Читать книгу "Школа драконьих жен, или Мама, вас здесь не стояло!"

Школа драконьих жен, или Мама, вас здесь не стояло!

1

Этот воскресный день я собиралась провести в своё удовольствие. Поваляться подольше в постели. Неспешно выпить кофе, сидя на подоконнике и глядя на густо-лазоревое июльское небо. Потом сходить в парк или слопать мороженое в итальянской кафешке на соседней улице. Вечером посмотреть любимый сериал и пораньше лечь спать. Планировала себе день счастья.

Муж мой Костик ещё вчера отбыл в трёхдневную командировку, так что с завтраками-обедами-ужинами суетиться было не надо. Сама я и салатиком обойдусь, тем более скинуть килограммов пять мне не помешает.

Я сладко потянулась, предвкушая хороший день, и в этот момент зазвонил телефон.

– Полина, нужно вымыть окно в моей спальне. И не тяни – жду тебя через десять минут! – скомандовала телефонная трубка голосом свекрови. И ни доброго утра вам, ни как дела…

– Аполлинария Прокофьевна, давайте я вам робота-мойщика окон куплю? – предложила я безнадёжно.

– Не надо мне твоих роботов. Лучше бы внука родила! – отрезала свекровь, заставив меня задохнуться от обиды. Да, детей у нас с Костиком пока нет, не получается почему-то. Сначала три моих замерших беременности, потом сотни тысяч, потраченных на лечение, и ничего… А мне уже давно за тридцать, и шанс стать мамой с каждым днём всё призрачнее.

Я длинно выдохнула и зажмурилась, давя рванувшую к горлу боль. Скомандовала себе: «Стоп, никаких слёз! Сегодня день моего счастья!». Потрясла головой, возвращая себе твердость духа, и сладко-сладко пропела в трубку:

– Конечно, Аполлинария Прокофьевна, сейчас буду.

Свекровь моя – женщина старой закваски, то есть закалки. И новомодные, как она выражается, приблуды на дух не переносит. Никаких роботов-пылесосов, мойщиков окон, посудомоек или миксеров – всё только ручками! И никаких домработниц, естественно. Настоящая женщина все делает сама! Хорошо хоть на стиральную машину косо не смотрит, иначе вообще крантец бы настал.

И ведь не поспоришь с ней: у Аполлинарии Прокофьевны все по струночке ходят, включая единственного сына, моего мужа Костика. Соседи в её присутствии дышать громко боятся, управляющая компания на её вызовы всем коллективом прибегает. Даже цветы в её квартире растут строго по линеечке, а рыбки в аквариуме плавают строем с равнением на свекровь.

Я тоже давно поняла, что спорить с «любимой мамой» всё равно, что против ветра плевать или самолично голову на плаху класть. Да и Костик всё время просит не огорчать маму – у неё сердце больное и давление скачет. Вот я и не огорчала: окна мамуле мыла, на дачу возила по первому требованию, в любимый салон красоты записывала, потому что сама она не в состоянии...

Поэтому переодевшись в старенькие шорты с футболкой, я вышла на лестничную площадку. Закрыла дверь на ключ, и вдруг что-то кольнуло под сердцем. Какое-то непостижимое озарение, что сюда я больше не вернусь.

Потрясла головой, обругав себя за больную фантазию, и, напевая энергичный «Марш энтузиастов», побежала вниз по лестнице – из отведённых свекровью десяти минут оставалось всего две. К счастью, жили мы в соседних домах, и если поспешить, то я вполне успевала порадовать свекровушку своей пунктуальностью.

Порадовала…

2

– Приступай, – скомандовала Аполлинария Прокофьевна, показывая на окно, где всё было готово для помывочной экзекуции: стоял тазик с мыльной водой, лежали аккуратно сложенные тряпки и газеты, чтобы стёкла до хрустального блеска натереть. Современные чистящие средства в этом доме игнорировались точно так же, как остальные достижения бытовой цивилизации.

– У тебя полчаса. А я пока к Софочке схожу, кофейку выпью, – буркнула свекровь, когда я, покряхтывая, полезла на широкий подоконник. Повернулась ко мне спиной и павой выплыла из спальни.

