Текст книги "Дорога горлицы и луня"
![](/books_files/covers/thumbs_240/doroga-gorlicy-ilunya-261833.jpg)
Автор книги: Дарья Зимина
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 3
О ветер, ты, ветер!
К чему же так сильно веешь?
Начто же наносишь ты стрелы ханские
Своими легковейными крыльями
На воинов лады моей?
Слово о полку Игореве (перевод В. Жуковского)
Утром Агафия попросила Честимира и Радолюба осмотреть Бортэ. Воика выставили вон с наказом разведать, безопасна ли будет дорога на Валгедское княжество. Кередка уже стояла к одной из стен лицом, сняв искусной работы парик, спустив до пояса дорогое одеяние. Княжна с болью в сердце смотрела на обрезанные черные вихры, чуть приподнятые от корней, не доходившие теперь даже до шеи, и голую спину, покрытую буграми светлых и темных рубцов, как сетью. Агафии было стыдно – за двоих, потому что Бортэ не смущалась вовсе, на вопросы отвечая обстоятельно и внимательно знахарей своих слушая.
– Еще с тех пор, как вы в Белоостровной монастырь ворвались? – покачал головой Честимир, хмурясь.
– Да. Все должно было пройти уже, да и волосы отрасти хоть немного. Я волколак все-таки. Первый раз такое.
– А что еще горело в хранилище книжном? – спросил Радолюб осторожно.
Бортэ не сразу, но ответила:
– Голубиная книга.
– Вы сожгли Голубиную книгу? Ту, где мудрость народа нашего была изложена? – простонал слуга верный княгини Ясинки.
– Я сожгла. Одна, – ответила кередка осторожно.
– Нет, это я сожгла, да еще и Бортэ туда толкнула, – выдавила княжна, опустив красное от стыда лицо.
– Агафия! – выпучив глаза, прошипела ее подруга.
– Коли я сама виновата…
– Кабы я тебя виноватой считала, не вернулись бы мы вместе под Светлоровск.
– И ничего не осталось? – вмешался Радолюб слабым голосом.
– Проверять недосуг было. Из монастыря бежать пришлось, – ответила Агафия уже смелее.
– Ох, да кабы Голубиная книга самой важной была, не хранили бы ее волколаки в монастыре человеческом, а нашли бы способ увести в Новый Волчок, – попытался всех одним махом утешить Честимир. – Лучше придумай, Радолюб, как Бортэ помочь. Спину-то она прикроет, а с волосами что делать? Стриженая девка – позор.
Агафия подняла с охапки сена парик. Костяные пластины и гребни уже вынуты были оттуда. Кередка головой покачала:
– Он при и после моей тетки Донгмеи хранился в сундуке, плотно закрытом. Рабыни волосы эти мыли, чесали, маслами пропитывали, воском смазывали. В дороге это все неудобно, да и делать некому. Может, в Новом Волчке… Но отрастут косы мои к тому времени, Радолюб?
– В том-то и беда, что не носить тебе, Бортэ, своих длинных прядей. Коли вещь с чарами горит, непростое пламя получается. Навеки тебе и отметины эти во всю спину, и голова бедовая – стриженая!
Агафия выронила парик и посмотрела на подругу, у которой желваки на скулах заходили. Девке без косы везде путь заказан. Княжна бы ахнула, да постеснялась, не хотела Бортэ бедной еще сильней докучать – и так непросто ханум бывшей, без изъянов раньше красавице. Племянница Честимира сказала только:
– Я помогу ей выбрать платок на голову. Никто ничего не увидит…
… – Что за времена настали, ума не приложу! Слыхано ли дело, чтобы целый город зимой под воду ушел?
– Там княжил государыни нашей племянник Даниил.
– Жаль его, сестру и матушку.
– Много кого жаль! У меня младший зять родом из Козыры, это на границе между Светлоровским и Сороцким княжествами.
– Ижеславец, Лопастна, Поронск, Росьтовец, Ужеск, Сороцк, Козыра, Светлоровск, Распутье, а сел сожжено немерено! И за какие грехи нам кереды окаянные посланы? – сетовал зрелый, но молодящийся, с лихими длинными усами мужчина – купец, вышедший из-за своего прилавка под пестрым навесом с кистями, чтобы побеседовать с другими людьми на площади торговой.
