Читать книгу "Кинжал и монета. Книга 3. Закон тирана"

В тот вечер, грея ноги у железной печки, Клара ужинала вторым из пирогов, Винсен поглощал последний. Абата Коу – родственница Винсена и хозяйка постоялого двора – с мрачным лицом хлопотала по кухне, вокруг витал запах вареной капусты. Молодой человек из первокровных, снявший заднюю комнату в нижнем этаже, пришел с жалобой на окно, пропускающее влагу. Юная циннийка, тонкая и бледная, как едва пробившийся из-под земли росток, вернулась в гостиницу после дневных забот, взяла миску похлебки и ушла к себе ужинать. Клара дымила любимой глиняной трубкой и размышляла. Винсен, по-собачьи преданный, обычно не прерывал ее молчания и заговаривал лишь тогда, когда она была к этому расположена.

– Тот пес в Остерлингских Урочищах, – произнесла она вдруг. – Который себя грыз. Что с ним стало?

Винсен сдвинул решетку на печке и бросил внутрь сосновую ветку. Сполохи осветили его лицо. Печальный, красивый, молодой – вне всяких приличий.

– Всех собак не спасти, миледи.

– Да. Я так и думала. Те постройки, где работает Бенет, – это не казармы.

– На мой взгляд, больше похоже на псарни, – согласился Винсен, однако Клара лишь покачала головой.

– Нет, не псарни, – ответила она и чуть погодя добавила: – Как думаете, зачем Гедер Паллиако строит… тюрьмы?

Лорд-Регент Гедер Паллиако

Олень стоял на поляне, окруженный охотничьей сворой. Расширенные от страха глаза, пена на губах. За исступленным лаем почти не слышались крики егерей. Позади собак высились всадники в присыпанных снегом охотничьих доспехах и толстых шерстяных плащах, льнущих к благороднейшим мужам Антеи, как мох к камню. Все взгляды были устремлены на Гедера – он их чувствовал кожей.

Егерь-ясурут – бронзовочешуйчатый, с острыми черными зубами – протянул ему копье. Гедер взял оружие, уставил острием вперед. Копье оказалось тяжелее, чем он ожидал. «Это как на турнире, – напомнил он себе. – Тренировочный бой с оленем вместо мишени. Все получится».

Он посмотрел на Астера – взгляд принца придал ему смелости. Гедер заставил себя улыбнуться, затем склонился к луке седла и дал шпоры. Конь устремился вперед плавно, как речной поток, и Гедеру казалось, что не он приближается к оленю, а олень растет у него на глазах. Удар сотряс руку, чуть не вывихнулось плечо. Гедера приподняло над седлом, и на один ужасающий миг ему почудилось, что он неминуемо свалится на запятнанный кровью снег посреди своры собак. Олень взревел. Наконечник копья не пронзил его насквозь, лишь скользнул по боку – теперь с крупа свисал широкий лоскут кожи с мясом, лилась кровь. Олень склонил рога в сторону Гедера, готовясь напасть, и егерь подал знак. Десяток стрел взвились в воздух, впились в широкую оленью шею, в бок, в мякоть ноги.

Олень шатнулся вперед, оступился и упал на колени. Пар от дыхания походил на густой дым. Гедер, глядя сверху вниз в черные глаза, видел в них разум. И ненависть. Из оленьего горла хлынула кровь, и зверь опустил голову на снег. Раздались ликующие крики охотников, Гедер в ответ с улыбкой поднял руку. Что ж, убийство вышло не сказать что элегантным, но он хотя бы не покрыл себя позором.

– Чья заслуга? – спросил Гедер у приблизившихся охотников, готовых к разделке туши. – Даскеллин? Вы скакали впереди других. Кто попал в зверя первым?

Канл Даскеллин, барон Ватермарк, отвесил поклон в седле и указал влево.

– Полагаю, честь принадлежит графу Искиану, милорд регент. Я скакал сразу за вами, но он меня опередил.

