Текст книги "Операция «Аврора»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/operaciya-avrora-128473.jpg)
Автор книги: Дарья Плещеева
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Сдать Кота – это, как ни крути, было добрым делом. И для Хитровки, которая из-за него могла сильно пострадать, и для самого Хлопони. Следовало время от времени делать такие подарки господину Кошко, раз уж взялся служить. А Кот – он не свой, чужак, его не жалко.
Изображая приличного человека, чтобы бывать в богатых домах или хоть поблизости от них, Дмитрий Сидорович принялся ухаживать за вдовушкой, своей ровесницей, часто наведывался к ней в гости, но вел себя примерно. Вдовушка же была зажиточная и, чтобы вся родня обзавидовалась, поставила у себя телефон. С этого аппарата Хлопоня и телефонировал в полицейскую канцелярию, попросив соединить с господином Кошко. На вопрос, как доложить, Дмитрий Сидорович назвал фамилию «Коньяков». Они с Кошко уговорились о его тайном прозвании – в честь той встречи в «Славянском базаре».
– Ты, Хлопонин? – уточнил Аркадий Францевич.
– Я, ваше превосходительство.
– Чем порадуешь?
– Слыхали, ваше превосходительство, как лет семь, что ли, назад брали квартиру адвоката Левинзона?
– Слыхал.
– Там по делу проходил молодчик один, его еще не сразу взяли. Фамилия – Котовский Григорий, прозвание – Кот, сам – из Бессарабии.
– Котовский? Наслышан. Так что, он опять в Москве?
– Третьего дня в «Каторгу» приходил. Бурого искал, что-то затевает. Молодых баламутит…
– Что еще?
– Сдается мне, с каторги Кот сам ушел… без, значит, всякой амнистии.
– Та-ак… Благодарю, Хлопонин. Ты вот что, ты на следующей неделе поезжай-ка в Питер, тетушку навестить или там племянника. Короче, чтоб в воскресенье тебя в Москве не было!
– Понял, ваше превосходительство…
Это означало: будет облава, да нешуточная, в который день – одному Кошко известно, и попадаться незачем. Да, пожалуй, не только на Хитровке – Китай-город весь прочешут частым гребешком. Кот-то, выходит, один стоит целой облавы?! Надо ж, как получилось…
Но вряд ли Гриша будет сидеть на Хитровке и ждать у моря погоды. Он опять, поди, бегает по Москве, что-то затевает. А вот Бурый – тот прожженный хитрованец, без нужды или дела неотложного нипочем из своей берлоги не вылезет.
Возьмут Бурого в облаве, спросят: а дружок твой, Кот, где прохлаждается? Бурый после второй зуботычины поумнеет и выскажет все, что знает. Или кто-то из проституток шепнет, где искать красавчика. Из тех, что постарше. Молодая-то девчонка, может, и знает, да не выдаст – дескать, самой пригодится котик…
Выходит, надо брать своих малых, Федечку и Лукашку, и увозить из Москвы от греха подальше. В самом деле, давно пора в Питер наведаться. До Великого поста еще далеко, а Питер живет радостно, беспечно, и ходят по театрам-ресторанам господа с туго набитыми бумажниками.
Так рассудил Дмитрий Сидорович и, выкинув из головы все сомнения, пошел собираться в дорогу. На сей раз он легавым словечко молвил и сам остался в стороне. А полтора года назад кто-то другой так же молвил, и его, Хлопоню, вместе с двумя сотнями бедолаг замели. Так что, можно считать, все выходит по справедливости.
Хлопоня не знал, что его сообщение пришлось очень кстати – среди бумаг на столе у Аркадия Францевича лежали донесения о беглых каторжниках, целый список, в том числе и любопытные сведения о Григории Котовском.
Хитрованцы, и Хлопоня также, о бессарабских делах Кота знали мало. А если и слыхали про грабежи с убийствами, то понимали их по-своему, мол, рыжевья[12]12
Рыжевье, рыжуха – золото, золотые украшения (воровск. жарг.).
[Закрыть] людям захотелось, вот и пошли на рисковое дело.