Я же в тысячный, наверное, раз, мысленно стукнув себя по голове за то, что терплю такое отношение, взялась за тряпку. Пока окунала её в мыльную воду, опять же в тысячный раз спрашивала себя, почему терплю выкрутасы свекрухи?

Хотя чего тут спрашивать? Из-за Костика, конечно. Он маму любит до безумия, пылинки с неё сдувает, трясётся над ней, как квочка над единственным цыплёнком. Ну а я люблю мужа, поэтому его маман для меня священная корова: ходит где хочет, жрёт что пожелает и гадит куда угодно, хоть мне на голову.

Нет, первые годы нашего брака я пыталась с этим бороться. Конечно, я же не домостроевская жена, а свободная цивилизованная женщина! Но увы – каждая моя битва за независимость и уважение заканчивалась свекровкиным гипертоническим кризом или сердечным приступом. Ещё дрожащими губами зелёного от беспокойства Костика и жуткими угрызениями моей совести: ну правда, я же могу не обращать внимание на деспотичные замашки матери моего любимого мужчины! Мне же не трудно закрыть на это глаза? Ведь не трудно?

Тем более и Костик после каждой ссоры требовал от меня быть помягче с его мамой. Она жизнь ему посвятила: ради сына замуж после смерти его отца не вышла, других детей не родила. Всю себя положила на алтарь любви к Косте.

И, надо сказать, её усилия не прошли даром: муж мой хорош во всех отношениях. Образован отлично, три иностранных языка знает. Высок, красив, умён, добр… Бизнес моих родителей ловко подхватил и уверенно повёл вперёд после их неожиданной гибели в аварии. А уж как меня любит – всем на зависть!

Довольно улыбаясь, я отжала тряпку, провела по стеклу и застыла, уставившись в окно дома напротив.

В этих кварталах новостроек дома стоят, чуть не уткнувшись фасадами друг в друга, да… И всё, что происходит в окнах напротив, видно как на ладони. Особенно если смотреть с высоты пятнадцатого этажа, как я сейчас…

А в распахнутом окне, на которое уставился мой застывший взгляд, был Костик. Мой муж, уехавший на три дня в Саранск… Или Саратов, не помню…

Стоял в свободных домашних джинсах, которые я сама ему в чемодан сложила, и с голым торсом. Мускулистым таким, красивым… На руках Костик держал двухлетнюю девочку, а рядом, прижимаясь к его боку, стояла молодая красивая женщина. Вид у всех троих был как… Как у счастливой семьи: папа, мама и любимая дочка.

3

Самое интересное – и женщину, и девочку я прекрасно знала. Лиза – внучка подруги моей свекрови. И Катя, Лизина дочка, чей папа был неизвестен. Но сейчас, глядя на то, как счастливая Катюшка обнимает за шею моего мужа, я поняла, что, оказывается, очень хорошо знаю её папу…

– Ну вот, теперь ты все знаешь… – прозвучал за спиной довольный голос.

Аполлинария Прокофьевна стояла в дверях и смотрела на меня с торжеством.

– Давно они? – Я кивнула на окно, где уже не было ни Кости, ни Кати с Лизой.

– Четыре года. Внучка моя в садик в этом году пошла, – усмехнулась Аполлинария и нахмурилась. – Четыре года Костенька с тобой никак не разведётся. Всё твердит, что не может бросить одну-одинёшеньку бедняжечку, не имеющую ни гроша за душой. И мне запрещает с тобой об этом поговорить, дурачок.

– Четыре года?

– Да уж, вот столько терпит… Хотя мы с Лизонькой ему все уши уже прожужжали, что давно пора уйти от тебя, пустоцвет ты наш привядший. Ведь ни ребёнка от тебя, ни ласки нормальной женской, ни помощи в бизнесе ему не досталось, – припечатала свекровь.

– Помощи в бизнесе... Ласки… Значит, вы специально меня позвали… окно вам помыть, да? Знали, что Костик не в командировке, а… здесь находится. Надеялись, что я сама увижу их, а вы как бы ни при чём?

– Почему это я «надеялась»? Глупышка, я никогда важных дел не доверяю случаю, – нехорошо усмехнулась Аполлинария. – Мы с Лизонькой все продумали, все спланировали. Я тебя вызвала стёкла мыть, она в нужный момент Костю к окну подвела… Раз сын запретил мне с тобой говорить, сделала так, что ты сама все увидела. Надеюсь, теперь оставишь моего мальчика в покое, и дашь, наконец, ему развод?