Гедер поерзал в седле. Граф Искиан, сидя верхом, склонил голову. Немолодой, в синем с золотом, родня полудесятку придворных семей. Но владения его – в Астерилхолде, да и на последней войне он сражался за врага. Сейчас его верность Антее не подлежала сомнению: когда он предстал перед Гедеровым трибуналом, дар богини засвидетельствовал его верность. Однако на королевской охоте незачем объявлять единоличным победителем того, кто во время прошлогодней охоты числился врагом.

– Стало быть, почести достаются вам обоим, – объявил Гедер. – Поздравляю. А теперь вернемся в поместье, пока мы все не превратились в ледяные изваяния.

В прежние времена, когда Гедер еще не возглавлял королевскую охоту, он редко в ней участвовал. Наследник виконта Ривенхальма, он стал лордом-регентом так внезапно, что у него попросту не было времени освоиться в кругу тех, кто имеет власть и влияние. Даже сейчас, будучи самым могущественным лицом в империи, он чувствовал себя почти чужаком. Многие из сегодняшних охотников гарцевали вместе еще в юные годы, в возрасте Астера и даже младше, и при всей нынешней способности Гедера принудить их к верности он не очень-то мог требовать от них дружбы. К тому же многие аристократы несколько месяцев назад подняли мятеж против Гедера и успели кануть в небытие. Сэр Алан Клинн, заклятый враг Гедера, кормит червей на дне Разлома. Лорд Банниен, который, по слухам, был богаче королей, теперь в тюрьме, члены семьи кто где, сам он лишен всех титулов, а средства из его личной сокровищницы пущены на восстановление Кемниполя. Доусон Каллиам, покровитель Гедера и отец его лучшего друга, в должности лорда-маршала командовал кампанией против Астерилхолда, затем стал главным мятежником. При ином исходе смуты лорд Каллиам сегодня загонял бы оленя, а Гедера уже казнили бы как предателя. Джорей Каллиам тоже сейчас на охоте, однако даже после отречения от отца ходит мрачным – видимо, из-за отцовских злодеяний. А тут еще побежденный Астерилхолд присоединили к империи, и теперь приходится водить дружбу с недавними врагами.

Смерть короля, назначение Гедера лордом-регентом, успешная война и ужасающая смута. Для имперской Антеи минувший год был тяжелым. И наступающая весна тоже не сулила облегчения.

Поместье Намена Флора лежало в долине на юго-востоке империи, поблизости от границы с Саракалом. Западнее находился крупный город Кавинполь с речными пристанями и складами. Летом богатые земли Флора орошались влагой двух рек, так что фруктов и зерна хватило бы на прокорм войска в течение годичной кампании. Крепость в центре поместья поднималась над равниной как скала; сооружение из гранита и базальта, привезенных посуху с южных гор, почти достигало высоты Кингшпиля в Кемниполе. Через середину крепости проходила драконья дорога – впрочем, сейчас вечный, неснашиваемый нефрит скрывался под снегом и льдом, так что до въезда в широкие ворота крепости можно было принять дорогу за обычную.

У Гедера от холода текло из носа, мочки ушей нестерпимо щипало. Он отдал лошадь конюху и поспешил в покои, отведенные ему лордом Флором, а точнее – прямиком в ванную комнату, где из каменной драконьей пасти горячая вода, пахнущая сандаловым деревом, била в глубокую ванну из кованой меди. Комната, к его удовольствию, была небольшой. По ненавидимой Гедером традиции при омовении лорда-регента обязаны были присутствовать слуги и личная стража – он немалыми усилиями добился права мыться без слуг, но пока еще не нашел в себе силы отказаться от присутствия стражников. После заговора Доусона Каллиама, покушавшегося на его жизнь, вид стражников успокаивал. Однако здесь, в личных покоях, ванную стерегли снаружи, и наготу Гедера не видели даже те, кому надлежало охранять его жизнь.

Лежа в горячей воде, от которой мало-помалу расслабились натруженные до боли спина и бедра, Гедер смотрел на подрагивающие огоньки свечей. Он не стал противиться порыву воображения, которое нарисовало ему сидящую напротив девушку-банкира циннийских кровей – обнаженную, как и он, с сияющей в полумраке белоснежной кожей. Тело откликнулось на этот образ с такой готовностью, что пришлось спешно переключать внимание на что-нибудь другое.