А Кошко поневоле знал подкладку многих приключений Кота. Знал, что Котовский умеет убедительно симулировать бешенство и припадки, знал, что в Кишиневской тюрьме он до того разыгрался, что откусил ухо некому старому вору. Но это еще не было поводом устраивать какую-то особенную охоту на Кота. Повод нашелся другой. Скитаясь по Малороссии, Гриша в Киеве сошелся с эсерами. А это уже не воры и не мошенники. Эсеры замышляли революцию, причем кровавую.
Пришлось далекому от политики Аркадию Францевичу разбираться в их опасных шашнях.
Социалисты-революционеры подошли к устройству партийных дел очень даже практично. У них была «головка» – Центральный комитет, состоявший из организаторов и теоретиков. Этот комитет определял стратегию и решал идеологические вопросы, выпускал брошюрки и листовки, ездил в Европу на поиски себе подобных, а попав в переплет, нанимал лучших адвокатов. Все это требовало немалых денег. А никто из «профессиональных» эсеров не трудился, на службу не ходил, жалованья не получал.
Так появилась на свет боевая эсерская организация. Ее главной задачей была добыча денег. Добыча в самом прямом смысле слова, вплоть до открытого грабежа. Сами себя добытчики называли боевиками.
Боевику, который тоже на службу не ходил, нужно кушать трижды в день, где-то жить, покупать оружие, платить врачам, тайно пользующим раненых, давать взятки должностным лицам, в том числе полицейским, подкармливать тех, кого угораздило попасть за решетку. Добытые средства делили почти по-братски: треть шла (в лучшем случае) «наверх», две трети – боевикам. А счет-то велся в сотнях тысяч рублей!..
Киевские эсеры сразу поняли, что Кот для них – сущая находка. Очень скоро Гриша возглавил их кишиневскую боевую организацию. Но он не только совершал дерзкие налеты на имения, поддерживая репутацию благородного разбойника. Основные средства поступали от предпринимателей с купцами – и поди, не заплати! Или дорогое оборудование откажется работать, или из-за сущей чепухи начнется забастовка, или сгорит склад с товарами. Особо упрямым прилетал свинцовый гостинец, а искать стрелков дураков не было.
Коту такая жизнь понравилась, но его переманили анархисты – обещали не две трети, а восемьдесят процентов добычи! Там Гриша изобрел себе кличку «Атаман Ад». Атаманствовал буйно, но недолго – полиции его сдали эсеры. Заодно и денег заработали – Котовью голову полиция оценила в две тысячи рублей. Так Гриша и попал на каторгу.
И вот, извольте радоваться, явился…
Кому он надумал предложить свои разбойные услуги на сей раз? Что у него на уме? И ежели его сейчас упустить, что он натворит? Кошко сам себе сказал: Хлопоня заслужил награду Хлопоня, если можно так выразиться, честный жулик, ловкие свои пальчики в крови не пачкает. Ну, бес с ним! Пускай порезвится где-нибудь в Санкт-Петербурге – растяп, даже титулованных, учить надо…
Теперь следовало подготовить ночную облаву. Но сперва потолковать с Анной Васильевной.
Это нелепая с виду бабища, по статям сродни владимирскому тяжеловозу, была одной из лучших агентесс Кошко. Аркадий Францевич довольно часто привлекал к розыску жен своих сотрудников. Эти добровольные агентессы употреблялись, когда нужно было расколоть сидящую в камере мошенницу, и исправно изображали воровок. Имелось и несколько актрис, решивших, что театральной карьеры сделать уже не удастся. Анну же Васильевну Кошко отыскал в прачечной. Было путаное дело с найденными в той прачечной трупами, опытные сыщики зашли в тупик, и лишь наблюдательность этой неповоротливой бабищи позволила взять след.
Анна Васильевна просто органически ни в ком не могла вызвать подозрения. Когда она шла вразвалку с корзинами мокрого белья, отчаянно косолапя, и казалось, что вот так, не сбавляя хода, здоровенная тетка пройдет через каменную стену, никому и в голову не приходило, что она успевала счесть пуговицы на дамской кофточке и точно запомнить расцветку модных полосатых брюк.
