Текст книги "Дорога горлицы и луня"
![](/books_files/covers/thumbs_240/doroga-gorlicy-ilunya-261833.jpg)
Автор книги: Дарья Зимина
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 11
Скоро послышался в лесу страшный шум: деревья трещали,
сухие листья хрустели; выехала из лесу Баба-яга —
в ступе едет, пестом погоняет, помелом след заметает…
Василиса Прекрасная (русская народная сказка,
по сборнику А. Н. Афанасьева)
Хоть бояре Выстрогодские в Беркуте не жили, нападение на земли их напугало хозяев. Вскоре приехали в село мужики-мастера. Холодным выдалось начало лета, однако присланные люди рубахи снимали – от работы жарко становилось. Землю копали, лес рубили, торопились окружить избы валом и стеной крепкой. Староста деревенский даже к вековухе Прасковье подселил двух мужиков. Нраву они были смирного, лишнего не болтали, да и думали только о трудах дневных и семьях, на время покинутых, однако Агафия и Воик поняли, что Бортэ лучше снова спрятать. Теперь спала кередка днем в избе Аксютки – дом без крыши и приезжие стороной обходили. Часть ночи волколаки проводили вместе, гадая, когда за ними из Нового Волчка воротятся. После княжна и юноша тихонько к Прасковье на боковую возвращались, а Бортэ в облике зверином или птичьем до рассвета по селу носилась. Прожили они так три заката и три восхода солнышка красного.
На четвертую ночь увидел степной лунь чудное. Шли по берегу Смородины три девицы с волосами светлыми, в косу не заплетенными, платками не повязанными, но красивыми и длинными – как у Агафии. На рубахах гулявших красавиц узоров никаких вовсе вышито не было, зато на шее на веревочках бились о груди речные камушки. С улыбками счастливыми, голых босых ног не стесняясь, перепрыгнули девицы через один забор – а пес не залаял! Подбежали гостьи непрошеные к избе, постучались в ставни, как дети шаловливые. Степной лунь на все из-за трубы избы соседней смотрел. Открылось с треском окно. Красавицы стали махать руками, будто к себе звали. Вскоре вышел во двор мужик из тех, кто на работы по приказу боярскому явился. Одна девица положила головку приезжему на правое плечо, вторая – на левое, а третья впереди пошла, остальных ведя к воротам и поя тихонько:
Лада-млада, кудри-кольца,
Полюбила своевольца!
Он за стог не силой вел.
Там цветочек алый цвел.
Ай-люли, ай-люли!
Сваты к ладе не пришли.
Зубы скалит дочь соседки:
Полушалок у ней редкий,
Ленты две в ее косе —
Порешили с браком все!
Ай-люли, ай-люли!
Языком-то не мели.
Мужик, как зачарованный, шел за девками, оставив открытыми ворота. Все четверо спускались теперь к Смородине. Песня странная продолжалась:
Ладе замуж неохота —
Дегтем вымажут ворота2727
Так поступали с девушками, невинность до брака не сохранившими. А две ленты в косу заплетала та, которую уже просватали и вся семья которой вела активную подготовку к свадьбе с конкретным человеком.
[Закрыть].
Бьет который день отец.
Утопись – один конец.
Ай-люли, ай-люли!
Сестры милые пришли.
Из воды показалась еще одна голова девичья – с темно-рыжими сухими волосами! Как только кончилась песня, три красавицы принялись мужика щекотать и сами смеяться, пока тот смотрел в пустоту с улыбкой глупой. Степной лунь увидел с березы, как упала вдруг с неба ступа. Торчала из нее старуха тощая, с руками костлявыми, спиной колесом и гривой седых спутанных волос, которые, как и рубаху черную, трепал ветер, всегда над водой летающий. Закричала бабка:
– Фу-фу, бесстыжие! Кто позволил? Прочь, скверные! Прочь, паскудницы!