– Дам развод? – я даже растерялась слегка от такой претензии. – Да он и не просил у меня… развода.

– Ну тогда считаем, что ты сама решила развестись, – довольно произнесла Аполлинария и кивнула на окно. – Давай, домывай и можешь быть свободна.

4

В голове стало пусто-пусто и как-то гулко. Ну да, пустоты там много – у такой дурынды, как я, внутричерепное пространство заполнено не мозгом, а розовой ватой и доверчивостью. После слов свекрови они из головы исчезли, и теперь там столько свободного места – аж эхо гуляет.

– Значит, вы с Лизонькой все спланировали, Аполлинария Прокофьева? Втихую договорились о совместных действиях против меня... – уточнила я.

Не в силах смотреть на торжествующую свекровь перевела взгляд в окно. Прикоснулась к стеклу кончиками пальцев, и вдруг в лицо мне наотмашь ударил влажный жар. Перед глазами поплыло, многоэтажка напротив качнулась и исчезла...

Вместо неё передо мной был сумеречный зал с высокими каменными сводами. По светлым стенам ползли тени от факелов, на полу лежали шкуры каких-то странных животных.

У высокого стрельчатого окна, за которым сгущалась ночь, стояли двое мужчин. Один рыжеволосый, жилистый, с хищным лицом недовольно произнес:

– Это заговор!

– Да, друг мой, заговор, – ответил второй, широкоплечий и высокий. Он стоял ко мне спиной, и я видела только тёмный плащ и длинные светлые волосы, собранные на затылке серебряной заколкой, странно изящной для такого здоровяка. – Заговор… И, пожалуй, я сам займусь его расследованием…

Картинка пошла рябью, и я резко отдёрнула руку от стекла – оно стало обжигающе ледяным. Факельный свет померк, и я снова очутилась на широком подоконнике с тряпкой в руке. Рядом стоял тазик с мыльной водой и свекровь, скептически поджавшая губы. С улицы доносились радостные вопли детишек на детской площадке, и сигналил чей-то автомобиль на парковке.

Я медленно провела ладонью по лицу, отгоняя морок. В ушах звенело, а на языке стоял привкус железа, будто лизнула батарейку.

«Ну всё, Поля, на фоне стресса крыша едет неспеша, тихо шифером шурша, – пронеслось в голове. – А может, тепловой удар у меня случился, или ранний климакс бабахнул по голове...»

Стоявшая рядом с окном свекровь недовольно приподняла бровь:

– Ну, чего застыла, Полина? Окно домывай и свободна. А завтра с утра подавай на развод, поняла? И не вздумай на имущество или бизнес претендовать: сама знаешь – все, что у вас есть, заработано Костенькой. Конечно, ты получишь компенсацию за компанию своих родителей – всё-таки с неё наше дело началось, а мы с сыном люди порядочные, добро помним. Думаю, этих денег тебе вполне хватит на всю оставшуюся жизнь, если транжирить не будешь.

Аполлинария Прокофьевна повернулась и, повторив: «За окно берись», пошла к двери. Глядя на её обтянутую парчовым халатом спину, я задумчиво повторила:

– Ваш бизнес? Всё Костенькой заработано, говорите? А мне компенсацию за компанию моих родителей?

Наклонилась, окунула в тазик тряпку и с размаху пульнула её в спину свекрови.

– Лизонька пусть вам окна моет, мама! – рявкнула, с удовольствием глядя, как мокрая ткань совершает посадку точнёхонько на крашеную макушку свекрови.

Снова наклонилась, подхватила тазик и швырнула его вслед за тряпкой. Разбрызгивая мыльную воду, пластиковая ёмкость пролетела через всю комнату. Врезалась в стену рядом с головой свекрови и с грохотом обвалилась на пол, заливая дорогущий шелковый ковёр, который Аполлинария самолично притащила из Китая.

Глядя на ее перекошенное недоумением и бешенством лицо, я заорала:

– Хрен вам с редькой, а не имущество, мама! Всё наше с Костиком имущество, включая компанию моих родителей, квартиру, дачу – моё! Даже парковочное место в подземном гараже, записано на меня! И по брачному контракту ваш сын не получит ничего. Ни-че-го!