Расчеты с этой агентессой велись частично деньгами, частично железнодорожными билетами: Анна Васильевна в юности прижила дочек-близняшек, росших в деревне у родни, и старалась почаще их навещать, балуя городскими подарками, конфетами и пряниками.
Жила она как раз в Китай-городе и, наученная Аркадием Францевичем, нанималась стирать белье к дамам местного полусвета – дорогим и средней руки кокоткам. Теоретически как раз у подобной особы мог поселиться Кот.
В кабинете начальника столичного сыска была особая тайная дверца. За этой дверцей имелась комната с гардеробом на все случаи сыскной жизни. А еще Аркадий Францевич позволил себе такую роскошь: в полицейской канцелярии денно и нощно дежурил гример. Так что вошел в комнатку осанистый господин в мундире, вышел же с черного хода подгулявший купчина с бешеным румянцем, взъерошенной бородой, в расстегнутой бобровой шубе; именно в том состоянии подпития, когда в голове роятся амурные мысли.
Заблаговременно вызванный извозчик ждал в Большом Гнездниковском. И Кошко покатил на поиски Анны Васильевны.
В доме, где она нанимала комнату для себя и часть подвала для прачечной, жил отставной полицейский Васьков. Пока его внучонок бегал за Анной Васильевной, Кошко слушал воспоминания о былых полицейских подвигах, в которых находил много полезного. Наконец прачка явилась, выслушала задание и, покивав, сказала:
– Не иначе, к Муньке Варвару ваш супостат пристал.
Забавная мода пристегивать к имени кокотки прозвище в мужском роде держалась в полусвете уже довольно долго.
– Отчего ж к Муньке?
– Леська Колоброд сказывала: звали Муньку кататься в Измайловское, отказалась. И Шурка Еврион, я ей давеча корзину белья снесла, тоже смеялась, мол, Мунька, не иначе кота завела со всем котовьим хозяйством. Девчонку, грит, в «Елисеевский» посылали, дома кутят.
– А ты все же уточни, Анна Васильевна. Вот фотографическая карточка, посмотри. Только осторожно – он опасный тип. И никакой не кот, ухарь залетный.
При этом Кошко невольно усмехнулся игре слов.
– Так кот-то у Муньки был, да сплыл. А при ейном-то ремесле без кота даже неприлично!
О том, что кокотки выхваляются друг перед дружкой тем, как хорошо содержат красавцев-сутенеров, Кошко тоже, естественно, знал. Вот только мало интересовался проказами Варвара. Мунька была слишком глупа, чтобы вербовать ее в агентши. По-своему хороша собой – крепко сбитая, кругломорденькая, черноглазая, но безнадежная дура. Только одно и умела, но, надо думать, умела хорошо, потому что всегда отыскивался богатый господин, оплачивавший ее расходы. С другой стороны, к кокотке не за философией ходят…
Уговорившись с агентессой, Аркадий Францевич на том же лихаче проехался вокруг Хитровки. Одно дело – созерцать Китайгородские и зарядские переулки на плоской карте, совсем другое – прокатиться по холмистой и причудливой местности. Да еще зимой! Кошко эту местность, конечно, знал, но сейчас следовало спланировать захват Кота. В идеальном случае его удастся взять на квартире Муньки, но Кот на то и Кот, чтобы уходить через мышиную щель, отстреливаясь при этом с обеих рук. Так что следовало рассчитать маршрут, которым Гришка побежит прятаться на Хитровку.
Облаву там проводили сравнительно недавно, накануне Рождества, и потому был немалый шанс, что хитрованцы расслабились и думают, будто гроза миновала. Поразмыслив, Кошко выбрал ближайшую ночку с воскресенья на понедельник.
* * *
На следующий день Анна Васильевна подтвердила: да, точно – Кот. Валяется до обеда в Мунькиной постели, потом где-то бегает, приходит к полуночи, и на Муньку ему, в общем-то, начхать. А она, дура, вместо того чтобы принять своего постоянного гостя, целыми вечерами ждет Кота, мается и страдает.
