Электронная библиотека » Дэн Симмонс » » онлайн чтение - страница 11

Текст книги "Олимп"


  • Текст добавлен: 12 ноября 2013, 13:53


Автор книги: Дэн Симмонс


Жанр: Научная фантастика, Фантастика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 11 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Шрифт:
- 100% +
19

– Что еще за луч? – не понял Хокенберри.

Они с моравеком обсуждали таинственное исчезновение огромной доли человечества, населявшего Землю троянской эпохи.

– Синий луч света, возникший в Дельфах, на Пелопоннесе, – пояснил Манмут, ведя боевого шершня к Марсу, Олимпу и Брано-Дыре. – Он появился в тот день, когда люди пропали. Мы полагали (впрочем, сейчас уже никто не уверен), что луч состоит из тахионов. Есть одна теория… Хотя это всего лишь теория… Вероятно, человечество сократили до основных составляющих цепочек Калаби-Яу, закодировали и запустили в межзвездное пространство.

– Значит, в Дельфах, – проговорил схолиаст.

Он и понятия не имел о тахионах или цепочках Калаби-Яу, зато был достаточно наслышан о Дельфах и древнем оракуле.

– Да, и я могу показать, где это, если у тебя найдется лишних десять минут перед возвращением, – ответил европеец. – Самое странное, что на Земле наших дней, той, куда мы скоро полетим, точно такой же свет пробивается из Иерусалима.

– Иерусалим, – повторил Хокенберри и крепко вцепился в невидимые подлокотники невидимого силового кресла. Летательный аппарат затрясся и резко забрал вниз, направляясь к небесной Дыре. – А куда они уходят, эти лучи? В атмосферу? В открытый космос? Куда?

– Неизвестно. Похоже, определенной цели вообще нет. Они существуют долгое время и, разумеется, вращаются заодно с планетой, но вроде бы вырываются за пределы Солнечной системы – обеих Солнечных систем, причем ни один, похоже, не устремлен к конкретной звезде, глобулярному кластеру или галактике. Более того, лучи двусторонние. То есть приборы обнаружили обратный поток тахионной энергии в Дельфах, а возможно, и в Иерусалиме, что означает…

– Постой, – перебил мужчина. – Ты видел?

Они как раз проскочили сквозь Брано-Дыру под самым сводом верхней арки.

– Ну да, – сказал Манмут. – Смутная была картинка, но похоже, люди воевали с людьми на передовой возле Олимпа. Кстати, взгляни-ка вперед.

Моравек увеличил изображение в голографических иллюминаторах. У стен Илиона греки сражались против троянцев. Скейские ворота были закрыты – и это после восьмимесячного перемирия.

– Господи Иисусе, – прошептал ученый.

– Точно.

– Манмут, мы могли бы вернуться туда, где заметили первые признаки битвы? На марсианскую сторону Брано-Дыры? Я заметил кое-что странное.

Схолиаста смутил маленький отряд всадников, нападавших, по всей видимости, на пеших героев. Ни ахейцы, ни троянцы не пользовались конной кавалерией.

– Конечно, – откликнулся европеец и головокружительно развернул шершня.

Приятели со свистом полетели обратно к Дыре.

– Манмут, меня слышно? – донесся по личному лучу, через особые встроенные ретрансляторы, голос Орфу.

– Громко и отчетливо.

– Доктор Хокенберри еще с тобой?

– Да.

– Оставайся на личной связи. Не дай ему догадаться о нашем разговоре. Заметил что-нибудь необычное?

– Да, мы оба заметили. Теперь вот летим проверить. На марсианской стороне Брано-Дыры кавалерия атакует тяжело вооруженных аргивян. На земной – греки воют с троянцами.

– А нельзя как-нибудь замаскировать этого шершня? – осведомился мужчина, когда они зависли в двухстах футах над конными (тех было около дюжины, а пеших – человек пятьдесят). – Сделать его не таким приметным? Чтобы поменьше бросался в глаза?

– Конечно. – Манмут активировал полную невидимость.

– Да нет же, я не о том, чем занимаются люди, – послал Орфу. – С Браной ничего такого не происходит?

Маленький европеец посмотрел не только в широком спектре, но изучил Дыру с помощью всех инструментов и сенсоров летательного аппарата.

– Вроде бы все нормально.