Свекровь медленно стянула с макушки мокрую тряпку. Оглядела мокрый пол, валяющийся у стены тазик и перевела взгляд на меня. Прищурившись, переспросила:

– Ничего?!

– Ничего! Мы с ним заключили брачный контракт перед свадьбой, Аполлинария Прокофьевна. Странно, что вы этого не знаете! Так что после развода вы, Костенька и его Лизонька останетесь с голыми задницами. А я… – замолчала, придумывая, как прекрасно и счастливо я буду жить после развода с мерзавцем. – А я…

– А ты… – прозвучало вкрадчиво, и свекровь, непостижимым образом за какую-то секунду добравшаяся до окна, наотмашь ударила меня по коленкам табуреткой. – А ты сдохнешь!

От боли у меня потемнело в глазах, и в следующее мгновение ноги разъехались на мыльном подоконнике. Я зашаталась, скуля от боли. Замахала руками, пытаясь удержать равновесие. Получила мощный толчок в бедро, и меня вынесло в распахнутое окно... Ну как так, я еще не готова умирать! А как же счастье, которое сегодня у меня должно быть?!

Зажмурившись и раскинув руки, словно крылья, я летела и летела вниз, а земля почему-то не приближалась и не приближалась.

– Бумц! – наконец я шмякнулась на что-то твердое, явно живое, и отстранённо удивилась, почему мне не больно.

– Хех! – прозвучал громкий выдох и, кажется, несколько неприличных слов. Затем мужской голос с укоризной произнёс:

– Ну что же вы, леди, не смотрите, куда летите?!

Что за леди, если тут только я? Тело вдруг стало лёгким, невесомым, и я повисла в уютной теплой невесомости.

5

Меня покачивало, где-то рядом слышался шёпот, но я не могла разобрать ни слова. Ещё мне казалось, что кто-то трогает моё лицо, волосы и тело в разных местах. Плечи, шею, живот, ноги – все потрогали.

Я уже хотела возмутиться и сказать, что прикасаться к себе никому не позволяла. Но, во-первых, рот меня не слушался и открываться не желал. А во-вторых, прикосновения были очень… приятными. Нежными и лёгкими, словно бабочка крылышком трогала, или фея золотым утюжком гладила.

В общем, возражений с моей стороны не последовало, а вскоре поглаживания сами по себе прекратились. Вместо них моё плечо довольно жёстко сжали, потрясли, и писклявый женский голос возмущённо воскликнул:

– Аполлинария, открывай глаза. Немедленно! Хватит притворяться…

Пока я размышляла, почему вдруг «Аполлинария», если я Полина, в дискуссию с женщиной вступил мужчина:

– Перестаньте вы её трясти! Девушке и так плохо, ещё вы добавляете, – произнёс он сурово.

Я, даже будучи в помрачённом сознании, искренне восхитилась его голосом: ах, какой тембр, тон и благозвучность! Жаль, откровенная властность, придающая ему неповторимую окраску, не вызвала приятных чувств. Был у меня в ранней молодости негативный опыт отношений с подвидом властных мужиков. С тех пор я, как от чумы, бегала от подобных засран… То есть, особей мужского пола.

«Хорошо, что Костик у меня не такой…» – родилась было привычная мысль и тут же растаяла. На её место пришли совсем другие мысли, и все непечатные!

Между тем женщина, называвшая меня Аполлинарией, продолжила ругаться и требовать прекратить притворство. Но я вообще не притворялась! Я честно пыталась открыть глаза и посмотреть, что происходит, и не могла. Было ощущение, что кто-то заклеил мне веки, и они никак не желали подниматься.

Поэтому я просто лежала: слушала развернувшуюся дискуссию и пыталась понять, что происходит. О каком артефакте идёт речь и при чём здесь я, если свалилась с пятнадцатого этажа и разбилась? И на какие смотрины должна пойти Аполлинария, которая, вроде я, но на самом деле – моя свекровь?

По ходу размышлений я совсем запуталась, потому что в голове у меня всё время гудело и шуршало, словно в трансформаторной будке, набитой тараканами, и ясно мыслить никак не получалось. Но когда мужчина вдруг скомандовал:

«Оставить девушку в покое!» – я вспомнила! Вспомнила, откуда мне знаком этот голос!