В назначенный вечер Аркадий Францевич усадил свою канцелярию за телефоны и мобилизовал курьеров. Нужно было собрать всех надзирателей, чиновников и агентов к семи часам вечера – якобы из Питера спустили новый, обязательный к исполнению циркуляр. Собралось под тысячу человек. Все кабинеты и коридоры были забиты под завязку. И даже не было нужды объяснять, что про циркуляр сказано для отвода глаз, все и так догадались.
Чтобы скрасить «арестованным» ожидание до полуночи, Кошко заранее распорядился принести из булочной три корзины саек и держать в кипящем состоянии два больших самовара.
Ближе к десяти Аркадий Францевич в предпоследний раз телефонировал генералу Адрианову За два дня до того он просил московского градоначальника отрядить для облавы с тысячу городовых, человек пятьдесят околоточных и два десятка приставов с помощниками. Вся эта армия уже должна была собраться во дворе жандармского управления на Малой Никитской. Адрианов подтвердил: его распоряжения выполнены, можно приступать к «экспедиции».
От Гнездниковского до жандармского управления чуть поболее версты, и участникам облавы не вредно пробежаться по морозцу, взбодриться. Так подумал Кошко и решил, что самому тоже было бы хорошо пройтись. Он не боялся бессонных ночей, но, видно, смолоду набрал их многовато, да и годы уже начинали напоминать о себе.
Вот и сейчас нужно встать из-за стола, надеть тяжелое зимнее пальто, нахлобучить меховую шапку, сунуть в карман револьвер. А вот что-то не встается, тело обмякло, плечи обвисли, и если положить голову на сложенные руки, так, пожалуй, и проспишь сидя до самого утра…
Наконец Кошко приказал себе: пора!
В канцелярии заранее заготовили планы Китай-города с Зарядьем, на которые он сам нанес красным карандашом маршруты для отдельных отрядов. Эти планы Аркадий Францевич сунул за пазуху и вышел из кабинета.
К жандармскому управлению шли четырьмя колоннами и разными улицами. Быстрая ходьба действительно взбодрила. Потом, собрав в сенях управления командиров отрядов, Кошко дал всем указания и велел выдвигаться. Сперва тем, кто будет окружать Хитровку с юга и с востока, потом тем, кто с запада и с севера. Сам возглавил отряд, назначенный для поимки Кота.
Метод проведения облавы был испытанный. Отряды шагом шли до подходящего места, в сотне сажен от Хитровки, там выжидали, рассеявшись, и по сигналу пускались бегом, чтобы как можно скорее оцепить намеченную часть воровского пристанища. Бежать было легко – площадь, окруженная облупленными каменными домами, лежала в низинке, куда, как ручьи в болото, спускались переулки.
Но что касалось Кота, действовать следовало иначе. Черт его разберет, во сколько и откуда он пойдет к Муньке. Поэтому Аркадий Францевич решил отказаться от всякой публичности. Не известил за час до облавы надежных и проверенных репортеров, не отправился вместе с ними на автомобиле, как граф или князь, командовать армией на поле боя, а прибыл в Китай-город пешком.
Варвар жила на углу Старосадского и Петроверигского переулков. То есть не на самом углу, а как бы напротив него. Нанимая квартиру, она, конечно же, не думала, что место словно нарочно приспособлено для сомнительных жильцов, которым при необходимости придется утекать дворами. Филеры, обследовавшие окрестности, доложили Аркадию Францевичу, что в проходном дворе черт ногу сломит. Там, не выходя на улицу, можно было чуть ли не весь Китай-город насквозь пройти и вынырнуть где-нибудь на Маросейке. Это не радовало: задача Гришки облегчалась, задача сыщиков неимоверно усложнялась. А если бы Кот, как и предполагалось, побежал к Хитровке, то опять же проходными дворами меж Хохловским, Подкопаевским и Хитровским переулками. Вся надежда была на это и еще на то, что Гриша не дурак. Ведь обязательно уже прогулялся дворами и сообразил, какие ворота куда ведут.
Так что Кошко потихоньку распределил свой отряд так, чтобы Кота, буде улизнет из квартиры, удобно перехватить в закоулках.
Часы показывали без пяти двенадцать. Начало облавы было назначено точнехонько на полночь. Филеры Абрамов и Буровский, караулившие квартиру, доложили: недавно пришел хорошо одетый господин, чья физиономия соответствовала фотографической карточке. Значит, надо дать Гришке время раздеться и лечь в постельку.