Пирожник с лотком, где из-под белого рушника тянулся запах румяных кулебяк и расстегаев, кивал, щурясь и гладя рукой в слишком большой варежке узкую козлиную бородку. Молодой поп в темной шубе слушал знакомых своих внимательно, а сам говорил мало. Сынишка его, закутанный, как клубочек, тянул ручку к гладкой черной кошке с короткой шерстью, голой и с еле заметными следами от ожога на спине до середины и узкой мордой, сидевшей в крепкой корзине, поставленной аккуратно на свободное от товара место на прилавке. Зверек уши навострил, будто беседа человеческая интересна ему была, а глазами большими впился в хозяйку свою, светловолосую девицу с длинной косой, падавшей из-под бирюзового платка, в очень темную шубку и белую рубаху с голубыми узорами. Красавица приподнимала то один, то другой платок с прилавка и постоянно совала их к корзине ближе, будто советуясь с любимицей домашней, на базар взятой для забавы.
– Ты бы, душенька, сестрицу али матушку взяла помочь, – заметил купец.
– Я с дядьями и братом в дороге. Они торгуют воском и медом, к нарядам их вовек не затащишь, даже на веревочке, – ответила девица, откладывая в сторону желтый платок с петушками красными.
– А кошку зачем с собой в дорогу?
– Нигде нельзя одну оставить. Вон, горшок с кипятком опрокинула. Любимая, хоть и дурашка.
Зверек выполз из корзины и потянулся носом к ручке ребенка. Носик и усы шевелились смешно. Уши были к голове прижаты. Тощий хвост стоял трубой.
– Бери шелковый, на лето. На зиму лучше этот шерстяной, – советовал купец, расправляя, как стяг княжеский, перед золотоволосой красавицей розовый платок.
Кошка сделала неловкий шаг и кувырнулась с прилавка в небольшой сугроб. Немедленно подняв морду, она осталась сидеть, не отряхивая с темной шерсти снег и выпучив недовольно глаза. Ребенок засмеялся, поп и пирожник улыбнулись. Девица сказала купцу:
– Нет-нет, весна скоро. Шерстяной ни к чему. Я возьму этот, шелковый, – аккуратно дернула за зеленый платок с узором из ромбов и крестиков между ними. – И две кулебяки с курицей, капустой и грибами.
Мальчик, кряхтя, помог кошке устроиться в корзинке.
Когда девица отошла от лавки, то сунула один пирог зверьку:
– Поешь, Бортэ, – и сама принялась уминать за обе щеки.
Агафия понесла подругу по базару, где на три работавших прилавка приходилось десять пустых, снегом, покрытым следами птичьими, заваленных, и улицам, заполненным людьми. Из сожженных княжеств беженцы наводнили Валгеду55
Прототип – Великий Новгород.
[Закрыть] – большой белокаменный город. В Светлоровске базар был у самого берега, на реке Рюнде. Здесь же торговали в особой части города, а за рядами прилавков начинались терема, избы и огороды. Местная река – Веда66
Прототип – река Волхов.