Глаза, только что не желавшие открываться, распахнулись, и я села, словно меня подбросила невидимая пружина.

– Вот, господин дракон, я же говорила – притворяется Аполлинария! На смотрины идти не хочет, поэтому болезную изображает, – злорадно вскричала женщина.

Я хотела посмотреть, кто там обвиняет нас с Аполлинарией в этаких непотребствах, но перед глазами поплыло. И снова появилась картинка, которую я уже видела: сумеречный зал с высокими сводами и двое мужчин разговаривают у окна… Один из них высокий, широкоплечий. Он стоит ко мне спиной: видно только тёмный плащ и светлые волосы, собранные на затылке изящной серебряной заколкой… Ещё я слышу голос этого мужчины…

Тот самый голос, что сейчас разговаривал рядом со мной!

В ладонь что-то ощутимо кольнуло. Я опустила взгляд на свою руку и едва не заорала от ужаса – рука была не моя! Вообще не моя! И перчатка на ней тоже не моя – я таких кружевных, с обрезанными пальцами сроду не носила.

И эта рука сжимала в пальцах изящную серебряную заколку…

6

Я потрясла головой, уверенная, что у меня глюки. Но нет, рука не изменилась, и заколка из неё не исчезла. Мало того, пальцы сами собой сжались, пряча украшение в ладони.

Вообще ничего не понимаю!

Наклонив голову, я начала рассматривать остальное тело, к которому была прикреплена не моя рука.

Беглый осмотр показал, что было оно довольно худым, весьма плоским в районе декольте, и облачено в длинное платье мышиного цвета. Фасон наряда был родом будто из девятнадцатого века и напоминал униформу. Из-под перемазанного травой подола торчали тощие ноги в рыжих кожаных сапожках со сбитыми носами. Ноги эти, судя по всему, теперь тоже были моими. На руках, как я уже говорила, красовались кружевные митенки, все в травинках и земле. На плечо мне свешивалась прядь волос огненно-рыжего цвета – очевидно, теперь я гнедой – или как это называется? – масти.

Так, если это не глюк, то я очутилась в чужом теле. Видимо, в теле той самой Аполлинарии, что не хотела идти на смотрины…

– Леди, вы можете встать? – отвлек меня от размышлений вопрос. Я вскинула голову и принялась рассматривать склонившихся надо мной мужчину и женщину.

Женщина выглядела лет на сорок-сорок пять. Была низенькой, весьма полненькой и вид имела крайне беспокойный. У нее были внушительного размера бюст и пышная талия, обтянутые светло-голубым платьем того же фасона, что было на моём тельце. Щёки у женщины были румяные и такие объёмные, что буквально подпирали нижние веки, превращая глаза в щёлочки. Белёсого оттенка волосы она тщательно зачесала назад и собрала в тугой кукиш на макушке.

Ещё женщина всё время хрустела пальцами и смотрела на меня с откровенной злобой, если не сказать – с ненавистью. Интересно, что могла эта Аполлинария натворить, чтобы её так недолюбливать?

Решив отложить этот вопрос на потом, я перевела взгляд на мужчину и не прогадала. Мужчина был – ах, ох и вжух! Не особо люблю блондинов – слишком они блёклые и женственные, на мой взгляд. Но только не этот!

Волосы у мужчины были светлые, да, но совсем его не портили. Наоборот, подчёркивали волевое, словно у викинга, лицо. У него был породистый прямой нос, высокий лоб, сейчас нахмуренный, и острые скулы. Ещё у мужчины имелся недовольно сжатый рот и яркие голубые глаза, внимательно меня рассматривающие.

Что, и этому товарищу Аполлинария что-то не то сделала?!

– Так, вы сможете встать, как вас там… Аполлинария? – спросил мужчина, когда я вдоволь на него нагляделась. – Или вы сильно ушиблись от нашего столкновения и нужно отнести вас в лазарет?

– Нужно отнести! – обрадовалась я.

– Притворяется она, господин дракон! Не надо ей никакого лазарета. Сейчас поднимется и своими ногами до своего корпуса дойдёт! – одновременно со мной взвизгнула толстушка.

Ой, какая неприятная женщина!

– А-а-а, мне плохо! Умираю! – простонала я. Закрыла глаза, упала на спину и ручки на груди накрест сложила.