– Давай приземлимся за спинами Ахиллеса и прочих ахейцев, – попросил схолиаст. – Как-нибудь потише. Это нетрудно?

– Конечно, – сказал Манмут и вскоре беззвучно посадил шершня футах в тридцати от аргивян.

Между тем со стороны главного войска приближался греческий отряд. Европеец разглядел в группе нескольких роквеков и даже узнал среди них центурион-лидера Мепа Эхуу.

– Нет, ненормально, – послал иониец. – Наши приборы уловили бурные флюктуации в районе Дыры и окружающего пространства. Плюс на вершине Олимпа творится что-то странное: квантовые и гравитационные показатели вообще зашкаливают. Получены данные о ядерных, водородных, плазменных и разного другого рода взрывах. Но сейчас нас больше всего беспокоит Брана.

– Каковы параметры аномалии? – спросил Манмут.

Долгие годы плавая на подлодке под льдами Европы, он так и не удосужился изучить ни W-теорию, ни предшествовавшие ей M-теорию и теорию струн. Львиную долю того, что знал, Манмут успел скачать от Орфу или же из главных банков информации на Фобосе, дабы хоть отчасти разобраться в Дырах, одну из которых невольно помог создать, соединив Пояс астероидов с Марсом и тем самым с альтернативной Землей, а еще – чтобы понять, почему все Браны, кроме последней, исчезли за несколько месяцев.

– Согласно коэффициентам БПС, выданным сенсорами Стромингера-Вафа-Зускинда-Зена, несоответствие между наименьшей массой и зарядом Дыры стремительно возрастает.

– БПС? – повторил европеец.

Он догадывался, что несоответствие заряда и массы – недобрый знак, но не мог бы объяснить почему.

– Богомольный, Прасад, Соммерфильд, – пояснил товарищ, голос которого прозрачно намекал: «Хоть ты и слабоумный, а все равно мне нравишься». – Пространство Калаби-Яу рядом с тобой подвергается пространстворазрывающим коническим преобразованиям.

– Превосходно, замечательно! – Хокенберри выскользнул из объятий невидимого кресла и кинулся к опускающемуся трапу. – Чего бы я только не дал за прежнее снаряжение схолиаста: видоизменяющий браслет, остронаправленный микрофон, упряжь для левитации… Ты со мной?

– Да, сейчас, – проговорил Манмут. – Хочешь сказать, Брана утрачивает свою стабильность?

– Я хочу сказать, она в любую секунду готова разрушиться. Всем роквекам и моравекам в Илионе и на побережье приказано срочно сматывать удочки. У них еще хватит времени забрать оборудование, однако шершням и челночным воздушно-космическим аппаратам велели покинуть боевые посты в течение десяти минут. Не удивляйся, когда посыплются звуковые удары.

– Но ведь Илион останется без защиты. Олимпийцы смогут атаковать с воздуха и даже квитироваться в город! – Маленький европеец ужаснулся при мысли о том, чтобы бросить союзников в столь бедственном положении.

– Это уже не наши трудности, – отозвался Орфу. – Астиг-Че и другие первичные интеграторы распорядились о немедленной эвакуации. Стóит этой Дыре захлопнуться – а так и будет, старина, можешь мне поверить, – мы потеряем всех восемьсот техников, батарею ракетчиков и прочих застрявших на стороне Земли. Они уже и так сильно рискуют, пакуя в дорогу снаряды, энергетические излучатели и остальное тяжелое вооружение, но начальство боится оставлять подобные игрушки в руках местных жителей, пусть даже в неработающем виде.

– Я могу что-то сделать?

Глядя сквозь дверной проем вслед схолиасту, который чуть ли не вприпрыжку бежал к Ахиллесу и его команде, Манмут ощутил тоскливую беспомощность. Если Хокенберри покинуть на произвол судьбы, тот наверняка сложит голову в битве. Если не взмыть и не улететь через Дыру прямо сейчас, многие моравеки останутся навек отрезанными от своего реального мира.

– Погоди, я спрошу интеграторов и генерала.

Пару мгновений на личном луче трещали помехи, потом раздалось:

– Оставайся пока на месте. Через твои объективы нам удобнее всего наблюдать за Браной. Можешь направить все сигналы на Фобос и выбраться наружу?