Засвистело над головами девиц помело. В другой руке держала старуха палку. Насажен на верхушку был череп лошадиный с глазницами горящими. Бросили красавицы мужика, кинулись в воду да не всплыли. После этого взлетела ступа с бабкой в небо темное, к лесу за Заряницей путь держа. Мужик в себя пришел, глаза протер, вырвало его на траву у того места, где пена волны речной берег целует. После поплелся спасенный наверх к людям, в избу, пошатываясь.
На рассвете Бортэ не почивать легла, а полетела искать Агафию. Дождавшись, пока княжна на двор выйдет, степной лунь приземлился ей на плечо и захлопал крыльями. Девица осмотрелась, увидела, что пусто на улице, а в окно не глядят, и метнулась к воротам в хозяйство Аксютки и домового.
Выслушав подругу, Агафия сказала:
– Ты, Бортэ, ночью русалок видела и Бабу-ягу. Неужто? Батюшки-светы! Коли Баба-яга есть, каким богам в самом деле молиться надобно? Ах, отчего ты меня не разбудила? Честимиру расскажу – не поверит!
– Ты лучше мне расскажи, кто это такие да чем опасны, – попросила кередка, усаживая их обеих на стенку перевернутого сундука.
– Дай дух перевести. Уф! А-а-а-а!
– Цыц! То прячешь меня, как сокровище какое, а теперь весь Беркут сюда созвать собралась!
– Прости. Слушай же: молились предки наши богине смерти Ягине. Была она так собой хороша, что глупцы иные с ней встречи искали раньше сроку положенного, а покойники не боялись. Тогда красавица перед людьми стала облик старухи безобразной принимать. Где живет она – никто не ведает.
Раньше на похоронах человека не зарывали – земля-то твердая да тяжелая. Прах сожженный клали в избушки маленькие, а чтобы к небу ближе было, строили их на столбах, дымом обкуренных. И Баба-яга обитает в хоромах на ногах курьих.
– А русалки?
– Русалками становятся девицы, сами себя жизни лишившие. Ягинина власть над ними. Будет ее согласие – схватит нечисть парня али мужика, зачарует, защекочет до смерти за сердце разбитое, за свою погибель. Даже если в первый раз человека этого видят – все равно! Нас бы с тобой не тронули. На девиц у русалок обиды нет. А вот Воика поберечь-постеречь нужно.
– Да-да! Агафия, идет сюда кто-то!
Бортэ бросила в землю нож, перепрыгнула его, ловко лезвие в полете достав, обернулась темно-бурым лунем и села на остатки обрушившейся крыши. Обе подруги вздрогнули, когда во двор вошла безумная Аксютка – с лошадиным черепом в руках! Агафия позвала сироту ласково:
– Голубушка, чего это? Где отыскала, кто подарил?
– Зачем одуванчики растут? Невкусные. На меня мужик лаял собачьим голосом. Матрена воротилась?
– Аксютка, у тебя в руках гадость! Кинь на землю.
– Мне бабка дала. Я плакала. Я испугалась. А Матрена мне дала камушек, да я его потеряла. А у всех глаза светятся? Я не вижу.
Агафия и Бортэ решили ночью проследить за сироткой. Днем же ребятишки Устиньи рассказали княжне:
– К нам витязи едут!
– На кередов с боем собираются!
– А ведет их Иван Медвежья Лапа.
– Вот удалой богатырь!
Агафия улыбалась, раздавая детям калачи, и казалось девице, что от каждого прикосновения маленьких ручек, от звуков тоненьких голосов расцветают в душе ее цветы дивные. Княжне хотелось поднять каждого, поцеловать в личико румяное.
– Подрос ты, – сказала девица старшему сыну Устиньи. – Как жить-то будешь? В подмастерья отдадут?
– Тьфу! Видел я ребят, которые у чужих людей живут. Взять хоть кузнеца. Он раз бьет по наковальне, а другой и третий – по сыну тетки Фроси. Я лучше к Медвежьей Лапе в дружину уйду.