Со стороны королевская охота всегда казалась Гедеру не более чем способом поддерживать придворные интриги. Король Симеон разъезжал по стране, осчастливливал своим присутствием друзей и союзников, убивал зверя-другого и наслаждался многочисленными пирами – все как на нелюбимых Гедером празднествах, только затянутых на недели и заполненных боевыми состязаниями, полупьяными поэтическими турнирами и сумбурными тостами. Лишь став лордом-регентом и получив власть над империей, Гедер увидел, что королевская охота – еще и удобное средство общения.

Не все придворные бывали в Кемниполе. Не все детали пейзажа можно отметить на карте. Каким бы случайным ни казалось перемещение королевской охоты по землям и поместьям империи, маршрут этот мог бы сравниться постоянством даже с драконьими дорогами.

Гедер, выбравшись из ванны, вытерся и надел белье. Лишь после этого он позвал слуг для последующего облачения в подобающие одежды. Он с радостью провел бы остаток дня в тепле и никем не нарушаемой тишине, однако его ждал пир. После охоты в лесах, лежащих вокруг Флора, настала пора приступить к делу, ради которого Гедер сюда и приехал.

Астера и Басрахипа он застал в гостиной с алыми бархатными стенами, где от светильников шел густой запах китового жира. Голос жреца рокотал, как дальний гром; зрелище юного принца в шелках и золототканой шерсти, взирающего снизу вверх на массивного жреца в бурых одеждах, напоминало аллегорию отрочества у ног мудрости. Гедер остановился в дверях.

– Видя, что он уже не владеет миром, Морад при смерти впал в болезненную гордыню, свойственную его роду. Он прибег к ужасающему оружию. Три года весь мир пылал огнем. Леса выгорели до пепла. Города превратились в прах. Тринадцать рас человечества спасались где только могли, пряча животных в загонах, а рыбу в глиняных горшках, и ждали освобождения от напасти. Ждали времени, когда можно будет вновь населить мир.

– Три года? – переспросил Астер со священным ужасом.

– Да, юный принц. Три года везде лежала пустыня. Свобода человечества родилась среди пепла и голода. Одни лишь тимзины, любимцы драконов, жили прежней жизнью, принося детей других рас в жертву памяти драконьей империи. Остальные вышли из испытания преображенными, возродили леса, заново отстроили города. И без водительства богини все утеряли путь – как и предвидела богиня. В горном храме посреди священных для нее земель Синир она ждала нашей готовности к тому дню, когда к нам явится великий человек и мы поймем, что пришло время вернуться в мир.

– То был Гедер, да? – спросил Астер.

– Да, – подтвердил Басрахип с широкой благостной улыбкой.

– Кстати обо мне, – вставил Гедер, переступая порог.

Астер обернулся. С начала охоты в нем прибавилось сил и бодрости. Печаль временами накатывала на него по-прежнему, но приступы становились реже. Гедер, хоть и беспокоился о принце, в такие минуты напоминал себе, что Астер лишился отца меньше года назад и что даже самый стойкий ребенок будет оплакивать родителя гораздо дольше.

– Принц Гедер! – приветствовал его Басрахип, вставая.

– Лорд-регент, – напомнил ему Гедер. – Принц у нас Астер. Я лорд-регент.

– Конечно, – как всегда, согласился Басрахип, вечно игнорирующий поправку.

– Что-нибудь случилось? – спросил Астер.

– Нет, все хорошо, – ответил Гедер. – Просто мне нужно поговорить с Басрахипом. Пока пир не начался.

– Разумеется, принц Гедер, – поклонился жрец.

При виде Гедера, закатившего глаза, Астер хихикнул.

Гедер с Басрахипом зашагали по длинным внутренним переходам. Здесь, в самом сердце крепости, потолки поднимались до уровня четырех человеческих ростов; хитроумная система отверстий впускала внутрь закатные лучи, не выпуская наружу тепла от жаровен. По цвету лучей Гедер понял, что зимняя ночь вот-вот настанет. Впереди и позади шли слуги и охрана, отгораживая их с Басрахипом от посторонних и давая возможность поговорить с глазу на глаз.

– Такого ведь не может быть? – спросил Гедер.

Басрахип вопросительно поднял брови.