– Да, это я могу.

Маленький европеец снял с шершня покров невидимости, не желая, чтобы толпа греков и роквеков нечаянно в него врезалась, и поспешил вниз по трапу вслед за товарищем.


Хокенберри шагал к ахейцам, чувствуя, как сердце наполняет ощущение нереальности, смешанное со стыдом. «Это моя вина. Если бы восемь месяцев назад я не принял вид Афины и не похитил Патрокла, Ахиллес не объявил бы войну богам и ничего этого не случилось бы. Каждая капля крови, которая прольется сегодня, останется на моей совести».

Быстроногий Пелид первым повернулся спиной к приближающимся всадникам и поздоровался:

– Приветствую тебя, сын Дуэйна.

Рядом стояли примерно полсотни полководцев и простых копьеборцев, ожидая наездниц (теперь и схолиаст разглядел: это были женщины) в сияющих латах. Среди знатных героев ученый узнал Диомеда, Большого и Малого Аяксов, Идоменея, Одиссея, Подаркеса с его юным приятелем Мениппом, Сфенела, Эвриала и Стихия. Бывшего служителя Музы изумило присутствие косоглазого и хромоногого Терсита. В обычное время мужеубийца даже на выстрел не подпустил бы к себе презренного обирателя трупов.

– Что происходит? – спросил Хокенберри, и рослый, златокудрый полубог пожал плечами:

– Ну и чудной выдался день, сын Дуэйна. Сначала бессмертные отказались выйти на бой. Потом на нас напала орава ряженых троянок, и Филоктет погиб от шального копья. Теперь вот амазонки скачут сюда, прикончив несколько наших мужей, если верить этой грязной крысе, что недавно прибилась к нашему отряду.

«Амазонки!»

Манмут наконец догнал своего друга. Большинство ахейцев уже привыкли к виду маленького моравека и, едва удостоив создание из металла и пластика беглым взглядом, снова повернулись к отряду всадниц.

– В чем дело? – поинтересовался европеец по-английски.

Вместо того, чтобы ответить ему на том же языке, схолиаст процитировал:

 
Ducit Amazonidum lunatis agmina peltis
Penthesilea furens, mediisque in milibus ardet,
aurea sunectens exwerta cingula mammae
bellatrix, audetque viris concurrere virgo.
 

– Только не заставляй меня скачивать в банки памяти еще и латынь, – испугался Манмут.

В пяти ярдах от них огромные кони остановились как вкопанные, слушаясь поводьев. Над ахейцами повисло большое облако пыли.

– «Вот амазонок ряды со щитами, как серп новолунья, – перевел Хокенберри, – Пентесилея ведет, охвачена яростным пылом, груди нагие она золотой повязкой стянула, дева-воин, вступить не боится в битву с мужами»[16]16
  Вергилий. «Энеида». Перевод С. Ошерова


[Закрыть]
.

– Час от часу не легче, – съехидничал моравек. – Да, но латинский язык… Полагаю, это не Гомер?

– Вергилий, – шепнул ученый в наступившей тишине, среди которой удар копыта о камень мог бы оглушить, словно взрыв. – Нас непонятным образом занесло в «Энеиду».

– Час от часу не легче, – только и повторил Манмут.

– Роквеки загрузили всю технику, – известил Орфу. – Минут через пять они отчаливают. Кстати, тебе нужно знать еще кое-что. «Королева Мэб» улетает раньше намеченного срока.

– Насколько раньше? – с упавшим полуорганическим сердцем осведомился Манмут. – Мы обещали Хокенберри двое суток на размышления и переговоры с Одиссеем.

– Что ж, теперь у него меньше часа, – отрезал иониец. – Минут за сорок мы успеем накачать всех роквеков препаратами, распихать их по полкам и убрать оружие в хранилища. К тому времени вы оба должны либо вернуться, либо остаться.

– А как же «Смуглая леди»? – Маленький европеец покаянно подумал, что даже не испытал многие из рабочих систем своей подлодки.

– Ее уже грузят в отсек, – сообщил Орфу. – Я чувствую, как сотрясается корабль. Закончишь свои проверки по дороге. Не тяни там, дружище.

Линия затрещала, потом зашипела и умолкла.