[Закрыть] – бежала через столицу княжества, словно рассекая на две половинки скорлупу яичную. Стены стояли по берегам, и мост от двух ворот в высоких башнях вел с торговой стороны на площадь с белокаменным княжеским теремом и большим собором с шестью не золотыми, как привыкла Агафия, а темно-серебряными куполами не луковицей, а полукругом. Многие улицы дальше начинались крохотными и крупными церквушками и тянулись к белым стенам и валу, и высокие боярские палаты переходили в избы и мастерские зажиточных горожан, а после в хижины бедняков. И везде толкались люди, ржали лошади, а дорогу то и дело преграждали сани, заваленные сундуками с хозяйским добром или связками хрюкавших поросят и кудахтавших кур. Война страшным помелом прошлась по земле, и по миру полетели в разные стороны люди, как соринки. Только дети малые, как птички, беззаботные, улыбались и лепетали что-то товарищам или родне. Отцы и матери, вдовы и бездомные, многие еще и не знали, куда податься на ночлег, – беженцы были угрюмы, злы, и боль, страх и страдание нанесли на лица отпечатки. Агафии хотелось отвести взгляд и сжаться в комочек каждый раз, когда проходила она – сытая, тепло одетая, к родному человеку спешившая – мимо несчастных семей. До ушей долетали обрывки чужих разговоров:
– Мы-то ждали, что Бату-хан помер – и беде конец, а щенок его Абукан взял Распутье. Сюда движется…
– А все-таки Абукан прежнему хану не чета. Нет у кередов больше мира. Каждый хочет урвать кусок пожирнее…
– Ой, не выстоит Валгедское княжество…
– Собаки…
– Вороны…
– Кабы встретил любого кереда – руками голыми задушил…
– Конем затоптал…
– Глаза бы выцарапала этими ногтями…
Агафия посмотрела на черную кошку, кусавшую положенную между передних лап кулебяку, и жалела, что не может бросить все и заткнуть уши: и свои, и Бортэ. Так и дошла девица с корзинкой почти до самых ворот, а после завернула во двор шинка. Там рослые парни вводили лошадей в конюшню. Под навесом стояли сани богатые и бедные, а недалеко от них спал мирно тощий медведь с кольцом в носу, короткой цепью к столбику прикованный. Двое мальчишек – в сапожках и лапотках, хозяина шинка сын и работник – ловили пестрых кур у колодца. С крыльца, выдавая ногами коленца, как в пляске, спускался пьяный, то и дело припадая головой к груди простоволосой гулящей девки с красными от сока свекольного щеками. Внутри был полумрак. Свет тусклый лился сквоь узкие оконца, затянутые бычьим пузырем – органом из брюшины зверя рогатого. За длинными столами люди пили и ели. Кто-то кушал уху, а в глазах застыли слезы от потерь. Некоторые только хлеб жевали, с завистью смотря на горшки и вдыхая запах вареной птицы и рыбы. Трое мужиков, видно желавших прокутить последнее, плясали под игру на гуслях, бубне и домре скоморохов: старика и мальчиков в пестрых рубахах, хозяев заснувшего во дворе медведя.
Агафия поднялась наверх и в горнице, для них предназначенной, закрылась. Корзина была поставлена на пол, и черная кошка тенью выскользнула на старательно вымытый, но все равно страшный и исцарапанный пол. Княжна воткнула нож между досками. Зверек, перескочив через него, обернулся Бортэ-девицей. На кередке была белая рубаха с вышивкой и тесьмой цвета травы молодой. Агафия сбросила на лавку платок и шубку. Пояса у подруг были одинаковые – красные, широкие. Княжна с улыбкой смотрела, как подруга ее достает из корзины шелковый зеленый платок.
– Повяжешь мне? Тут зеркала нет. Только чтобы ровно, – попросила Бортэ.
Агафия старательно обмотала ткань легкую возле черных коротких волос и шеи, спустила красивые складки по груди и плечу правому. Кередка щебетала:
– Ты видела, как купец хотел нам шерстяной платок продать? Шелк дорогой. Он боялся, что мы ничего не купим.
– До тряпок ли теперь добрым людям? – спросила княжна.
Снизу доносились голоса, грохот, музыка. Агафия поморщилась, когда кто-то завопил:
– Ах ты дрянь!
– Псина бешеная! Чтоб тебя как калеку скрючило!
– Скучаешь по тишине палат в Светлоровске? – спросила Бортэ, смотря мимо собеседницы.
– И по ночевкам в избах, когда мы с тобой шли на остров Северный за Голубиной книгой.
– Теперь меня ни один хозяин на порог не пустит. В шинках с отдельной горенкой хоть спрятаться можно. Знаешь, в стане брата моего всегда шум такой стоял. Жизнь кочевая – да с воинами, женами их, детьми, скотом.
Кередка заметила, что княжна присела на лавку у стены и задумалась. Подруга спросила вдруг:
– Агафия, не будь я волколаком, ты бы мне хотела глаза выцарапать?