Нет уж, ни в какой корпус я не пойду! Пусть меня несут в больницу и кладут в отдельную палату: мне нужно время и уединение, чтобы прийти в себя и хорошенько подумать о произошедшем.

– Не умирать! – скомандовал мужчина, и поднял меня на руки. Прижал к затянутой в кожаные доспехи груди и довольно шустро куда-то понес. Толстушка припустила следом, продолжая писклявым голосом обвинять меня в притворстве.

Ну а я, пока ехала на ручках «господина дракона», потихоньку поглядывала по сторонам, пытаясь понять, куда меня занесло и чем мне это грозит.

7

Территория, по которой мы двигались, была ухожена просто до блеска. Идеально чистые дорожки выложены розоватым камнем. По краям – аккуратные кусты, подстриженные так ровно, будто их каждый день измеряли линейкой и ровняли маникюрными ножницами. Аккуратные деревья с пышными кронами отбрасывали на дорожки густую тень. Под ними пестрели геометричные клумбы с цветами, почему-то все в единой бело-розовой гамме.

По пути нам несколько раз попадались девушки, одетые в одинаковые платья такого же мышиного цвета, что было на мне. В основном они шли по двое-трое, один раз нам навстречу вывернула компания из пяти весело смеющихся красавиц. Повстречавшись с нашей процессией, девы принялись рассматривать нас с огромным любопытством. А когда мы разминулись, начали бурно обсуждать увиденное:

– Это же Аполлинария была на руках у господина дракона? – громко и возмущённо зашептала одна из них.

– Она самая! Интересно, что в очередной раз с ней произошло? – не менее сердито ответил другой девичий голос.

Упс, похоже, мою предшественницу здесь не особо любили…

– Господин дракон, это совершенно неприлично! – между тем не унималась толстушка, семеня рядом. – Вы не должны разгуливать по территории пансиона и, уж тем более, носить на руках пансионерку! Что на это скажет мэтра Трюфлешнабель?

Кто-кто?! Мэтра Трюфель Шнобель?! Заче-е-етное имечко!

Мужчина ничего не ответил. Только чуть крепче сжал меня в объятиях, будто боялся, что я выскользну и сбегу. Интересно, почему он так упорно тащит меня в лазарет? Может, и правда поверил, что я умираю? Или… А вдруг ему просто приятно меня держать на руках? Ладно, буду верить, и что приятно, и что поверил… Так-то мне тоже неплохо в таких крепких объятиях. К тому же помогает козла Костика забыть. Да, однозначно помогает!

Тут я себя одёрнула – не время, не время растекаться от близости такого роскошного самца! – и снова принялась крутить головой по сторонам.

Солнце в этой местности пригревало по-летнему, но в воздухе уже витала лёгкая прохлада. Видимо, здесь ранняя осень или конец лета. В любом случае сезон явно не предполагает лежания в траве с последующим обмороком, и непонятно, чего эта Аполлинария ползала на газоне. Но раз уж я теперь вместо нее, и начала притворяться, то отступать поздно.

Мы свернули с дорожки, и за деревьями показались выстроившиеся в строгом порядке домики, тоже бело-розовые, в тон клумбам. Насколько я смогла разглядеть, архитектура у них была однотипной: длинные одноэтажные прямоугольники под плоскими крышами. Выглядело это, будто кто-то взял обычные сараи, выкрасил в конфетные тона и прилепил к ним декоративные завитушки, чтобы скрасить унылую геометрию.

Высокие окна, забранные ажурными решётками, напоминали то ли клетку для птиц, то ли витрину дорогого кондитерского магазина – смотря, с каким настроением в них всматриваться. Фасады домиков украшали лепные гирлянды и бантики, словно здания нарядили для вечного бала. Но пропорции выдавали суровую правду – это явно когда-то были казармы. Только казармы, которым велели прихорошиться и улыбаться.

Кое-где к стенам домиков лепились колонны. Тонкие, как спички, будто их добавили в последний момент, чтобы никто не заподозрил, что перед ним просто барак с претензией. Даже двери, несмотря на резные завитушки и гламурный цвет, выглядели массивно и недружелюбно, словно предупреждали: «Входи, но не рассчитывай на уют».