Из-за спин воинов, построившихся на тонкой передовой линии, Хокенберри наконец разглядел, насколько громадны скакуны амазонок. Словно першероны[17]17
  Першероны – тяжеловозная порода лошадей, выведена в XIX в. во Франции (р-н Перш). Животные крупные, выносливые, работоспособные.


[Закрыть]
. Кроме того, Вергилий, царство ему небесное, оказался прав: каждая из отважных наездниц оставляла левую грудь нагой. Что ж, это здорово… отвлекало.

Ахиллес неторопливо выступил вперед на три шага и встал в такой близости от коня блондинки-царицы, что мог бы погладить его по морде. Однако не сделал этого.

– Чего ты желаешь, о женщина? – вопросил мускулистый великан необычно мягким и тихим голосом.

– Я Пентесилея, дочь бога войны Ареса и повелительницы амазонок Отреры, – изрекла красавица, глядя на него с высоты. – И я желаю твоей гибели, сын Пелея.

Быстроногий запрокинул голову и рассмеялся – настолько легко и беззаботно, что Хокенберри внутренне содрогнулся.

– Ответствуй мне, женщина, – по-прежнему спокойно спросил он, – как ты осмелилась бросить вызов самым доблестным героям своей эпохи, тем, кто не дрогнув взял в осаду Олимп? Многие из нас происходят от крови великого Зевса Кронида. Ты в самом деле решила сражаться с нами, о женщина?

– Другие могут бежать и спасать свои шкуры, если хотят, – в тон ему, но гораздо громче провозгласила Пентесилея. – Я не намерена биться с Аяксом Теламонидом, ни с сыном Тидея, ни с отпрыском Девкалиона, ни с Лаэртидом, ни с любым из собравшихся. Только с тобой.

Перечисленные мужи – Большой Аякс, Диомед, Идоменей и Одиссей – недоуменно округлили глаза, посмотрели на предводителя и разом расхохотались. Между тем с тыла приближались пять или шесть десятков ахейцев во главе с Мепом Эхуу.

Хокенберри не заметил, как быстро повернулась красно-черная голова моравека; он и не ведал, что центурион-лидер по личному лучу сообщает Манмуту о скором крахе Брано-Дыры.

– Ничтожный, ты оскорбил богов, бессмысленно напав на их жилище! – воскликнула царица, возвышая голос так, чтобы даже мужчины в сотнях ярдов ясно ее слышали. – Ты причинил зло троянцам, осадив их родной город. Но нынче пробил твой смертный час, о женоубийца Ахилл. Готовься сражаться.

– Боже, – произнес по-английски европеец.

– Господи Иисусе, – прошептал схолиаст.

Чертова дюжина амазонок, завизжав на своем наречии, пришпорили боевых коней. Исполинские скакуны устремились в атаку. Воздух наполнили копья, стрелы и грохот бронзовых наконечников о латы и расторопно воздетые щиты.

20

На побережье северного марсианского моря, которое обитатели Олимпа нарекли Северным океаном или морем Фетиды, маленькие зеленые человечки, прозванные зеками, воздвигли более одиннадцати тысяч колоссальных голов из камня. Изваяния схожи друг с другом и высотой – ровно двадцать метров, – и внешним видом. Каждое изображает лицо сурового старца: нос, напоминающий хищный клюв, тонкие губы, огромный лоб, сдвинутые брови, мощный затылок, волевой подбородок и кайма длинных волос, зачесанных за уши. Камень для строительства берется из гигантских карьеров, прорубленных в естественном нагромождении скал, окрещенном Лабиринт Ночи, на западном краю бессточного моря протяженностью четыре тысячи двести километров, заполняющего расселину, известную как долина Маринера. Маленькие зеленые человечки грузят необработанные глыбы на широкие баржи, переплывают всю расселину, после чего фелюги с треугольными парусами помогают им пристать к берегу, где сотни дожидающихся МЗЧ спускают каждый валун на землю и прямо на месте обтесывают, добиваясь нужного сходства. Почти завершив работу, зеки вкатывают кусок марсианской скалы на подготовленную заранее каменную площадку основания (порой для этого приходится доставлять голову по трясинам и топям, а иногда поднимать вверх по скале) и лишь потом ставят голову стоймя, используя системы из блоков, канатов и зыбучего песка, опускают шейный стержень в каменную нишу и раскачивают изваяние, пока то не займет положенную ему позицию. Команда из двенадцати МЗЧ высекает волнистые волосы, в то время как прочие существа отправляются работать над следующей статуей.

