Текст книги "Ночник. 365 микроновелл"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nochnik-365-mikronovell-47996.jpg)
Автор книги: Денис Драгунский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Карусель
Настоящая карусель, в парке. Скрипучая.
Карусель дверей, турникетов. Круглящийся коридор.
Много дверей. Карусель лиц.
И снова карусель в пыльном парке. На ней кружатся эти лица.
На дачной веранде
Пожилая дама с гладкой прической, очень похожая на дачную соседку Анечку Б., рассказывает:
«Я его любила с четырнадцати лет. Смотрела на него через забор – он был мой сосед, он был старше меня лет на десять, он был ученик моего отца. Я следила за каждым его шагом, знала про него всё. Старалась его встретить на аллее или проводить до автобусной остановки, как бы случайно. Мы были знакомы, да. Мы иногда разговаривали, он мне улыбался. У меня была какая-то своя жизнь, мужья, двое детей, потом с первым мужем я развелась, второй муж умер – или наоборот, я уже не помню. Дети разъехались, а я всё жила здесь и смотрела на него через дачный забор. А потом, наконец, вдруг, в конце концов, получилось так, что у него никого нет, у меня никого нет, он один и я одна, и мне надо было только чуточку подтолкнуть ситуацию, так, случайно встретиться на аллее, поговорить-и мы бы оказались вместе. Я так об этом мечтала всю жизнь. Но вот – не захотела!»
Ампирный лев
Маска льва на желтой стене. Лицом, как мой дедушка Вася.
Смотрю на себя в зеркало и пугаюсь – я стал такой же.
Как белый барельеф на желтой стене ампирного дома на улице Герцена – и как дедушка Вася, который в старости был удивительно похож – мне в детстве казалось, что удивительно похож – на эти маски львов, которые я видел, проходя по улице Герцена; и еще такие львы были на здании университета (старом, «казаковском»).
Рубашка
Снится, что на меня надевают дырявую – вернее, застиранную до дыр, до кружев – бело-желтую рубашку.
Я старик, я лежу на диване. И я прошу только, чтобы верхняя куртка была в порядке. Рубашка бог с ней, а куртку получше, если можно. Кто-то должен ко мне прийти, и я хочу быть аккуратно одетым. Прошу об этом женщин, которые меня одевают.
Очень упорно и отчасти униженно прошу.
Япония
Кто-то громко произносит – «Япония!»
Кусочек японского кладбища.
" Я видел такое, когда был в Токио в 1993 году – на двое суток прилетал, но успел чуть-чуть посмотреть город. "
Длинные плоские дощечки с иероглифами.
Красивая и жесткая темно-зеленая растительность.
Мне кажется, что я туда приду еще не раз, и буду искать чью-то могилу, беспомощно сличая иероглифы на этих дощечках с запиской, которая у меня в руках.
Ощущение буквенного бессилия.
Лифт
Снилось, что я возвращаюсь из Америки с какого-то весьма торжественного мероприятия – с вручения премии целой группе людей, и мне в том числе. Откуда я это знаю? Потому что все вокруг об этом говорят, обсуждают премию.
Но мы еще в Америке. Мы только отправились домой.
И вот мы едем в лифте. Лифт огромный, как целая комната с диваном и пуфиками, на которых сидят люди.
Они постепенно выходят из лифта, остается несколько человек, и тут все начинают ругаться и спорить, кто будет укладывать наши вещи – то, что мы привезли с собою в Америку, какие-то экспонаты. Теперь их надо везти обратно, домой.
Никто не хочет. Все выразительно молчат.
Тетка с красивым портфелем и волосами, собранными в хвост, сидит на пуфике и говорит, что пальцем не притронется к багажу, и вообще гори оно всё огнем, и на самом деле мы ее с кем-то спутали, потому что она не обязана…
Лифт между тем продолжает ехать вверх. В лифте светло – в нем есть окна.
Тоскливое чувство: чужие и неприятные люди вокруг, чужая страна. Надо что-то делать, но непонятно – что, зачем, как, когда. Растерянность.
Гонщик
Сижу на ограждении стадиона, то есть на стенке, которая отделяет беговую дорожку от зрителей.
Лето, ветерок. На стадионе никого. Я один здесь.
По кругу ездит автомобиль спортивного вида, гоняет туда-сюда, то по часовой стрелке, то против. У него открыт капот, а под капотом пусто. Двигателя нет. Или двигатель сзади, а спереди багажник, который открыт, как пасть. И я в эту пасть кидаю камешки, когда автомобиль проезжает мимо. Стараюсь попасть. Иногда удается, и я радуюсь. И совершенно не боюсь, что гонщик остановит машину, выскочит и начнет скандалить.
Кажется, мы с гонщиком приятели.
Сравнение
Пустая, совершенно пустая комната, которую я зачем-то стараюсь запомнить во всех подробностях. Это трудно, потому что подробностей нет, потому что комната совсем пустая и полутемная. Зачем это?
А вот зачем: меня ведут в соседнюю комнату, которая точно такая же пустая и полутемная, и я должен ее то-же запомнить и найти какое-то отличие от предыдущей комнаты.
Пушкин
За столом много народу, мужчины и женщины. Все посылают друг другу записочки с отрывками из стихотворений Пушкина. Пишут, свертывают в фантики, щелкают по ним, фантики летят по полированному столу.
Ловят, развертывают, читают, хохочут. В стихотворных цитатах – какой-то смысл, какие-то намеки.
Такая вот веселая, галантная, старомодная игра.
А я вдруг напрочь забыл все стихи Пушкина, которые знал. Вспомнил только «Отцы пустынники и жены непорочны».
При чем тут отцы-пустынники? И особенно жены непорочны? Люди веселятся, ухаживают, острят… Мне досадно и неловко.