– Хорошо, идите, грейтесь, – позволил замерзшим филерам Аркадий Францевич. По такому случаю он не возражал, чтобы они согрелись в ближайшем трактире.
Подошел увязавшийся за отрядом будущий правовед Возницын, безмерно взволнованный – он впервые в жизни участвовал в облаве.
– Аркадий Францевич… – жалобно сказал он. Это означало: пустите меня вперед, я тоже хочу брать штурмом квартиру, и непременно чтоб злодейская пуля мимо виска свистнула!
– В другой раз, – ответил на безмолвную мольбу Кошко. – Ну, что же, с Богом?
Все уже стояли на местах, оставалось дать сигнал передовой группе. И Аркадий Францевич, как в юные годы, свистнул в четыре пальца самым хулиганским манером.
А Кот этот свист услышал.
Мунька ругалась на кухне с кухаркой, потому как к приходу любовника ужин не поспел, купленные с утра булки отчего-то пахли плесенью, а со стола рухнул дорогой кофейник и утратил свой изящный носик. Кот в бархатном халате (подарок Муньки!) сидел в кресле и курил дорогую сигару. Он предвкушал горячую еду и пылкие объятия влюбленной кокотки.
Женщинам Гришка нравился – умел вести себя именно с такой наглостью, какая их покоряет наповал. Грубым он, естественно, не был, потому что незачем, но и нежностью никого не баловал – пусть радуются, что заполучили в постель такого опасного зверя. Тут они с Мунькой нашли общий язык. Она тоже была далека от сентиментальности. Силы и выносливости у обоих хватало.
Мунька в капоте пронзительно розового цвета как раз вошла в комнату, когда за окном прозвучал этот короткий и резкий свист.
– Дура! – крикнул Кот.
Это означало: к тебе приходили соседки, такие же шалавы, как и ты, и кто-то из них заложил меня легавым, потому что ты хвасталась новым любовником!
Он понимал, что все не так просто, но сорвать злость было необходимо.
– Дуся! – воскликнула обиженная Мунька.
– Вот те и дуся! Пусти, дура! Потом пришлю за шмотьем…
Поскольку ошарашенная Мунька встала в дверях столбом, Гришка отпихнул ее и, как был, в халате и домашних туфлях, пробежал через кухню к двери черного хода.
Свист мог быть всего лишь свистом – мальчишеским озорством или знаком для воров, забравшихся в пустую квартиру. Но у Кота за годы приключений выработалось чутье. Свист ровно в полночь ничего хорошего не обещал. Лучше смыться.
На лестнице черного хода Гришку, разумеется, ждали – и ниже Мунькиной квартиры, и выше, закрывая путь к спасительному чердаку. Кот, недолго думая, прыгнул вниз, сбил с ног трех агентов, опрокинул их и по телам проскочил к выходу.
Пули его не догнали.
Нужно пробиваться к Хитровке. Там спрячут!
Гришка понесся, что было духу, по утоптанному снегу, свернул за угол, пересек по диагонали часть двора, опять свернул и вдруг… шлепнулся на пузо. Тут же сверху навалилось двадцать пудов живого веса. Чья-то рука поднырнула, пережала горло. Руки мгновенно оказались вывернуты назад.
«Подножка, – подумал Кот, – просто подножка! Каким нужно быть дураком, чтобы не предусмотреть засаду во дворе…»
Когда его привели к осанистому господину, главному начальнику, он мрачно смотрел в пол и не отвечал на вопросы.
– Как знаешь, Котовский, – сказал этот начальник. – Считай, что твои московские гастроли завершились, не начавшись. Ксаверьев, Курочкин, тащите его в автомобиль, везите в Гнездниковский. Вы мне за него головой отвечаете! И там же оба останетесь сторожить. У этого господина дурная привычка убегать из самых надежных мест.
– Так в наручниках же, связан!..
– Не пререкаться! Яценко, где ты там?.. Поедешь с ними. Так оно надежнее будет. Скажи шоферу, пусть возвращается и встанет возле Утюга.