Изваяния-близнецы все до единого смотрят на море.

Первая голова была воздвигнута почти полтора земных столетия тому назад – у подножия Олимпа, там, где плещут волны Фетиды. С тех пор человечки ставили по одной статуе через каждый километр, двигаясь поначалу на восток, вокруг великого грибообразного полуострова под названием Тэмпе Терра, затем повернув обратно к югу, в дельту долины Касей, потом на юго-восток, по болотам Лунного плато, далее – по обе стороны огромной дельты и моря в Долине Хриза, по каменистым склонам широкого устья Долины Маринера и наконец, в течение последних восьми месяцев, – на северо-запад, по крутым утесам Арабии Терры, к северным архипелагам Дейтеронилу и Протонилу.

Однако на сегодня все работы прекращены. МЗЧ – способные к фотосинтезу гоминиды метрового роста с прозрачной кожей, черными, как уголья, глазами, без рта и ушей – переправились на сотне с лишним фелюг километров за двести от Олимпа вдоль по широкой водяной дуге. Отсюда, с просторного пляжа Тэмпе Терра, если пристально посмотреть на запад, можно увидеть в море островной вулкан Альба Патера, а далеко на юго-востоке, за краем земли, высится невероятный массив Олимпа.

В сотнях метров от воды по скалам тянется ряд гигантских голов, а на широком и плоском берегу сплошной зеленой массой сгрудились ровно семь тысяч триста три зека, оставив незанятым лишь полукруг диаметром пятьдесят один метр. Несколько марсианских часов кряду маленькие зеленые человечки стоят, не издавая ни звука, не шелохнувшись, и пристально смотрят черными глазами на пустой песок. Фелюги с баржами еле заметно покачиваются на волнах моря Фетиды. Слышно только, как западный ветер подхватывает песок и пригоршнями бросает о прозрачную зеленую кожу, или шелестит листвой низкорослых растений, или насвистывает среди камней.

Внезапно воздух наполняет запах озона – впрочем, у зеков нет носов, чтобы его уловить. Нет у них и ушей, чтобы услышать многократные громовые раскаты, но близкие разрывы ощущаются сквозь невообразимо чувствительную кожу. В паре метров над берегом вдруг появляется трехмерный красный ромбоид шириною пятнадцать метров. Сначала он раздувается, потом сужается посередине, разделившись на два треугольника. Между их вершинами возникает крохотный шар; он превращается в трехмерный зеленый овал, который будто бы поглощает породивший его красный ромбоид. Фигуры начинают вращаться в разных направлениях, так что взметают над берегом стометровый фонтан из песка.

МЗЧ безучастно смотрят перед собой, не обращая внимания на разразившуюся бурю.

Раскрутившись, трехмерный овал и ромбоид принимают вид сферы. В воздухе зависает десятиметровый круг, который понемногу погружается в песок, и вот уже Брана отрезает от пространственно-временного континуума солидный ломоть. Новорожденная Дырка еще покрыта слоями тонких лепестков одиннадцатимерной энергии, защищающими песок, атмосферу, Марс и вселенную от намеренно созданного разрыва в ткани пространства и времени.

Из Браны появляется нечто вроде одноколки на паровом ходу. Слышатся громкое пыхтение и выстрелы в глушителе. Невидимые гироскопы позволяют удерживать полуметаллическую-полудеревянную конструкцию на единственном резиновом колесе. Покинув Дыру, экипаж замирает в точности посередине пространства, не занятого зеками. Распахивается затейливая резная дверь, и деревянные ступени опускаются на песок, раскладываясь подобно частям особенно хитрой головоломки.

Из одноколки выходят четыре войникса – это двухметровые металлические двуногие без шей (головы торчат прямо из тел подобно каким-то наростам), зато с бочкообразными грудными клетками. Пользуясь больше манипуляторами, чем руками-лезвиями, они принимаются собирать загадочный аппарат, между частями которого видны серебристые щупальца с маленькими параболическими проекторами на концах. Завершив работу, войниксы отступают к умолкнувшему паровому экипажу и застывают будто вкопанные.