Агафия накрыла маленькую ручку ребенка своими ладонями.
– Кабы можно было вовсе без дружины и войн жить!
Девица подумала, что хорошо бы остаться у Прасковьи в Беркуте надолго. И человек ее – не деревенский парень, хотя… как знать? – тут бы поселился. А дети играли бы с сыновьями и дочками Устиньи. Разве плохо? Далеко не о всех тяготах жизни деревенской узнала еще княжна! Но всплыли в памяти строгое лицо Честимира и грустное – Бортэ. Нет, эти Агафию в селе ни за что не оставят. Девица очи закрыла: «Новый Волчок, Радолюб, Добрыня, Путята – да не приснились ли они мне?»
Ночью темный степной лунь и белая горлица сели на стену избы Аксютки. Домовой спал в кустах на печке, а сиротка – прямо на полу, новую свою игрушку – череп лошадиный – обнимая. Светились чуть-чуть глазницы у кости белой. Тишина стояла. Медленно время шло. Волколаки задремали. Очнулись, когда заскрипели под ними крыльцо и дверь.
Вошла в избу девица в рубахе белой, без узоров. Темно-рыжие волосы русалки распущенными были. Чертами лица гостья на Аксютку походила. Агафия и Бортэ дыхание затаили. Рука бледная на головку сироты безумной легла. Голос низкий, грубоватый, почти мужской раздался:
– Ягодка моя! Сестрица!
– Матрена, – ответила Аксютка, не просыпаясь, – не уходи больше. Только тогда мне хорошо и легко, когда ладонь твоя на голове моей. Неразлучными будем. Я в Беркуте не нужна никому, кроме девицы приезжей, что у вековухи Прасковьи живет, да домового.
– Во сне не утопишься, а когда ты бодрая, затуманен твой разум, тучами покрыт грозовыми. Не стать тебе русалкой. Но ты подумала, о чем я тебе в прошлый раз говорила?
– Боязно мне идти к Ягине.
У Агафии и Бортэ все внутри задрожало. Матрена Аксютку будто продавала!
– Кровь моя холоднее воды речной на самом дне Заряницы. А все-таки сердце болит, когда вижу, как ты живешь. Коли меня послушаешься, такую силу получишь, какой ни у кого здесь нет. Да хоромы богатые и голову светлую в придачу.
– А ты отомстишь?
– Коли братьев нет, а отец стар, болен или мертв, дочерям кровью за кровь платить положено.
– В церкви всех прощать велели.
– Ой, Аксютка! Поп не велел на Масленицу блины печь да радоваться, а дочки его с нами чучело сжигать бегали! Веришь ли мне, ягодка? Только добра тебе желаю. Кабы только месть была у меня на уме, кабы боль тебе причинила воля моя, я бы лучше сама погибла – третий раз, навеки.
Что бы бедная девочка ответила? Убрала русалка руку с мягких спутанных волос сестры. Словно из тени между стеной и печкой появилась в избе старуха в черной рубахе.
Теперь ближе к Бортэ была она. И кередка, и подруга ее диву дались, на худобу Ягини глядя. Нос оказался большим, крючковатым. Из-под очень темных губ выглядывали в уголках рта клыки белые. Высоко над седой головой и горбом в костлявой желтой руке держала старуха палку с черепом на конце. Пустые глазницы светильника этого горели так, словно заманивали в ловушку на муки вечные. Матрена на колени упала перед Бабой-ягой.
– Забирай, владычица!
Старуха потрясла резко Аксютку за плечо. Дурочка проснулась, но не узнала даже сестру свою, а только заплакала громко и жалобно. Русалка помрачнела, но усадила безумную и стала держать ее крепко. Баба-яга же принялась ножом, будто из воздуха полученным, обрезать коротко волосы новой жертвы своей. На пол змеями, листьями и травой падали темно-рыжие пряди. Бортэ заметила, что Матрена прокусила себе губу, и без слов смогла указать Агафии на струйку крови, сползавшую к рубахе белоснежной по щеке бледной. Череп на палке летал вокруг трех, в заброшенной избе собравшихся.