– А как бы мы тогда встретились в лесу под Сороцком? Как бы тебя привез ко мне из-под Подковки Даниил, брат любимый? Бортэ, этой войне я за тебя только благодарна. Остальное… Везде беда, у всех горе. А я бессильная, как горлица с крыльями сломанными. Распутье в мое княжество входило – я не уберегла.
– Как бы ты смогла? Этот город не на Рюнде стоит, – заметила Бортэ, садясь рядом.
– А Валгедское княжество? Тут моя тетка Авдотья правит.
– Вы с ней столько лет не виделись!
– Да разве в этом дело? У людей беды, а мне и хлеб горек, и вода как соленая, покуда слезы льются. Только не в моей власти кередов остановить. На Петров день77
29 июня (12 июля).
[Закрыть] в деревнях колеса тележные поджигают и скатывают вниз с холма. Коли полетели обод и спицы горящие по склону – никак их не остановить, только если в огонь этот прыгнуть, сбить, помешать дальше спускаться. У нас сейчас то же самое.
Так девицы еще долго проговорили. Вечером вернулись их спутники. Первым в горницу вошел Честимир. Вымытый, причесанный, без косточек и перьев птичьих, в белую рубаху, синие армяк88
Длинная верхняя одежда, похожая на просторный халат, который носится с поясом.
[Закрыть] и порты99
Штаны.
[Закрыть] и алые сапоги наряженный, с полушубком в руках сильных, казался внук Любомудра моложе и красивей – ну вылитый князь или боярин. Дядюшка увидел, что племянница его заснула на лавке, подложив руку под голову. Голубые ленты косы и концы пояса лежали на полу в окружении золотых прядей. Сама девица была укрыта пестрым одеялом лоскутным. Бортэ же сидела рядом – у корыта под горящей лучиной. В водной глади рассматривала кередка придирчиво свои лицо и наряд, но, видимо, оставалась очень довольной. Она поспешила к пришедшему и прошептала:
– Агафия сегодня в торговых рядах сказала больше, чем в Светлоровске на любом празднике с боярышнями. Пусть отдохнет, помолчит, выспится.
– Вот как! – усмехнулся Честимир, всегда о боярышнях имевший мнение невысокое, отчего робость и замкнутость Агафии никогда не осуждавший. – Только разбудить ее все-таки надо. Сюда сейчас поднимутся старшие сыновья Радолюба.
Глава 4
Что умеете хорошего, то не забывайте,
а чего не умеете, тому учитесь…
В. В. Мономах. Поучение Владимира Мономаха
(перевод Д. С. Лихачева)
У помощника верного княгини Ясинки семья была большой: подарила ему супруга единственная двух красных девиц, оставшихся в Новом Волчке, и трех добрых молодцев, взятых в земли человеческие. Юноши странствие с отцом восприняли с воодушевлением, а за долгие годы они еще и возмужали да опыта такого набрались, что на родине их бы все слушали, рты разинув. Радолюб мог сыновьями своими гордиться. И если младший, Воик, был все-таки больше охоч до забав, старший, Добрыня, и средний, Путята, толково помогали батюшке в делах торговых. Поиски внука Любомудра средств требовали немалых, да и Новый Волчок иногда нуждался в товарах, которые только в мире человеческом можно было достать. Вот и теперь приехали Добрыня и Путята с севера в Валгеду с санями, нагруженными шелком, бархатом, тафтой, парчой, маслами душистыми, уборами драгоценными из серебра и золота, даже винами! Сыновья похвастались батюшке:
– Все по цене сходной отдают – в военное время не до полотна и масел.
Бортэ Добрыня и Путята понравились. Они что-то умели, делали это хорошо и быстро, а еще казались надежными, а увидев кередку, не показали ни недовольства, ни удивления, а второй брат с улыбкой заметил:
– Не зря про тебя Воик с утра до вечера три дня говорил!
Девица засмеялась, а младший сын Радолюба смутился. Агафия нахмурилась, будто кто-то ее подругу оскорбил. Впрочем, скоро и княжна оценила Добрыню и Путяту за охоту истинную помочь Честимиру и ей.
Путь в Новый Волчок решено было держать через Чередынское княжество1010
Прототип – Пермское княжество.