– Три года огня, – пояснил Гедер. – Столь долгий пожар покрыл бы весь мир слоем пепла. А ведь есть города, которые стоят на том же месте, где стояли еще до падения драконов.

– Если так надо, пусть так и будет, – изрек Басрахип. – Однако годы пожара – это правда.

– Да ведь в Нордкосте есть леса, где деревья более древние. Может, их и немного, но я читал трактат о том, как определить возраст дерева по количеству колец, и там написано, что самые высокие секвойи в лесах Нордкоста…

Басрахип покачал огромной по-бычьи головой:

– Ты слишком доверяешь пустым словам. Все нынешние леса насажены после пожара. Все нынешние животные выжили потому, что люди уберегли их от пламени. Если ты считаешь, что мир должен стоять на пепле, то поищи пепел – и найдешь. А если не найдешь, то выясни, что с ним стало. Пожар – это правда.

– Просто в исторических источниках, что я читал, – даже тех, что написаны через поколение-другое после падения драконов, – такую катастрофу никто не упоминает. Хотя должны были бы. То есть я имею в виду, что полное уничтожение всего мира – такая штука, про которую уж точно не забудешь, когда пишешь историю.

Басрахип небрежно махнул массивной ладонью:

– Слова на бумаге даже не лживы. Они пусты. Ты их говоришь собственным голосом, и в миг произнесения ты знаешь только то, что они написаны на данной странице. Они не несут никакого значения. С древних времен, еще до драконов, мои предшественники-жрецы были хранителями правды. Всей правды. Ты ведь знаешь, что никто не способен солгать богине.

– Вроде знаю, – подтвердил Гедер, слегка сбитый с толку. – Конечно знаю. То есть я хотел сказать, что ты ведь это демонстрировал раз за разом.

– И ты знаешь, что правду невозможно долго отрицать.

– И это я тоже видел, – согласился Гедер.

– Поколение за поколением жрецы богини передавали правду о мире голосами, которых нельзя ослушаться, ученикам, которые распознали бы малейшую фальшь. Что значат рядом с этим твои книги и свитки? То, что я говорю, веками передавали живые голоса. А все твои библиотеки созданы руками, не голосом. Ответь мне: можешь ли ты сказать, что все книги правдивы?

– Ну… нет. Конечно нет. Некоторые трактаты, что я читал, определенно…

– А можешь ли ты сказать, что точно знаешь, какие правдивы, а какие нет?

– Нет, но это ведь не значит, что они бесполезны. То есть большинство-то можно считать…

Басрахип остановился, взял Гедера за плечи и пристально посмотрел ему в глаза.

– Ответь мне, принц Гедер. Если бы я дал тебе кушанье и ты знал бы, что часть его отравлена, но не знал бы какая, – счел бы ты разумным его есть?

– Нет, конечно.

– Вот и с книгами так же, – заключил Басрахип. – Вслушайся в мой голос, друг мой. Богиня с тобой, она не даст тебе сбиться с пути.

Намен Флор походил на тростинку: от стоп до крупного лица, обрамленного короткими волосами пшеничного цвета, тянулось тело, длинное и тонкое. При появлении Гедера в озаренной свечами гостиной он встал. Голос не выдавал напряжения.

– Мне сказали, что вы хотите со мной переговорить, милорд регент.

– Да. Пожалуйста, садитесь. Формальности ни к чему. Вы ведь знакомы с мэтром Басрахипом?

Лорд Флор склонил голову точным движением – ни кивок, ни поклон. Дипломатия жестов. Гедер опустился на диван, обитый зеленым шелком, и оперся локтями о колени. Басрахип, устроившись у дальней стены, с отсутствующим видом улыбался и смотрел на пляшущий в жаровне огонь. Флор перевел взгляд с одного на другого, затем сел напротив Гедера и больше не обращал внимания на жреца. Гедер взглянул на Басрахипа, тот ответил кивком: готов.

– Верны ли вы мне, лорд Флор?

Человек-тростинка, по-видимому, ожидал вопроса и ответил не медля:

– Конечно, лорд Паллиако.