На берегу, среди хитросплетенных щупальцев, возникает не то человек, не то его проекция: простой контур, который затем обретает видимую материальность. Это глубокий старец в синем одеянии, замысловато расшитом астрономическими символами. При ходьбе он опирается на длинный деревянный посох. Тело слегка мерцает, однако ноги в золотых туфлях оставляют на мокром песке вполне реальные следы. Черты его лица как две капли воды напоминают каменные изваяния на скалах.

Маг тихо бредет к самой кромке воды, останавливается и ждет.

В скором времени волны начинают бурлить, и среди небольшого шторма очень медленно вздымается нечто громадное, похожее скорее на остров, чем на живое существо вроде кита, дельфина, морской змеи или бога. По бороздам и складкам чудовищного создания потоками сбегает вода. Оно направляется к берегу. Зеки расступаются, давая существу простор.

Формой и окраской гость из пучины походит на колоссальный человеческий мозг – живой, со множеством извилин; правда, на этом подобие и заканчивается. Между складками розоватой плоти мигают десятки пар серых глазок. Вдобавок создание многоруко. Одни конечности – мелкие, с разным количеством хватающих воздух пальцев, – колышутся сверху, словно щупальца анемона в холодных потоках, другие – покрупней, на предлинных стеблях, – тянутся во все стороны от каждой пары глаз, а третьи – это становится тем заметнее, чем дальше существо величиною с дом поднимается над волнами, постепенно выходя на берег, – растут внизу и по краям, с их помощью создание передвигается. Каждая из таких гигантских ладоней – размером с лошадь, их цветовые оттенки варьируются от белесого цвета личинки до мертвенной серости трупа.

Пятясь по-крабьи боком, гигантский мозг заставляет отпрянуть маленьких зеленых человечков еще дальше, после чего замирает в каких-то пяти футах от старца в синих одеждах, который сначала тоже шагнул назад, позволяя существу расположиться на берегу, но тут же твердо застыл, опершись на посох и невозмутимо глядя в ледяные серые глазки гостя.

– Что ты сделал с моим любимым поклонником? – беззвучным голосом спрашивает многорукий.

– Мне больно говорить, но он выпущен в мир.

– В какой из миров? Их чересчур много.

– На Землю.

– На какую? Их тоже слишком много.

– Это моя Земля, – молвит маг. – Настоящая.

Гигантский мозг шумно втягивает слизь всеми отверстиями, запрятанными среди складок. Звук получается мерзкий, как если бы кит сморкался густой от водорослей морской водой.

– Просперо, где моя жрица? Мое дитя?

– Что еще за дитя? Не ищешь ли ты, злодей, синеглазую шлюху, помесь свиньи и вороны? А может, выброска этой карги, рябого щенка-ублюдка, не удостоенного даже человечьими формами, извергнутого ею на берег моего мира?

Старик любил играть словами: «ворона» звалась по-гречески «sus», а свинья – «korax». Он явно упивался собственным остроумием, и «выбросок» доставил ему еще одну маленькую радость.

– Калибан и Сикоракса. Где они?

– Сучки нет. Пресмыкающееся – на свободе.

– Так мой Калибан ухитрился сбежать из скалы, где по твоей воле томился в заточении много столетий?

– А разве я не сказал? Продал бы ты лишние глазки за пару ушей.

– Скажи, он пожрал уже всех людишек твоего мира?

– Не всех. Пока что. – Маг указывает посохом на каменные изваяния собственной головы. – Понравилось тебе жить под надзором, рукастый?

Существо насмешливо фыркает морской водой и слизью.

– Ничего, пускай зеленые человечки еще поработают; потом я нашлю цунами, чтобы утопить их без остатка, а заодно и все твои жалкие шпионские изображения.

– Так почему бы не сделать это прямо сейчас?

– Ты ведь знаешь, я могу, – ухитряется без голоса рявкнуть мозг.

– Знаю, негодяй, – кивает Просперо. – Но, истребив эту расу, ты превысишь меру своего же злодейства. Они близки к совершенству, они – воплощенная верность и сострадание, причем не переделаны из готового материала, как местные божки, появившиеся в мире по твоему чудовищному капризу, а созданы мной от начала и до конца. Зеки – мое творение.

– Тем слаще будет их истреблять. Что проку от бессловесных ничтожеств, хоть и умеющих вырабатывать хлорофилл?