[Закрыть], где, по уверениям Радолюба и его сыновей, село Беркут1111
Прототип – Орел-городок.
[Закрыть] на реке Смородина окажется последним рубежом между тем миром, который Агафия, Бортэ и Честимир знали, и землей неведомой, прячущей поселения волколаков. Из-за саней странствовать пришлось в человеческом облике. Скучной дорога не была – будущему князю и спутницам его пришлось учиться многому.
Правя санями, меньше всего нагруженными товарами, Радолюб рассказывал сидевшим рядом с ним Честимиру, Агафии и Бортэ о законах и обычаях Нового Волчка:
– …А над всеми судьями князь, так что неправедный суд на его совести. Когда дело к суду идет, готовят обе стороны довод – доказательства в защиту слов своих. Это первый шаг к истине. Вторым шагом зовется правда – свидетели, перед князем и добрыми людьми – понятыми ответ дающие. Если запутанно дело, прибегаем мы к испытанию водой: кинуть в реку или озеро того, кого обвиняют. Если тонет – надо оправдать. Еще можно тяжбу разрешить поединком на поле или жребием (попросить кого-то, ни с одной из сторон не связанного, достать имя из мешка – чье достал, тот и выиграл дело). Третий шаг суда – правеж – исполнение приговора. За малые грехи платят пени или бьют батогами1212
Толстыми палками.
[Закрыть], за средние – кнутом на площади, за большие отсекают руку. Казнь смертная у волколаков всегда только для людей была, потому сейчас к ней не прибегают – некому голову рубить, некого в землю по грудь закапывать…
– Что будет, если я кошель украду? – спросила Бортэ.
– Батоги.
– Дом соседа сожгу?
– Кнут. А в Светлоровском княжестве как суды шли? – обратился Радолюб к Агафии.
Он уже давно заметил, что девица слушает невнимательно, вместо этого разглядывая березы и сосны, мимо которых путники проезжали.
– Должно быть, похоже, – ответила княжна, замявшись.
Даниил и Евпраксия иногда обсуждали тяжбы при ней, но заставлять Агафию запоминать такое никто и не подумал. Не желая обидеть Радолюба, девица хотела добавить что-нибудь, но выдавила только заученные когда-то слова:
– Не судите, да не судимы будете.
– Тогда, княжна, на смерть нас осудят те, на кого мы глаза закрываем, – заметил собеседник ее.
Агафия сама для себя решила, что дальше Радолюба будет слушать прилежно, но два способа получения дани (повоз и полюдье1313
Повоз – люди привозят дань князю, полюдье – князь с дружиной едет собирать дань.
[Закрыть]) опять ничем ее не привлекли. Девица смотрела на Бортэ, с жадностью внимавшую словам их спутника, и еле удерживалась от того, чтобы не ущипнуть подругу за щеку или не нагнуться, зачерпнуть снега, распахнуть серую шубку кередки на груди и кинуть туда белые хлопья. От мыслей шаловливых Агафия сама себе улыбнулась, но испугалась еще каких-нибудь вопросов Радолюба, успокоилась и начала смотреть на Честимира. Видеть дядюшку опытного в роли чьего-то ученика старательного! Интересно, а через триста лет он придет к сестре в платье княжеском? Матушка брата не сразу узнает.
Иногда говорилось и о том, что было Агафии интересно. Пересекая караваном своим широкое белоснежное поле, рассказывал Радолюб своим спутникам:
– Побратимство – это серьезнее даже брака. Если одного супруга забрала смерть, то второй остается жив. Но если один брат, связавший себя обрядом и клятвой, гибнет – и второй сгорит, как лучина, через год. Вот почему редко кто решится на такое родство – два случая было, когда правил еще дед Любомудра, один – когда отец его. Об этих воинах смелых, сильных и славных до сих пор волколаки память хранят.
– А девицы?.. – начала спрашивать Агафия.
– Никто с косами и без портов через это не проходил.
– А что дает побратимство? – стало Честимиру любопытно.
– Можно с закрытыми глазами связанного с тобой обрядом и клятвой где угодно найти. Да и мать твоего побратима твоей матерью становится, отец – твоим отцом, дом – твоим домом. Как при кровном родстве.