Басрахип кивнул. Правда. Однако Гедер предупреждающе поднял палец:

– Я имею в виду не абстрактную верность трону Антеи. Верны ли вы – мне?

Флор нахмурился:

– Простите, милорд, я не вижу разницы. Вы лорд-регент. Верность Антее – это верность вам.

Опять кивок. Что ж, не безоглядная личная преданность, но тоже неплохо.

– Мне придется положиться на ваше благоразумие, лорд Флор. Как у вас с весенними посевами?

– Пока не начинали. Насколько я понимаю, почву для первого салата латука будут готовить через месяц.

– Мне бы хотелось, чтобы вы вместо этого сеяли яровую пшеницу. А наименее плодородные земли, сколько можно высвободить, я прошу на нынешний год отдать в мое распоряжение.

Флор мигнул, затем пожал плечами:

– Разумеется, милорд. Могу ли я спросить о причинах?

Гедер откинулся на спинку дивана. По правде говоря, такими мгновениями он наслаждался. Знать нечто, чего не знает собеседник, – это тоже власть. Может, самая приятная ее разновидность.

– Антея сейчас переживает тревожные времена, – объяснил Гедер. – Соседи думают, что военные тяготы и мятежи нас обессилили. Что мы уязвимы. Пока мир считает нас слабыми, мы в опасности.

– Да, я слышал о таких опасениях, – откликнулся Флор. – Признаться, я озабочен тем, что в некоторой степени они могут оказаться оправданными. Силы, требующиеся на удержание Астерилхолда от бунта…

– Астерилхолд не забунтует, – вставил Басрахип. – В обоих крупных городах есть храмы богини. Астерилхолд будет верен принцу Гедеру.

– Вы ведь слышали, что Доусон Каллиам находился под влиянием тимзинов? – спросил Гедер. – Что перед заговором он встречался с десятком тимзинских представителей?

– До меня доходили слухи.

– Это уже не новость, – повел рукой Гедер. – Власть в двух странах – Саракале и Элассе – контролируют тимзины. Враги империи ожидают, что мы обратим свой взгляд на север и запад и что наша граница с Саракалом останется неохраняемой. Они ошибаются. Ваши земли мне нужны для того, чтобы устроить там временный лагерь для войска. А пшеница – это хлеб для солдат и корм для коней.

Флор побледнел от одной мысли о том, сколько денег и усилий потребуется на содержание гарнизона, однако, к его чести, никаких возражений не высказал.

– Долго ли пробудет здесь армия?

– Недолго. Недели две или три. Как решит верховный маршал. А затем войско двинется дальше.

– Чтобы охранять границу?

– Чтобы ее пересечь, – ответил Гедер.

Китрин Бель-Саркур, доверенное лицо Медеанского банка в Порте-Оливе

Китрин стояла на носу корабля. Впереди, освещенная ранними утренними лучами, простиралась морская гладь – белая, розовая, голубая, словно покрытая перламутром. Воздух полнился запахами соленой воды и смолы, скрипом дерева и канатов. Черный шерстяной плащ туго окутывает фигуру, капюшон прикрывает соломенного цвета волосы, подбородок вздернут, мягкий взгляд устремлен вперед. Капитану, матросам и даже ее собственным стражникам она наверняка казалась властной персоной, погруженной в раздумья. В действительности же девушка просто выпила вчера больше нужного, и теперь в голове будто застряла целая стая воробьев.

На горизонте лежала узкая полоса земли. С тех самых пор, как Китрин отбыла из Биранкура, полоса оставалась неизменной – небольшое темное утолщение на воде, слева по борту. После входа во Внутреннее море можно было бы ожидать, что берег потеряется из виду, судно направится прочь от пролива между Вольноградьем и Лионеей и через морское глубоководье устремится напрямик к Элассе и Суддапалу. Однако не все здесь решала скорость – даже относительно спокойные воды могли грозить зимним штормом, поэтому не стоило отрываться от берега, где бухты и гавани помогли бы переждать непогоду. В пути не обошлось без происшествий: то матрос, упав с мачты, серьезно повредил ногу и с тех пор лежал в лихорадке, то за судном два дня гнались пираты под черным парусом и лишь потом отстали, то Жук за время морской болезни отощал так, что темные хитиновые чешуйки на руках погнулись и стали ломкими. В один из дней, ничем не отличающийся от прочих, судно миновало Ньюпорт и руины Ванайев, где осталось занесенное пеплом детство Китрин. Чем ближе подходили к пятиградию Суддапала, тем сильнее сжималось все внутри от беспокойства, тем тяжелее становилось заснуть. Тревога росла день за днем, час за часом.