Утюгом называли приметный дом, встроенный в острый угол, образованный двумя переулками, Петропавловским и Певческим.
Котовского втащили в автомобиль, уложили на пол, сверху поставили четыре холодные подошвы. Ничего хорошего, однако, игра еще не кончена.
В Гнездниковском была для него приготовлена особая камера, но и в камере с Кота не сняли наручников. Он сел на топчан и настроился слушать. Примерно час спустя раздались возбужденные голоса – в Гнездниковский привезли часть пленников с Хитровки. Потом к Гришке зашел главный здешний начальник, уже без шапки и пальто.
– Я – Аркадий Францевич Кошко, – сказал он. – А ты – Григорий Котовский. Что-то общее имеется, как полагаешь?
Кот молчал.
– Ну, как знаешь. Мне ты не больно нужен, а вот жандармскому управлению пригодишься. Или охранке тебя сдать?
Жандармы и Московское охранное отделение оба занимались политическим сыском и часто оказывались соперниками.
Кот решил не отвечать вообще. Он понимал, насколько смешон в бархатном халате поверх исподнего, и злился.
Аркадий Францевич сообразил, в чем дело.
– Ладно, Котовский, не до тебя сейчас. Утром пошлю кого-нибудь к Муньке за твоими штанами.
И действительно, не забыл, послал.
Одеваться Гришке пришлось под наблюдением двух агентов. Для такого случая с него сняли наручники, потом опять надели. Он понял, что отсюда так просто не уйти. И затих, выжидая нужный момент.
Аркадий Францевич его не допрашивал, решив, что незачем облегчать службу жандармам. Он лишь телефонировал в губернское жандармское управление и сообщил, что эсер, анархист и убийца Котовский пойман. И попросил, чтобы поскорее у него этакое сокровище забрали.
Смирение Кота никакого доверия не внушало.
А Гришка прислушивался к каждому шороху И наконец, выловил обрывок разговора двух надзирателей, сильно недовольных угрюмым узником.
– В Бутырке не забалуешь…
Стало ясно, куда его хотят перевести.
Сидеть в Бутырке Кот решительно не желал. Хотя тюрьма, можно сказать, почтенная и с репутацией – сам Емельян Пугачев в ней сидел и оттуда на эшафот отправился. И с виду тюрьма выглядела сущим средневековым замком с четырьмя башнями – Пугачевской, Полицейской, Северной и Часовой. Но на том романтика и кончалась. Одиночные камеры в этих башнях были неимоверно сырыми, не проветривались, на крошечных окошках стояли внешние и внутренние стальные решетки, мрак кромешный, надзиратели – звери. Старые каторжане рассказывали: было время, когда в Бутырке узникам запрещали греметь кандалами. Хоть в зубах носи, а не греми.
О том, что побег оттуда невозможен, знала вся Россия. Только одному человеку удалось сбежать и то как раз для подтверждения аксиомы «удрать из Бутырки может только волшебник».
Идея взбрела на ум высшему тюремному начальству в мае 1908 года, и не где-нибудь, а в ресторане «Яр». Там выступал с фокусами американский гастролер мистер Гудини. Его опутывали цепями, надевали наручники, сажали в пианино и заколачивали сверху крышку трехдюймовыми гвоздями. Затем на пианино накидывали простыню. Простыня сперва висела неподвижно, потом начинала шевелиться, ее срывали – и перед публикой, раскинув руки в актерском «комплименте», стоял абсолютно свободный мистер Гудини. Ему предложили помериться силами с Бутыркой, и он не отказался. Все жуткие условия, которые огласило тюремное начальство, он принял спокойно. Приехав в назначенное время, разделся донага и позволил тюремному врачу тщательно себя обследовать. Потом мистера Гудини в присутствии репортеров заковали в кандалы установленного образца, в цепи и посадили в особый металлический вагон, в котором опасных арестантов переводили из Москвы в Сибирь. Стены и крыша этого вагона были сделаны из листового железа. Двери запирались на замок, причем ключей от замка было два: один, для запирания, хранился в Москве, другой, для отпирания, – в Чите. Воздух свет и продовольствие поступали сквозь крошечное окошко. Такое же маленькое отверстие в полу служило для естественных нужд. Мистера Гудини заперли и стали ждать результата. Ждали ровно двадцать восемь минут. Как фокусник оттуда выбрался, так никто никогда и не понял…
Кот слышал на каторге эту историю. Побег американца стал праздником для заключенных, и о нем уже складывали невероятные легенды. Гриша прекрасно понимал, что у него такой заковыристый трюк не выйдет. Так что нельзя было допустить водворения в Бутырку. Ни в коем случае.