Когда кончился обряд страшный, подхватила старуха Аксютку, у которой веки закрылись и посинели, а плач умолк, на руки. Появилась под Ягиней ступа. Без слов взмыли пленница и хозяйка ее в небо ночное. Агафии захотелось помочь сироте несчастной. Но краем глаза уловила княжна движение Бортэ. Всплыли в памяти желтые пузыри на мокром теле, шалаш из веток еловых, вьюга, бред одной и мука общая.
– Воик… Слетай за Воиком, разбуди осторожно. В лесу меня поищете. Быстро! – прошептала Агафия, радуясь, что нож оставлен за сараем у Прасковьи и облик зверя любого принять получится.
Не убедившись толком, куда Бортэ полетела, кинулась княжна догонять Ягиню и Аксютку. Старуха и не беспокоилась о том, что кто-то ее преследовать осмелится. Она прижимала к груди обвислой нежное девичье личико и о чем-то думала. Вдруг свалилась на путниц сверху медведица с шерстью светло-бурой! Рев раздался над вершинами берез да сосен. Лапа когтистая к носу крючковатому потянулась. Только обхватили шею Агафии из воздуха взявшиеся руки, из одних костей состоявшие! Вывалился из ступы зверь, но напала на Бабу-ягу орлица. Засверкали перед лицом старухи уродливой когти острые и перья светло-коричневые. Осерчала та, хлопнула по крылу сильному – и ослабло оно! Упала Агафия-птица на дерево, ветром давнишним пополам переломанное, обернулась волком и по лесу за ступой припустилась. Бросила старуха что-то вниз. Не сразу княжна опасность почуяла. Как коснулись лапы зеркальца Бабы-яги, начала под телом светло-серым гора расти хрустальная! Заскользил зверь вниз. Как ни старалась Агафия, не могли когти волколака тело тяжелое остановить. Росла и росла твердь прозрачная, словно капля росы. Перевернулась уже княжна на спину. Все деревья лесные в глазах хороводы завели… Пропали ступа с пленницей из виду. Лишился зверь чувств.
Глава 12
Жалость – со слезами, а доброта – с мозолями.
Пословица
Когда княжна в чувство пришла, то увидела лица с узкими косыми глазами, как из оклада иконы, из платка зеленого выглядывавшее. Воик и кередка нашли подругу свою! Но нет. В горнице ничего знакомого не было. И мечтать не смела Прасковья о таких подушках пуховых да постели широкой! На палке над девицами горели дыры черепа лошадиного. Агафия резко подняла голову с колен Бортэ и села.
– Мы в Новом Волчке?
– У Ягини, – ответила кередка бодро и довольно.
Подбодрить хотела. Плохо вышло. Обе это поняли.
– Как же она вас с Воиком поймала?
– Пф! – фыркнула Бортэ. – Воик в избе во сне сил набирается. Ему еще нас выручать.
– Ты меня не послушалась!
– А коли Ягиня не в лесу живет? Мне бы хоть знать, где ты нас дожидаешься. Я далеко летела. В бой не вступала. Приблизилась, когда ты с горы хрустальной вниз покатилась. Подобрали тебя… куколки! Вроде тех, которых я в Светлоровске у детушек малых видела. Положили они тебя в возок низкий да длинный, петухами черными запряженный. Я все за вами летела, смотрела на волка серого неподвижного. Ох, долго путь длился! Явились мы на широкий двор, вокруг частокол, на каждом бревне череп светящийся. Посреди изба – большая, нарядная, только на лапах куриных. Унесли тебя куклы в горницу. Я вокруг повертелась, мышью обернулась – мой-то нож при мне. Забралась в дом – а он внутри палатами оказался! В одной светлице окна ставнями загорожены, а на двенадцати цепях мужик тощий – только кости кожей и обтянуты – висит. Глаза злые и бесцветные. Загремел звеньями ржавыми, позвал меня: «Принеси, волколак, три ведра воды! Утоли жажду мою!» А я ему: «Как же я это сделаю? Мышь ведро не поднимет!» Он тогда просить принялся: «Поищи у Бабы-яги от цепей моих ключи. Коли волю получу – что угодно для тебя сотворю!» Знать, сила есть. Стала бы такая хозяйка мелочь какую на цепях в своей избе держать?
