этой метке люди будут узнавать тебя. Так как ты отмечен, ты можешь позвать меня трижды – я услышу тебя и отвечу. Но помни. Если ты в четвертый раз попросишь меня о помощи, я завладею тобой, как владею всеми вещами в своем доме. Это и есть та плата, которую я прошу у тебя.
Она дала мне флягу с водой и кожаную сумку с едой: сыром, хлебом и вяленой рыбой, и велела положить в сумку погребальные диски, чтобы не потерять их.
– А теперь иди, чародей, сын чародея, иди прямо в челюсти зверя по своей собственной воле. Иди, как предрекла Сивилла, прямо сейчас…
Она топнула ногой. Пол провалился подо мной, подобно люку, я вскрикнул и упал, и падал бесконечно долго, окруженный обглоданными белыми костями, мусором и кувыркающимися в полете фонарями Сивиллы. Один раз далеко вверху я видел ее лицо, стремительно удалявшееся, словно падающая звезда.
Я сильно ударился о воду и ушел почти ко дну, но каким-то чудом вновь выбрался на поверхность и отдышался. Я поплыл. Меч резал мне ноги. Сумка душила меня и тянула ко дну. Я едва не решил их выбросить, но все же не стал делать этого и медленно, с трудом поплыл туда, где, по моим предположениям, осталась моя лодка. Я в страхе озирался вокруг в поисках эватима, который, конечно же, непременно должен охотиться в таком месте.
Наверху, в доме Сивиллы, было темно и тихо.
Наконец мои ноги коснулись мягкого ила, и я встал. Слабый свет струился между сотнями тысяч деревянных свай, поддерживающих городские дома.
Я брел по грязи, затем по чистой воде, пока не провалился с головой, и немного проплыл, все время направляясь к свету. Почувствовав под ногами песок прибрежной отмели, я выбрался из воды и свалился без сил.
Ночь пролетела незаметно – должно быть, я заснул, и мне приснился страшный сон: отец в мантии чародея, снующий туда-сюда по самой кромке воды, его лицо так искривилось от ярости, что я с трудом узнал его. Он то и дело вытягивал руку, чтобы ударить меня, но затем останавливался, изумленный, пожалуй, даже испуганный, словно замечал в моем лице что-то новое, чего не видел прежде.
Я попытался позвать его.
Неожиданно я проснулся, один, в кромешной тьме. Поблизости раздавался плеск шагов по воде. Вдали запели болотные птицы, предвещая рассвет.
И тут я услышал голос отца:
– Секенр… ты все еще любишь меня?
Я не смог ответить. Я лишь тупо сидел в оцепенении, подтянув колени к подбородку, спрятав руки под мышки, и дрожал от холода.
Рассвет принес с собой серую дымку. Неподалеку я увидел лодку, стоявшую на той же песчаной отмели. Но это была не моя лодка, а погребальное судно, связанное из стеблей тростника.
На какой-то миг мне показалось, что я полностью понял пророчество Сивиллы, и похолодел от ужаса, но за свою недолгую жизнь мне уже довелось испытать столько ужасного, что я стал привыкать ко всему. Я не мог взять себя в руки. Не мог заставить себя трезво мыслить.
Словно околдованный, – бывает, когда тело действует само по себе, не подчиняясь велениям разума – я стащил лодку в воду, забрался в нее и преспокойно улегся на траурное ложе.
Неожиданно я испытал облегчение. Так и было предсказано.
Почти как сомнамбула, я потянулся к сумке и достал оттуда два погребальных диска. Их я положил себе на глаза.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?