Кошко связался с Московской конвойной командой, которая располагалась на Лесной, близ Бутырки. Он прямо сказал:
– Этот голубчик не зря назвался Атаманом Адом. Будьте с ним очень осторожны, господа. Это не зачуханный хитрованец.
– И не с такими справлялись, господин Кошко, – ответили ему.
У каждого учреждения есть своя мания величия. Офицерам конвойной команды казалось, что двух человек в карете с зарешеченными окнами должно хватить, чтобы доставить Григория Котовского из Гнездниковского по Малой Дмитровке и Долгоруковской прямиком к Бутырке. Ехать-то недалеко – две с половиной версты.
Аркадий Францевич предложил забрать узника спозаранку и сонного. Опять же, на улицах в это время как-то попросторнее, дорога меньше времени займет. Но по непонятной причине тюремный экипаж прибыл чуть ли не к полудню.
Кот под присмотром надзирателей и офицеров конвойной команды оделся и обулся. Для этого с него снова временно сняли наручники, потом опять сцепили руки за спиной. Кошко в это время занимался допросом ворюги, которого в ночь облавы удалось взять прямо-таки чудом, проводил очную ставку с потерпевшей барыней, и было ему не до прощаний с Атаманом Адом. Гришку вывели во двор, усадили в карету между двумя конвоирами и повезли.
Окна в карете были крошечные. Гришка не понимал, куда едет, конвоиры молчали, и от этого в Котовой душе вскипала ярость. Москвы он не знал, по движению кареты и поворотам не мог понять, где находится. И потому чувствовал себя как человек, который вылез на крышу горящего здания. Останешься – сгоришь к чертям собачьим, прыгнешь вниз – ноги переломаешь, а огонь-то все ближе.
Кот резко нагнулся вперед. Выпрямляясь, подался вбок и со всей дури заехал затылком в лицо конвоиру. Не успел второй офицер рта разинуть, как Гришка двумя ногами ударил в дверцу, выбил ее и вылетел на мостовую. Там он упал набок, перекатился, вскочил на ноги и, насколько мог быстро, кинулся в ближайшую подворотню. Запоздалый выстрел только сбил краску с каменного косяка.
Во дворе разгружали телегу с дровами. Дворник толковал с кучером, низкорослый дедок и парнишка споро разгружали телегу. Она как раз оказалась между Котом и дворником с кучером. Увлеченные беседой, оба не заметили беглеца.
Гришка с разбега проехал по раскатанной ледяной лепешке, упал и проделал трюк, о котором слыхал от каторжан. Сжавшись, словно младенец в мамкином чреве, он подтянул колени к подбородку, руки же выпрямил, насколько мог, и сумел перекинуть ноги через цепочку наручников, словно бы перешагнув через нее. Потом, опершись о кулаки, снова поднялся на ноги.
– Ишь ты! – услышал он.
Дедок смотрел на него с восторженным любопытством. Потом сделал рукой известное мановение: сюда! Выбирать не приходилось.
Казалось, и трех секунд не прошло, как Кот выскочил из тюремной кареты, и вот уже он, никем не замеченный, вслед за дедком спешил по лестнице черного хода.
– Они, сукины дети, внуков моих в Сибирь упекли, еще в пятом году, – заговорил наконец запыхавшийся дедок и достал из кармана тулупчика связку ключей. – Знаю я, кого в Бутырку этак возят, – политических! Полезай сюда, я тебя запру. Не боись, не выдам. Тут отлежись, я потом тебя заберу. Вот только как с твоими браслетками быть, ума не приложу.