– Бортэ, ты же не освободила его?
– Кого?
– Кощея Бессмертного! Ягиня жизнь сама не отбирает. А вот он за людей решит – как травушку косит. Лютый, лукавый – никого злее и хуже его не знаю!
Княжна задрожала. Голос ее стал тоньше – от испуга. Кередка поняла – дело могло стать еще хуже, чем сейчас. Никогда подруга ее не была в таком страхе и смятении!
– Агафия, я за ключами в горницы полезла, да меня старуха приметила. Так я здесь и очутилась.
– Бортэ, почему нельзя сделать то, о чем просят? Мы пытаемся спасти чадо слабое, а не причинить всем людям и волколакам зло великое! Не можешь хорошо – иди к Воику на лавке сидеть, хоть там ничего не натворишь. Эх! Да кабы не ты!..
Кередка приподняла удивленно брови. Что случилось? Разве могла княжна вспылить так?
– Ага. Из-за меня в плен к Ягине ты попала? Из-за меня вянем мы в Беркуте? Из-за меня ушла ты из Светлоровска?
– Поминай старое. Оно нынче как корове седло!
– Не понимаю!
– А ты рот закрой да подумай – хоть раз! Не в своей юрте прихорашиваешься – здесь все сильнее и злее. Не хочу помереть оттого, что одним путем с тобой по жизни иду!
– А коли такая умная – дай уйти отсюда. А потом я уж выберу себе другую дорожку, – сказала Бортэ, встав с кровати и направляясь к двери.
Агафия услышала, как обозленно застучала кередка каблуками сапог по половицам, и заметила наклон головы решительный. Княжна как от удара вскочила и, бросившись к подруге, обняла ту сзади крепко-крепко. Глаза расширились у Бортэ от удивления и неожиданности. Дыша тяжело у самого уха, платком зеленым скрытого, Агафия сказала, словно взмолилась:
– Прости! Смилуйся… Ты хорошая, ты умная! Как без тебя? Не знаю…
Кередка прикрыла глаза, улыбнулась, откинула голову назад и положила свои ладони на руки подруги.
Вдруг дверь отворилась, и обе девицы вздрогнули. Никого за ней не было! Только опустив глаза, увидели Агафия и Бортэ поднос, словно над полом парящий. Чего только не принесли пленницам! На круглом серебряном блюде, чернью – гравировкой по фону темному – украшенном, дымились рябчик, жаренный со сметаной, щи со свининой, калачи мягкие, душистые. Из-под подноса выплыла куколка величиной с ладошку детскую. Собранная из скрученных пестрых лоскутков, «одетая» в длинную юбку, платок да передник, с белым «лицом» без глаз, рта и носа, обратилась прислужница Бабы-яги к девицам:
– Откушайте! Милостиво просим.
Поднос широкий и длинный скрывал под собой еще много куколок. Когда девицы снова одни остались, Бортэ спросила, отстраняясь мягко:
– Не опасны ли яства эти?
– Какая радость Ягине нас травить? Раз в горницу богатую привела, а не в подвал с цепями да крысами. Прислала нам еду добрую – вон, калачи-то дымятся, – а не объедки, как свиньям, кору древесную да траву лесную. Угощайся.
Лопали девицы с жадностью, да и немудрено.
– Бортэ, только в тереме в Светлоровске я так сладко и кушала! – воскликнула Агафия, пальцы облизывая.