– Не худо! А еще?
– Кабы побратимство много давало, мы бы о большем числе случаев знали, – заметила Бортэ.
– Верно, – согласился Радолюб. – Побратимство заключается в знак дружбы крепкой и доверия безмерного, в память об испытаниях, вместе пережитых, но не ради благ земных.
Во вторых санях, тяжело нагруженных товарами для Нового Волчка, сидел Путята. Широко улыбаясь, он позвал Воика, ехавшего рядом на коне светло-серой масти:
– Ой, Лель1414
Лель – бог любви у древних славян.
[Закрыть], куда ж торопишься? За Лелей гонишься? Солнце скоро взошло, полдня уж прошло – все не повернулась к тебе лада. Видно, ей кого другого надо!..
– Дурак! – ответил Воик, не сводя глаз с зеленого платка Бортэ.
Девица действительно не думала о парне, и с тех пор, как села в сани утром, занята была только запоминанием речей Радолюба.
– Сначала надо волколака попросить стать твоим побратимом. Для этого говорят: «Завяжи свою жизнь с моей одним узлом!» Сам обряд начинается с того, что приносят два ножа будущих побратимов в одной чаше, водой наполненной. По очереди воины оттуда отпивают, клинков не вынимая. После надо сделать друг другу порезы на руках и отпить крови, а потом поклясться: «Буду тебе как родной, но и лучше родного!» И целуют волколаки друг друга в ланиты1515
В щеки.
[Закрыть] и чело1616
В лоб.
[Закрыть] – три раза. Делаться это может тайно, но, когда племянник князя такой обет давал, был пир на весь мир, – рассказывал Радолюб, чуть назад повернувшийся и смотревший на ехавших позади Воика и Путяту.
– Ссоры хочешь? – спросил младший.
– Ничуть. Впрочем, из-за тебя уже столько девок страдало, что пора и самому помучиться.
– Только начал бороду растить, Путята, а уже себя мудрецом считаешь, – огрызнулся молодец и поехал к третьим саням, которыми правил Добрыня.
Тот брата встретил без шуток.
– Как воротимся в Новый Волчок с подарками, будут наши Полада и Влася носить ткани чудесные. Ты видел тафту? Вишневого цвета с золотыми цветами и гулинного1717
Фиолетовый.
[Закрыть] с серебряными птицами. За оба отреза мы с Путятой и торговаться не думали – уж больно хороши, для сестриц ничего не жалко! Тебе какой больше по душе?
– Зеленый, – ответил Воик.
– Брат, – вздохнул Добрыня.
– Что ты спрашивал? – встрепенулся младший сын Радолюба.
– Батюшка тебя любит и не говорит, а только думает то, что я сейчас тебе скажу. Коли жениться раньше нас с Путятой приспичило, выбирай Агафию. У Бортэ ни кола, ни двора, а бабья дружба изменчива. Не поделят чего с княжной – от всего нашего рода только щепки полетят.
– Не думал я, Добрыня, что для вас с батюшкой свадьба – это продать меня подороже, – ответил младший сын обиженно.
– Воик, а коли с другого боку поглядеть? Агафия по закону близкому к нашему воспитана. Она будет женой заботливой и послушной, с матушкой и сестрицами сойдется легко, детей тебе воспитает разумных. А кередка что? Может, у них принято, чтобы муж детей растил, покуда суженая его на коне по лесам носится? Бабий платок повяжешь и колыбельные разучишь?
– Если надо.
– Опозорите семью вдвоем так, что нам с Путятой придется на девицах из бедных родов жениться, а сестриц наших свахи обходить будут, как чумных? И какими детушки вырастут, на жизнь эту глядя? Ух! Даже коли батюшка с матушкой благословят вас, то с горя слягут. Я, Воик, только уберечь тебя хочу…
– Благодарствую, Добрыня, – ответил юноша небрежно, ударив коня пятками по бокам гладким и блестящим.
Младший брат подъехал к первым саням и батюшку окликнул:
– Не пора ли, как вчера, верхом проехаться?
– Пожалуй, – согласился Радолюб, с облегчением наблюдая, как Бортэ сходит с саней с противоположной от всадника стороны. – Князю важно уметь хорошо на коне держаться.