И вдруг все переменилось.

Возгласы моряков стали другими. Палуба заходила под ногами. Темная линия на горизонте медленно, почти неуловимо уплотнилась, обрела контуры – холмы, долины, позже четкие силуэты домов. А затем, словно протягивая к Китрин тысячи пальцев, возникли перед глазами причалы с целым лесом мачт. Перед ней лежал Суддапал – объединение пяти городов, столица Элассы. Место, где располагался самый дальний филиал Медеанского банка.

– Доставим вас на берег к полудню, магистра, – сообщил Китрин седобородый капитан из первокровных. – За вами последняя часть платежа.

– Вручу по прибытии в порт, капитан, – улыбнулась она.

– Можно и сейчас. Время позволяет.

– Политика банка, – веско заявила Китрин, словно термин служил объяснением и оправданием всему на свете.

Она вновь повернулась к приближающемуся городу и с сожалением подумала, что не стоило так уж увлекаться вином накануне.

Договор с Комме Медеаном обязывал Китрин провести год в ученичестве, и перед ее отбытием из Карса было решено, что лучше всего подойдет Суддапал. Тогда-то и началось долгое зимнее путешествие к югу. Письма Комме Медеана должны были попасть к магистре Исадау еще несколько недель назад, однако Китрин понятия не имела, как глава филиала посмотрит на ее визит. На пристани ее могут встретить чем угодно – может, даже отказом.

За спиной Китрин суетились моряки, корабль поворачивался носом к берегу. С оглушительным шумом ударил в паруса ветер. Лоцманская лодка – небольшая, всего лишь с тремя тимзинами-гребцами, налегающими на алые весла, – устремилась к судну. В Ванайях тимзины встречались не реже первокровных, и от вида темных тел с сияющими чешуйками Китрин слегка успокоилась.

– Магистра! – раздался за спиной голос Ярдема Хейна. – Сундук уложен.

Китрин, обернувшись, подняла голову к широкому, с собачьими чертами, лицу тралгута – Ярдем с виду оставался бесстрастным, лишь подвижные уши клонились вперед, в сторону берега.

– А последняя часть платежа? – спросила она.

Ярдем похлопал по свисающему с пояса кожаному кошелю – звон монет лишь угадывался за корабельным шумом.

– Я заплачу. Об остальном позаботятся Энен и Жук.

Китрин, кивнув, перевела взгляд на гребцов лоцманской лодки, со смехом указывающих в сторону корабля. Парусиновые штаны и грубые рубахи – не самая подходящая одежда для зимнего моря, однако никакого видимого неудобства это не создавало: моряки отпускали энергичные шуточки и дружески задирали зрителей. Китрин им позавидовала. Денег у нее больше, чем они увидят за десяток лет, распоряжается она суммами в сотню раз крупнее, но ее непринужденные движения и внешняя невозмутимость – всего лишь актерство, тренированный навык.

Покидать Порте-Оливу оказалось труднее, чем Китрин ожидала. Белые здания, и зимние туманы, и уличные собаки, и небольшая кофейня с арендованной у владельца задней комнатой – кабинетом Китрин, и широкая площадь между храмом и дворцом правителя, где жертвы местного правосудия отбывали наказание… Все теперь позади. Даже Пыкк Устерхолл – формально нотариус филиала Медеанского банка в Порте-Оливе, а на деле глава филиала, пусть и без официального звания, – вспоминалась с некоторой теплотой, а ведь Китрин ее люто ненавидела. Единственными знакомцами сейчас оставались стражники, которых Китрин взяла с собой. Уже немолодая Энен, выбранная за бескомпромиссность и твердый нрав. Жук – за то, что был единственным тимзином в банковской страже: иметь рядом человека, которого будут принимать за местного, может оказаться нелишним. И Ярдем Хейн – потому что он Ярдем и еще потому, что за время, проведенное Китрин в Кемниполе, капитан Вестер успел уйти из банка. Исчез бесследно, даже не попрощавшись. Не объяснил причину, не оставил для Китрин даже коротенькой записки. Она внушала себе тогда, что его поступок ее вовсе не уязвил, но получилось не очень убедительно.