– А я один переход племени нашего хорошо помню. Зима тогда суровая выдалась, а за лето до нее пало много овец. Лошадей мы съели – только и осталось, чтоб повозки тянуть, но что это были за звери: тощие, сухие, как ваши деревья зимой! Знаешь, чем я, ханум, любимица Бату, трапезничала?
– У-у, – промычала княжна, качая головой.
– Кровь лошадиную пили. Отделку из шелка от сапог отпарывали – а голенища варили! Даже гордая тетка моя ела, хоть вздыхала и сетовала на долю нашу – но так, чтобы только я и няня Горинка слышали. Кередов она не жаловала, а прислуга из Хуа-го, приехавшая с ней и моей матушкой, либо сбежала, либо умерла от тягот жизни кочевой.
– Бортэ, ты похожа на Донгмеи?
– Я люблю народ Бату-хана, Агафия. И я красива, как моя мать Лан и… как Толуй. Видно, тетка сестру свою осуждала за связь эту – ведь случайно узнала я правду о том, в кого во мне бежит кровь волколака. Я помню, как белели косточки на руках Донгмеи, когда та сжимала драгоценности свои или кисть для письма. Голос ее был всегда ясным и неторопливым. А как завидовала я всегда ее мудрости! Эта царевна знала так много, что высоко бы взлетела, родись она мужчиной или красавицей. В моей юрте ее парсуна2828
Портрет.
[Закрыть] хранилась.
– Донгмеи была очень нехороша собой?
– Увы! Без своих волос, с морщинами глубокими на лице узком, лопоухая… Но с умными черными глазами. Вы бы друг другу понравились, Агафия. Я гордилась знатностью рода и красотой моей матери, но любила я тетку Донгмеи и няню Горинку. Они мертвы. Кажется, я их больше никогда не увижу – мы все-таки в разное верили.
Княжна испугалась, что на подругу ее надавит одиночество и польются горькие слезы.
– Когда мой батюшка князь Юрий преставился, такой плач стоял, что в соборе певчих слышно не было. Но погибель не всегда ко злу. Помнишь, какая я была в Красноозерном? Узнавши, что княгиня Авдотья из окна терема выбросилась, когда Валгеду взяли. Глаз не отводи, иначе я не смогу докончить, а мне сейчас так важно сказать. Тетка моя умерла. Но хуже доля невесток и дочерей ее, в плен попавших. Что ждет их теперь, кроме падения, позора, бесчестья, унижения, – после наших палат, после особого места за завесой в соборе! Не только к кередам относится – любая девица или баба жизни с врагом предпочтет смерть! Послушай, Бортэ…
– Мгм.
– Коли не только зло от Ягини, почему же мы на нее напали, а не попытались уговорами али дарами какими Аксютку выручить?
У кередки изо рта, широко открытого, выпал на колени кусок калача. Девица закашляла, захлопала руками по полу, где подруги сидели, ноги подогнув, по обычаю, из юрт пришедшему. Агафия начала по спине наклоненной стучать ладонью. Так Бортэ в порядок пришла. Княжна ожидала, что зашипит кередка, закричит, ногами затопает, да красавица только головой потрясла и пошла к двери.
– Нам бы с государыней Ягиней свидеться!
Тишина. Побежал ли кто о встрече просить? Не вымерла ли вся изба разом? Обернулась Бортэ к Агафии, плечами пожимая, да так и застыла, словно чего испугалась. Княжна немедля назад взглянула и с пола вскочила на ноги резвые. В тени от изножья постели, где девица из Светлоровска очнулась, сидела на корточках красавица. Ни одной черты правильной не было в лице ее, но оно казалось приятным, пленительным. Не надела незнакомка дорогих уборов, не украсила рубаху белую, легкую, будто из того полотна сшитую, что в ушко игольное пролезет, узорами, а волосы цвета снега да облаков не заплела в косу длинную да крепкую. Первой Агафия взяла себя в руки.