– Может, у них и нет голоса, – говорит старец, – но и немыми человечков не назовешь. Эти существа общаются при помощи генетически измененных блоков информации, передаваемой при касании на клеточном уровне. Когда же нужно поговорить с кем-то извне, один из их расы по доброй воле предлагает чужаку свое сердце, после чего умирает как индивид, но поглощается другими, а значит, продолжает жить. Это так прекрасно.

– Manesque exire sepulcris[18]18
  «…и выходят могильные тени…». Овидий. «Метаморфозы».


[Закрыть]
, – беззвучно шипит многорукий Сетебос. – Ты попросту вытащил мертвецов из могил. Заигрался в Медею…[19]19
  Медея – величайшая волшебница греческих мифов, которой приписывалась божественная сила оживлять мертвых.


[Закрыть]

Внезапно мозг поворачивается на ходячих руках и мгновенно выбрасывает ладонь поменьше на целых двадцать метров от себя. Серовато-белесый кулак ударяет первого попавшегося зека, пробивает грудную клетку, хватает плавучее зеленое сердце и вырывает его наружу. Безжизненное тело валится на песок. Внутренние соки растекаются по берегу изумрудной лужей. Другие МЗЧ торопятся преклонить колени, чтобы впитать в себя клеточную сущность погибшего.

Сетебос втягивает змееподобную руку обратно, выжимает сердце досуха, как люди выжимают воду из губки, – и с презрением отбрасывает прочь.

– Пусто, как и в его голове. Ни голоса, ни послания.

– Да, для тебя там ничего нет, – соглашается Просперо. – Зато я получил важный урок: никогда не говори открыто с врагами. От этого страдают остальные.

– Так уж им на роду написано. Для того мы их и насоздавали.

– Пожалуй, мы желали, держа в руках колки от струн душевных, настроить их сердца на свой любимый лад. Увы, твои создания нарушили все законы, Сетебос. Особенно Калибан. Вкруг моего державного ствола обвился он, как цепкая лиана, и высосал все соки…

– На то он и рожден.

– Рожден? – Маг приглушенно смеется. – Распутная ведьма исторгла его из грязного чрева для самой роскошной жизни – среди жаб, жуков, нетопырей и свиней, когда-то бывших людьми. Поганый выродок ехидны готов был обратить всю мою Землю в гадкий хлев, а ведь я принял вероломную тварь как человека. Ублюдок жил со мной. Из жалости я взял на себя труд о нем заботиться. Невежественный, дикий, он выразить не мог своих желаний и лишь мычал, как зверь. Я научил его словам, дал знание вещей, показывал все истинные свойства людского рода… И что за пользу это принесло мне, или миру, или лживому рабу?

– «Свойства людского рода». – Сетебос плюется слизью, руки его делают пять шагов вперед, и грозная тень, надвинувшись, падает на старика. – Я научил его силе. Ты дал ему боль.

– Когда это порождение тьмы, забывшись, принялось вести себя по-зверски, изрыгая лишь гнусную брань, я по заслугам заточил его в скалу, где мое подобие годами составляло ублюдку единственную компанию.

– Столетиями, лживый маг. Ты изгнал мое дитя на орбитальный метеорит, послав туда же одну из своих голограмм, чтобы кусать и мучить…

– Терзать? О нет. Но если тухлое земноводное не подчинялось приказам, я насылал на него корчи, заставлял все кости ныть, и мерзкий так ревел от боли, что пугал зверей, попрятавшихся в логовах на орбитальном острове. Так и поступлю снова, едва лишь отловлю проклятое отродье.

– Поздно, – фыркает существо и пристально смотрит на старца в синих одеждах всеми пáрами немигающих глаз. Бесчисленные пальцы подергиваются и колышутся в воздухе. – Ты сам сказал, что мой достойный сын, моя утеха, выпущен из темницы на волю. Не сомневайся, я об этом знал. И даже скоро навещу его. Вдвоем, а также заодно с тысячами маленьких калибано, которых ты был так любезен создать, когда еще жил среди постлюдей и желал добра своему обреченному миру, мы дружной семьей возьмемся за жалкий зеленый шарик и превратим его в гораздо более приятное место.