Между домиков тянулись те же розовые мощёные дорожки, обрамленные бело-розовыми клумбами и кустами, подстриженными с военной строгостью. Возле зданий было безлюдно и тихо. Только в одном окне мелькнул женский силуэт и тут же скрылся.

В целом, вся окружающая картина напоминала попытку скрестить монастырь, дворец для принцесс и конный манеж, а в результате получилось что-то странное и нелепое.

«Ну что же, – подумала я, цепляясь за мужское плечо, – возможно это место задумывалось как рай для юных барышень, но его явно проектировали люди, которые ненавидят и барышень, и рай».

Вскоре гламурные казармы остались позади. Мы прошли еще немного и свернули к стоявшему в стороне серому зданию, мрачному и неуютному, будто его специально построили подальше от всех этих розовых излишеств. Внутри было не лучше: тёмные стены, тусклые светильники, пол, скрипящий в такт шагов. Из одной двери выглянула женщина в странной одежде, не то балахоне ку-клус-клановца, не то монашьей рясе. Бросила на нас беглый взгляд и тут же скрылась.

– Может, я уже выздоровела? – пробормотала я, но «господин дракон» не услышал и уверенно зашагал дальше.

Пинком открыл дверь в конце коридора и зашел в комнату, полную странных запахов. Уложил меня на деревянное подобие медицинской кушетки и заботливо поправил подушечку под головой. Отошёл в сторонку и оглушительно гаркнул:

– Целитель, быстро сюда!

На его вопль откуда-то выскочил тощий мужчина со взъерошенными седыми волосами и подобием очков без дужек, висевших на кончике носа. При виде нас товарищ начал размахивать руками, словно пытался отогнать тучу мошкары, и затараторил.

– О-а-а, Аполлинария! Ну-ка, ну-ка, давай посмотрим, что с тобой?! – Схватил мою руку, пощупал пульс, затем приложил ладонь ко лбу и тут же отдёрнул, будто обжёгся. – О-о, да у неё явный упадок сил! Истощение нервной системы и опасность для магического потенциала! Возможно, даже мигрень! Два дня постельного режима, никаких нагрузок и обязательно чай с мятным эликсиром три раза в день!

– Два дня в постели?! – взвизгнула в ответ толстушка. – У неё завтра смотрины! Мэтра Трюфлешнабель даже из отпуска вернулась раньше времени, чтобы самой курировать это мероприятие! Если Аполлинария пропустит смотрины из-за ваших выдумок, целитель Громурус, вы получите письменное порицание!

– Достопочтенная Доротея Шпрехензильбер, я вам официально заявляю, что состояние пациентки не позволяет… – неожиданно напыжился суетливый лекарь.

– Я сейчас позову мэтру директора! Она разберётся, кто тут действительно болен, а кто просто наглеет! Самое большее Аполлинария проведёт здесь один день и ни минутой дольше! – взвизгнула обладательница офигенного имени Доротея Шпрехен... Чего-то там.

Здесь что, съезд обладателей самых идиотских фамилий? Интересно, у Аполлинарии какая? Вдруг я теперь Аполлинария фон Трындель-Шмыгунц? А мужчину, который меня на ручках нёс, как зовут? Пафнутий Акакиевич Бздыщ-Чмырдыков?

Словно подслушав мои мысли, роскошный блондин перевёл на меня взгляд, в котором явственно читалось что-то такое… суровое, и неприязненно приподнял темную бровь. Нет, похоже, он не Бздыщ и не Пафнутий…

А мужчина, глядя мне в глаза, негромко, но так весомо, что даже толстушка Доротея притихла, произнёс:

– Два дня постельного режима. А если мэтре Трюфлешнабель что-то не понравится – она может поговорить со мной.

Взял за локоток озадаченно таращившуюся на него женщину, потянул её к двери.

– На выход, достопочтенная! – И сам пошёл с ней. У двери на секунду приостановился, глянул так, что у меня волосы на затылке приподнялись, и пообещал:

– Мы с вами ещё увидимся… Аполлинария. – И вышел за дверь.

Пока я озадаченно обдумывала, чем были эти слова – угрозой или обещанием, к моей кушетке подскочил целитель.

Воткнул руки в бока и совершенно по-бабьи заголосил:

– Аполлинария, сколько можно…?! Я же просил тебя больше не появляться в лазарете!