– Матушка Ягиня, прости, что напала на тебя в лесу.
– Никому, княжна, встречи со смертью искать нельзя, – ответила красавица, вставая, руку правую в кулачок сжав и ноготь пальца большого к губам своим приложив.
Голос ее чем-то походил на детский, в одно и то же время отрадно, легко и печально на душе становилось от слов Ягини. Агафии показалось, что многие монахини в обителях, где девица с матушкой, братом и верной мамкой боярыней Варварой была, говорили в этой манере.
– Я не вред тебе причинить хотела – только сиротку спасти. Нельзя ли миром договориться?
Ягиня засмеялась беззлобно.
– Коли на людей нападать со спины перво-наперво, много ли кто потом с тобой беседы вести пожелает?
– Нет… – смутилась княжна.
– То-то же, Агафия. На ус мотай. Впрочем, я согласна буду на одно дело. Эй! – И хлопнула Ягиня в ладоши.
Отворилась дверь. К удивлению княжны и кередки, вошли в горницу тринадцать Аксюток! Только умытых, причесанных гладко и в хорошие темно-серые рубахи одетых. Встали девочки, замерли, словно перед собой не видели ничего. Каждая к животу прижимала череп конский с глазницами пылающими.
– С трех раз угадаете, которая из них – ваша? – спросила Ягиня, усаживаясь на постель.
Агафия ответила быстро, на удачу свою понадеявшись:
– Третья справа!
Но Аксютка, указанная княжной, растворилась в воздухе – один череп остался висеть в горнице и светить. Ягиня прикрыла глаза. Бортэ сглотнула, косясь на богиню опасную.
Агафия дальше искала вдумчиво, внимательно каждую девочку осматривая и ожидая знака какого-нибудь: хоть волоска, из косы выбившегося, хоть мухи, у глаза настоящей Аксютки пролетавшей, хоть движения одним пальцем. Только ничего не было. Затянулись поиски заметно. Агафия сказала:
– С левой стороны пятая!
Но и та растаяла безмолвно. Страх княжну охватил, к подруге она бросилась:
– Бортэ, твой черед!
– А как?..
– Сердце сердцу знак подает.
– Я ж Аксютку хуже твоего знаю!
– Может, день сегодня для тебя удачливый? – спросила Агафия, пальцы кередки перебирая.
Бортэ плечами пожала и взглядом ряд зачарованный окинула. Княжна дыханье затаила. Подруга ее недолго выбирала.
– Та, что посередине!
И третий череп конский просто повис в воздухе. Ягиня улыбнулась, встала и к девицам притихшим подошла.
– Не судьба.
– Матушка Ягиня, – залепетала Агафия, – не губи Аксютку!
Богиня смерти обняла княжну и кередку за плечи и повернула быстро к постели. Но там уже не было перины пуховой и горки подушек лебяжьих! Чудом попали все трое в другую горницу, высокую-превысокую, с большой белой печкой и черепами конскими под потолком. У подпечка2929
Углубление у основания печи, где хранят и сушат дрова.
[Закрыть] и на шестке3030
Полка перед горнилом печи, куда ставится приготовленная или разогретая пища.
[Закрыть] сидели куколки пестрые, охраняя чего-то. За заслонкой3131
Лист железа, которым закрывают вход в горнило.
[Закрыть] огонь гудел. У стенки стояли ухват да лопата, а еще лесенка наверх. Поднялись Ягиня, Агафия и Бортэ на лежанку3232
Верхнее перекрытие у печи, где спят.
[Закрыть], где спал преспокойно кот черный, большой, как кабан лесной. Хозяйка черепом конским, в ее руках из воздуха взявшимся, стукнула по белому верху печи, и не стало вдруг кирпича! Увидали Агафия и Бортэ под собой пламя лютое, испугались, друг за друга схватились. Но не жалили ног девичьих и подолов рубах языки желтые и алые. Над горнилом стояли Ягиня и гостьи ее на хрустале!