Гришку впустили в кухню, которая была чиста и пуста – хозяйка явно еще не начала ее осваивать. Каморка будущей кухарки тоже пустовала. Кот забрался в кладовку и закрыл за собой дверь. Там он, сидя на корточках, прислушался: не ломятся ли в дверь конвоиры. Но дедок, похоже, сумел их провести.
Теперь оставалось ждать.
Спаситель куда-то запропал. Забыть не мог – значит, услали с поручениями. Кот сообразил, что дед кормится тут подачками от дворника за мелкие услуги.
Он обошел временное пристанище. Это оказалась наполовину обставленная небольшая квартира. Приличный вид имел разве что кабинет, куда можно было попасть прямо из прихожей. Другая дверь вела в комнату, меблировка которой состояла лишь из большого кожаного дивана. Оттуда Гришка попал в помещение, похоже, спальню. Там уже обретался туалетный столик, совершенно пустой, и стоял комод. В комоде не нашлось решительно ничего, а вот на столике обнаружились кружка и тарелка. В кружке маячили коричневые разводы остатков чая, а на тарелке валялись колбасные шкурки.
Похоже, хозяин квартиры имел еще какое-то жилище, а это обставлял без суеты. Значит, его можно было тут прождать до второго пришествия и помереть с голоду.
– Таки, ох… – пробормотал Кот.
Деваться было некуда. Даже отопри он дверь, то куда бы пошел среди бела дня в наручниках? Значит, надо ждать. А если дедок не появится до ночи, ломать дверь и двигать на Хитровку. Там сообразят, как открыть наручники. Или после облавы наложили от страха в штаны и сами же сдадут Кота легавым. Он-то тут чужой, ни с кем не повязан делом, никому не нужен. Даже Муньке. Страсти страстями, а неприятности с сыскной полицией ей ни к чему…
Оставались анархисты. Или те чудаки, которые выдавали себя за анархистов, а сами тряслись, как овечий хвост, стоило Гришке рассказать им план нападения на почтовый вагон.
Чем дольше тянулось ожидание, тем яснее Кот понимал, что незачем было соваться в эту дурную Москву. Он еще раз прошелся по квартире и забрался в кабинет. Там не нашел никаких достойных внимания бумаг, зато обнаружил книги – целую стопку Сверху лежали пьесы Гоголя, и оттуда торчали клочки бумаги, которыми были заложены нужные страницы. Кот полюбопытствовал – это оказалась комедия «Ревизор». Тут он призадумался: куда ж его законопатил чертов дедок? Не актеришка ли нанимает квартиру? Но если так, на что ему целый кабинет?..
Коту вдруг захотелось есть, прямо-таки смертельно. В камере его покормили перловой кашей со шкварками, ломтем хлеба с маслом и кружкой крепчайшего чая. Так это когда было?..
Гришка не боялся голода, мог и сутки пропоститься, сидя с товарищами в засаде. Но там – азарт, восторг, осознание собственной лихости. Не до бесед с брюхом. А тут оно, брюхо, почему-то решило, что настала пора закатить грандиозный скандал.
Опять же, стало темнеть. И даже «Ревизора» не почитаешь – свечки нет, а электрическую лампочку зажигать опасно, с улицы увидят свет. Дурацкое положение, и дедок куда-то запропастился!
Кот прилег на кожаный диван, умостившись так, чтобы скованные руки не слишком раздражали. Он принял решение: постараться вздремнуть, а ночью как-нибудь вышибить дверь черного хода и уйти. Не может быть, чтобы припозднившийся извозчик не указал, в которой стороне Хитровка…
Чтобы определять время, Гришка поглядывал в выходившее на улицу окно. Если в доме напротив еще не погасили свет – значит, рано. Кот даже начал кемарить, и тут задребезжал дверной звонок.
Гришка съежился. Ему вдруг пришло в голову, что хозяин квартиры может оказаться весьма общительным типом, к которому гости шастают табуном. Или не ровен час, есть любовница с собственными ключами? Не мочить же глупую бабу?.. Да и оружие нашлось всего одно – половая щетка из кухни. Но даже ею орудовать со скованными руками затруднительно.
Звонок, правда, больше не дребезжал, и Кот постепенно успокоился. Снова его стал одолевать сон. Потому, наверное, и пропустил тихий скрип двери черного хода.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?