Для этой цели из каждой тройки Добрыня и Путята распрягли по лошади и быстро надели на зверей уздечки да седла. Бортэ степным лунем на темную спину скакуна поднялась. Честимир, начавший кататься недавно, а до того в жизни с такой целью к коню не подходивший, забрался и сел уверенно. Агафии под сапожок подставил Добрыня свои большие ладони со скрещенными пальцами. Княжна любила верховой езды учение за то, что осторожный Радолюб разрешал волколакам, которым мороз не опасен был, для свободы движений снять шубы тяжелые. Но еще странным для Агафии являлся теплый бок кобылы – зверя, в которого сама девица могла превратиться, – под ногами. Еще тяжко понимать, что ты во власти лошади, которой бог весть что на ум взбредет. Княжна смотрела на щурившегося от яркого солнца Воика, непривычно собранного и неловкого еще, когда кони начинали идти, Честимира и с удовольствием покачивавшуюся в седле Бортэ.
Так как вокруг саней и всадников белело поле широкое, Радолюб заставил оставшихся двух лошадей в его санях пуститься бегом и закричал:
– Обгоните-ка!
Все полетели вскачь над гладью, покрытой еще снегом раннею весной. Копыта и полозья поднимали пыль колючую цвета облака в ясный день. Осторожная Агафия первой решила отстать и направила бережно зверя к невысокому холму, откуда решила наблюдать за погоней. Вот вырвались вперед сани Путяты. Интересно, каково там вину и маслам в горшках глиняных, пусть и устроенных в ящиках с песком и соломой? Но уже обгоняет среднего брата Добрыня. Нет, Радолюб опять всех быстрее, он что-то кричит, и слова его гонят волколаков, как ветер снег в метелицу. Где Честимир? Он рядом с санями старшего из сыновей посланника княгини Ясинки. Агафия улыбнулась нежно, глядя на фигурку дяди в седле. Хорош! Не Светлоровский князь Даниил, но ведь брата девицы в седло посадили в пять лет. Воик вырвался вперед, но вскоре его обогнала Бортэ. Подруга ее вспомнила, что кередка, сидя на коне, кажется гибкой, маленькой, вовсе никаких сил не прикладывающей, чтобы скакать во весь опор. Должно быть, даже на кляче та, которую учил сам Бату-хан, понесется быстрее всех и, как стрела, не остановится, пока цели не достигнет.
Вдруг эта стрела повернула вбок и начала описывать дугу. Воик, приняв все за игру с одним им, поспешил наперерез, но немного совсем опоздал и теперь снова дышал в спину, но не мог поравняться с кередкой, отправившейся к холму. Радолюб, Добрыня, Путята и Честимир остановились и наблюдали за отделившимися. Агафия, вздохнув, поскакала навстречу Бортэ и Воику. Не дают отдохнуть, заставляют играть. Что за волколаки-то!
– Ты почему не погналась? – крикнула кередка княжне издалека, улыбаясь весело.
– Лошадь берегу. Нам до Беркута еще добираться, – ответила Агафия шуткой.
К саням и Честимиру все трое поехали шагом и рядом – Бортэ посередине. Добрыня, Путята и наследник из колена Любомудра горячо спорили о том, какой масти кони самые красивые. Радолюб смотрел на вернувшуюся молодежь ласково, но губы его были поджаты. Воик догадался, что недовольство батюшки заслужил, и приотстал. В лицо Агафии подул ветер, и он словно принес знакомые, но полузабытые свежие запахи. Девица только тогда внезапно поняла, что зима закончилась. Она повернулась к подруге:
– Весна пришла, Бортэ.
Кередка не знала никогда, какой в княжествах бывает весна-красна. Но у Агафии сердце забилось быстрее от мысли о зеленой дымке вокруг веток берез, плеске волн в разбуженных реках, желтизне показавшихся из-под сошедшего снега прошлогодних листьев и травы и запахе после первых дождей. Кто-кто, а подруга не может не понять и не почувствовать заранее этого всего!
И по улыбке Бортэ и лукавому взгляду искоса Агафия догадалась, что кередка все это поняла.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?