Вскоре различили они Аксютку. Гладко причесанная, умытая, в рубахе хорошей темно-серой, спала безумная спокойно в пламени.
– Перепекается девочка. Как вернется к ней разум – станет сиротка мне помощницей, – сказала Ягиня, с нежностью на Аксютку глядя.
Ничего больше сказать Агафия и Бортэ не посмели.
Напоследок пожелала хозяюшка гостий своих одарить. Рубахи девиц, еще зимой купленные, износились порядком. Обняла богиня смерти подруг за плечи, повернулась быстро, и попали все трое с лежанки в третью горницу, сундуками с черепами конскими – светильниками на стенках сверху донизу заставленную. У ног Ягини, Агафии и Бортэ выстроились куколки, принесшие с собой ларчик из слоновой кости с разноцветными нитками шелковыми и иголками. Без скрипа поднялись сами собой крышки тяжелые. Поплыли мимо девиц рубахи да ленты поясов – без тесьмы и узоров.
– Вам скоро в Новый Волчок путь долгий и трудный держать. Выберите себе в дорогу платье, – пригласила хозяйка.
Дважды повторять нужды не было – даже Агафия, до встречи с Бортэ о нарядах печалившаяся куда меньше мамки Варвары и прислуги, по рубахам новым истосковалась. Да и богато живет Ягиня: тут тебе не только лен, но и шелк, парча, бархат, атлас! Все же, не сговариваясь промеж себя, ткани девицы выбрали самые простые. Бортэ в голове держала слова о пути «долгом и трудном». Приедут ли из Нового Волчка? Смогут ли поберечь? Косясь на Ягиню и вспоминая платье тугоухой и людей в Беркуте пугавшей Прасковьи, кередка решила угольно-черную рубаху взять. По просьбе красавицы вышили куколки быстро по подолу и на рукавах крупные ветки зеленые, а над узором и у горла тесьму цвета ниток шелковых, в работу над нарядом этим взятых. Агафия выбрала рубаху коричневую с голубыми поликами3333
Плечевыми деталями.
[Закрыть]. Повторили помощницы Ягини на платье княжны узор с платка Бортэ – с крестами и ромбами, но голубыми на рукавах, груди и подоле. Использовали куколки еще для тех мест тесьму цвета неба ясного и летнего – широкую и узкую – и такие же куски ткани вставили на плечи. Подарила Ягиня еще девицам по поясу: Агафии черный с ромбами голубыми и бахромой, Бортэ зеленый с веточками, как на рубахе, и кистями. Достались подругам и сумки-лакомники – на кушаки цеплять: кередке под цвет платка и с теми же узорами, а княжне алый, с золотым цветком, выраставшим посередине обруча, от которого заворачивались в стороны лучи солнца, как лепестки огромные. Агафия вспомнила, что видела такой же знак у фигурки княгини Ясинки в избе Честимира!
– Неспроста князья Светлоровска светило небесное помещали на щиты и стяги, – промурлыкала Ягиня, щурясь и улыбаясь. – Князь волколаков Любомудр и вторая его жена, которая сейчас в Новом Волчке на престоле, друг другу родней дальней приходились. Их знаком было такое солнце.
– Благодарствую! – сказала Агафия грустно, вспомнив жизнь свою в Светлоровске с нежностью.
– Государыня Ягиня, – подала голос Бортэ довольная. – Чем объяснить доброту твою сердечную к нам?
– Ах! Да то дело нехитрое. Много лет уже новая вера над людьми. Ко мне приходить редко стали – нынче даже волколаки крещеные попадаются! Скучно оттого. Только и вижу, что русалок – да и те приелись. Верно, конечно – ни к чему топиться, а только мне тоска, хоть на крышу избушки выходи и на белый глаз ночи – луну – вой! Любому гостю будешь радехонька.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?