Однако и без Маркуса Порте-Олива оставалась первым домом, который Китрин сама для себя создала. Там она основала филиал Медеанского банка – даже без всяких переговоров с главной дирекцией. Она жила в комнатах, ставших уютными и привычными, прислуга ближайшей харчевни изучила ее распорядок, королевские гвардейцы на улице отдавали ей честь. Порте-Олива знала Китрин как важное лицо, и сама она понимала свое место. В Суддапале же Китрин могли принять за что угодно. Даже за ничто.

В желудке дернулось, и она пожалела, что при ней нет бурдюка с вином. Или с чем-нибудь покрепче.

Пристани Суддапала тянулись далеко вглубь Внутреннего моря. На скользких черных досках причала виднелись следы пенных брызг. В разгар навигации здесь наверняка бывает так же людно, как в воротах Порте-Оливы, где толпа кишит попрошайками, и Китрин только порадовалась, что сейчас ее никто не оттеснит к самой кромке, где зеленое море бьет в сваи. Ей казалось, что от волн вздымаются доски под ногами, что весь мир ходит ходуном, – однако она знала, что это просто обман чувств, обычный при сходе на берег. Если бы причал и вправду так колыхало, он не продержался бы и дня.

У красного с золотом паланкина, рядом с которым замерли два коленопреклоненных йеммута с выпирающими бивнями, стояла тимзинка в одеждах ярко-зеленого цвета – Китрин в таких выглядела бы бледной и больной. Вокруг шеи дамы лежало, как ворот, золотое ожерелье. Китрин изобразила улыбку, припомнила указания мастера Кита о походке, которая прибавит ей возраста, и зашагала к даме. Тимзинка улыбнулась, прозрачные внутренние веки закрылись и открылись – так что глаза и моргнули, и не моргнули.

– Магистра бель-Саркур? – спросила дама.

– Магистра Исадау, полагаю?

– Ой, что вы! Исадау моя сестра. У нее там дел невпроворот. Я Микани рол-Энненамет, но зовите меня, пожалуйста, Кани.

За спиной Ярдем отдал четкий приказ, Энен откликнулась – уважительно, но без боязни. Китрин, промахнувшись раз, теперь пыталась на ходу перестроить свои представления о магистре Исадау и ее банке.

– Я не знала, что у магистры есть семья, – произнесла она, и Кани залилась искристым смехом.

– Нас чуть ли не целая тысяча – по крайней мере, так порой кажется. Однако при банке мы живем не все. Только я, Исадау и наш общий брат Йерин. И дети, конечно.

– У магистры Исадау есть дети? – удивилась Китрин, пытаясь представить себе магистра Иманиэля с женой и отпрысками. Проще было вообразить домашнего кота, жонглирующего кинжалами.

– Не родные, – ответила Кани. – У меня дочери, Йерин воспитывает троих сыновей – впрочем, детьми больше занимаются домочадцы. Все с нетерпением ждут встречи с вами. Правда, должна предупредить: старший сын Йерина, двенадцатилетний Салан, в прошлом году видел театральное представление о королеве-циннийке, которая спасает Герец от нашествия демонов.

– «Повесть о сжигающем до пепла».

– Да, что-то вроде того. Но не важно. Королеву играла очень красивая актриса, и Салан, видимо, поэтому решил в вас влюбиться. Если его воздыхания вас утомят – только скажите, мы его приструним. Вы ведь знаете, каковы мальчишки в эти годы: слепое обожание, безнадежная страсть и все такое.

«Понятия не имею, каковы они, – пронеслось в голове Китрин. – Каковы же?»

– Мы готовы, магистра, – доложил Ярдем, дернув ухом со звякнувшими серьгами, на которые Кани немедленно устремила взгляд.

– Вы священнослужитель? – спросила она.

– Уже нет, – ответил Ярдем.