– В болото, ты хотел сказать? – качает головой маг. – В гнилую топь, наполненную вонью, и гнусными тварями, и всякой нечистотой, и всякой заразой, что паром подымается с трясины глухих болот, и горечью падения Просперо.

– Да. – Огромный мозг начинает приплясывать на длинных руках словно под звуки неслышной собеседнику музыки или радостных криков.

– Тогда Просперо не должен пасть, – шепчет волшебник. – Никак не должен.

– Ты сдашься, маг. Что ты такое? Лишь намек на тень пустого призрака ноосферы, воплощение бездушного, бесцентрового пульса никчемной информации, бессвязный лепет расы, давно уже обветшавшей и впавшей в слабоумие; кибернетически сшитый газ, выпущенный чьим-то задом на ветер. Падешь, и не надейся. Да еще потянешь за собой биологическую шлюху Ариэль.

Старец поднимает посох, желая ударить чудовище, но тут же опускает и опирается на него, точно вдруг лишился последних сил.

– Она по-прежнему добрая и верная служанка Земли. Ариэль никогда не покорится ни тебе, ни гадкому исчадию ада, ни синеглазой карге.

– Зато послужит нам своею смертью.

– Она и есть Земля, негодяй, – возмущенно выдыхает Просперо. – Моя любимая обрела полное сознание от ноосферы, которая тесно вплелась в биосферу планеты. Готов ли ты уничтожить целый мир, чтобы упиться гневом и тщеславием?

– О да.

Розоватый мозг бросается вперед и, схватив мага пятью руками, подносит его к двум парам серых глазок.

– Отвечай, где Сикоракса?

– Гниет.

– Цирцея мертва? Дочь и наложница Сетебоса не может погибнуть.

– Говорю же, она гниет.

– Где? Как?

– Старость и злоба согнули ее в дугу, а я превратил в рыбу, которая и сейчас еще портится с головы.

Издав отвратительный хлюпающий звук, существо отрывает старику ноги и швыряет их в море. Потом отделяет руки, которые отправляет в глубокую пасть, разверзшуюся меж извилин и складок. А под конец разрывает магу живот и всасывает его кишки, словно длинную макаронину.

– Развлекаешься? – интересуется голова Просперо, но серые обрубки-пальцы разламывают ее, как орех, и пихают в ротовое отверстие.

Серебристые щупальца на берегу начинают мерцать, параболические отростки вспыхивают, и старец будто ни в чем не бывало появляется чуть поодаль на пляже.

– Какой же ты зануда, Сетебос. Вечно голодный, вечно злой… Самому-то не наскучило?

– Я все равно найду твое истинное воплощение, Просперо. Можешь поверить. Хоть на Земле, хоть на орбите, хоть в морской пучине – отыщу ту органическую массу, что когда-то была тобой, медленно разжую и съем. Даже не сомневайся.

– Надоел, – отмахивается маг. Вид у него печальный и утомленный. – Какая бы судьба ни ожидала здесь, на Марсе, моих зеков или твоих божков из глины, что бы ни приключилось с любезными моему сердцу людьми в Илионе, я верю в нашу скорую встречу. На этот раз – на Земле. Война между нами затянулась, настала пора положить ей конец, к лучшему или к худшему.

– Точно.

Выплюнув кровавые останки, многорукое существо разворачивается на ходячих ладонях, проворно бежит к морю и скрывается под водой, выплеснув напоследок алый фонтанчик из отверстия между верхними складками.

Просперо вздыхает, затем, подав знак войниксам, приближается к одному из маленьких зеленых человечков и обнимает его.

– Возлюбленные, как я хотел бы поговорить с вами, узнать, о чем вы думаете. Но стариковское сердце не выдержит, если сегодня умрет еще кто-нибудь из вашего рода. В лучшие времена я непременно вернусь, а пока, умоляю, corragio[20]20
  мужество, смелость, храбрость, бодрость (ит.).


[Закрыть]
! Мужайтесь, друзья! Сorragio!


Войниксы выступают на первый план, отключают проектор и, как только маг растворяется в воздухе, принимаются бережно сворачивать серебряные щупальца. После чего погружают аппарат в паровую одноколку с красной обивкой и поднимаются по ступенькам в салон. Лесенка складывается в обратном порядке. Мотор громко кашляет.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3.5 Оценок: 2
Популярные книги за неделю


Рекомендации