– А! Прошу прощения. Я не хотела быть назойливой.

– Ничего.

В глазах Кани, по-прежнему тепло улыбающейся, что-то изменилось – будто она взглянула на Китрин по-новому.

– Вы интересная личность, магистра бель-Саркур. Будет приятно иметь вас в семье.

Обращение по фамилии заставило Китрин осознать неловкость.

– Раз вы просили звать вас Кани, пожалуйста, зовите меня Китрин.

Кани отвесила игривый поклон, взяла Китрин под руку и подвела к паланкину. Двое йеммутов, обменявшись знаками, приготовились поднять Китрин и ее новую спутницу на сиденья.

– Китрин, – произнесла Кани. – Красивое имя. Так звали вашу матушку?

Пятиградие Суддапала лежало полосой вдоль северного побережья Внутреннего моря. С восточной стороны поднимались черные скалы; среди волн торчали покрытые дерном островки в сотню локтей высотой, с миниатюрными домиками, – пасущиеся там овцы и не видели материковой травы. К западу лежал порт с тянущимися в море причалами, проглядывали врезанные в холм улицы и площади. Никаких каналов, знакомых по Ванайям. Многие улицы вымощены камнем, на остальных поверх земли наросла жесткая корка, не разбиваемая ни копытами, ни тележными колесами. Певцов и кукольников, в Порте-Оливе теснившихся на каждом углу, здесь не было. Повсюду играли тимзинские дети; некоторые то и дело пускались бежать рядом с паланкином, распевая куплеты с непонятными для Китрин словами и с такими сложными мелодиями, каких она не слышала даже в самых замысловатых храмовых песнопениях. Временами вблизи мелькали люди других рас – йеммуты, тралгуты, первокровные, – однако по большей части Суддапал был тимзинским городом, и Китрин обнаружила, что ее бледная кожа, светлые волосы и хрупкая фигура будут здесь выделяться так же, как выделяется ромашка среди роз.

Магистр Иманиэль всегда ей говорил, что публичное лицо банка должно быть скромным. В роскошных дворцах пусть обитают короли, принцы и священство. Небольшое опрятное здание без излишеств – знак властям, что банк не несет угрозы, и чем меньше это соответствует истине, тем тщательнее нужно маскироваться. В Порте-Оливе банковский филиал располагался в помещении бывшего игорного дома, а кабинет Китрин – в кофейне маэстро Азанпура. Когда стражников стало много и им потребовалась казарма, Китрин не стала переносить филиал в более просторное здание, а разместила людей подальше от банка. Чем больше власти она приобретала в городе, тем больше старалась выглядеть неприметно – особенно перед людьми, знающими ей цену.

В Суддапале же филиал Медеанского банка располагался в широко раскинувшейся усадьбе – не менее величественной и приятной для глаза, чем герцогское владение. Чертоги из полированного гранита со статуями богов, святых и ангелов в нишах на каждом углу. Обширное пастбище рядом с конюшнями, вмещающими больше десятка лошадей. На рабе-привратнике, вышедшем встретить паланкин, узорчатая серебряная цепь, даже не прикрепленная к двери. Колонны резного дерева, аромат соснового дыма. Если это незаметный и скромный банк, то Суддапал – самый богатый город в мире. А ведь это не так.

Более всего Китрин поразилась открытости пространства – окна здесь не закрывали ни стеклом, ни пергаментом, да и само здание, судя по виду, продувалось всеми ветрами. Такого обычая Китрин нигде не видела и сочла его не очень разумным.

Отведенная ей комната обогревалась стоящей в углу железной печкой, в которой уже развели огонь. Пол устилали свежие стебли тростника. Кровать – квадратная, с мягким тюфяком, пуховым одеялом и подушкой, набитой гречневой шелухой. Рядом на железной подставке – украшенный резьбой каменный умывальник, под ним эмалированная ночная посудина. Резной письменный стол из темного, почти черного мореного дуба. Из-за окна, выходящего во двор, долетали голоса мужчины и женщины. В галерее сразу за дверью, где устроили нишу для стражников, сейчас сидела Энен – при такой густой меховой шкуре коридор, наверное, не кажется ей очень холодным.