Руки
В гробу лежит покойница. Серые седоватые волосы закручены в пучок. Лежит она как-то неправильно. Я поднимаю покрывало и вижу – у нее руки сложены на левом бедре. Я пытаюсь сложить их по-церковному, на груди. Не получается, руки сами собой складываются слева внизу. А потом – справа внизу. Что делать?
Голос сзади: «Да ладно возиться-то! Сейчас цветочками прикроем, и всё».
Ребята в синих халатах подходят.
Прикрывают цветочками, и всё.
Англичанка
Возвращаюсь в Москву без денег, без документов.
Совсем раннее утро. Пять, начало шестого. Автобус останавливается, я выхожу.
Автобус вроде тех, которые возили пассажиров из аэропортов к аэровокзалу на Ленинградском проспекте. Наверное, сейчас таких уже нет, или почти совсем нет, потому что к аэропортам ходят электрички.
Кстати, в автобус меня посадили из милости: денег у меня не было.
Я стою под эстакадой, которая идет от Остоженки к Комсомольскому, поверх Садового кольца. Жду, когда откроют станцию метро. «Парк Культуры», радиальная.
Денег нет, чемоданов и сумок тоже нет. Хотя нет!
Какие-то сумки всё-таки есть, но нет самого главного – нет портфеля. А в нем бумажник.
Готовлюсь к тому, что сейчас придется просить контролера, чтоб пустил бесплатно, придется рассказывать про свои злоключения…
Начинаю вспоминать, как это случилось. Вспоминаю какую-то внезапную ужасную спешку, какое-то «быстрей, быстрей, а то все здесь останемся!», какой-то бег, чуть ли не на ходу натягивая и застегивая одежду.
Рядом со мной, под этой эстакадой, стоит и тоже ждет открытия метро какая-то женщина. Вернее, обыкновенная тетка. Похожа на простую русскую бабу. То есть самая настоящая простая русская баба: нос картошкой, рыжая крашеная челка, конопатый лоб; закутана в серый шерстяной платок.
Она достает из кармана мелочь и приговаривает: «Сейчас пятачки поищу, вот, вот пятачки на метро у меня».
Люди, которые к тому моменту уже скопились под эстакадой, двинулись к метро, потому что оно открылось.
Я сначала хочу попросить у нее пятачок. Но тут же соображаю, что в метро уже сто лет нет никаких пятачков. Уже давно пятачки заменили на жетоны, а жетоны – на магнитные карточки. И пятачков – таких больших, медных – давно уже нету.
Кто же она такая, обыкновенная тетка, простая русская баба, которая приготовила пятачки на метро? Конечно, она шпионка.
И я кричу этой тетке: «Да ты шпионка! Милиция! Вот шпионка!»
Она злобно зыркает на меня и скрывается в толпе.
Я смотрю ей вслед, вспоминаю ее внешность – и понимаю, что никакая она не русская тетка, а типичная англичанка.
Урок
Учительница иностранного языка грозит мне пальцем.
Какого языка? Не помню. Кажется, английского.
Это частный урок, у нее дома.
У нее очень красиво – в комнате, где мы сидим. Старинная люстра. Тонкий блеклый ковер. Книжные полки до потолка. Книги с красивыми корешками. Да!
Книги английские. Значит, да, конечно, урок английского.
Она черноглазая, яркая, с пышными волнистыми кудрями до плеч.
У нее большие руки с черными волосками на запястьях и выше. Она курит. Когда она грозит мне пальцем-правым, указательным, – я вижу желтое пятнышко никотина на суставе; так бывает у завзятых курильщиков.
И вижу, как вздрагивают слабо сидящие кольца на ее пальцах.
Из чего я делаю вывод, что эти кольца ей достались от ее мамы.
Она как будто понимает, о чем я думаю, и злится, и грозит пальцем еще сильнее.
Она похожа на мою учительницу латыни Валентину Николаевну Ч., только та была добрая и веселая, а эта – злая.
Бездельник
" Очень тяжелый сон, даже записывать не хочется. Но придется. Итак… "
Женщина, немолодая, но очень ухоженная, тщательно одетая и накрашенная, сидит за столом напротив меня, сидит боком, сильно нажимая бедром на край стола-стол очень низкий, так, что столешница глубоко врезается в ее полное бедро, – и говорит мне неприятные вещи. Как будто по списку. Загибая пальцы.
Что у меня нет профессии и карьеры, что я всю жизнь гонялся за небольшими деньгами, именно за небольшими, что особенно смешно, глупо и бесперспективно.
«Тысчонку тут зашибил, тысчонку там перехватил!» – говорит она насмешливо и презрительно. Ничего не планируя, не рассчитывая, ни о чем не думая.
Что пишу я очень средне. На уровне хорошо образованного, начитанного, грамотного человека, но не более того. И что только моя знаменитая фамилия – кстати говоря, полученная мною от отца, который-то и заработал нашу фамильную славу, а я теперь ею пользуюсь, – только фамилия позволяет мне держаться на плаву.
Только из-за этого со мной разговаривают в редакциях, из-за этого меня печатают и читают тоже: «Ну-ка, что там этот младший Драгунский понаписал?»
Что в отношениях с людьми я беззаботен и легкомыслен, что я не умею дружить, не понимаю, что дружба – это тоже труд, душевный труд прежде всего. Что для друзей надо стараться, надо чем-то жертвовать, надо тратить на друзей свое время и, главное, душевные силы. Даже если неохота, некогда, плохое настроение и так далее – надо что-то делать для друзей, да хотя бы звонить им, узнавать, как дела, не надо ли чего… «Потому что иначе это не дружба, а болтовня с собутыльниками!» – говорит она. А я никогда ни для кого не старался, ничем не жертвовал, поэтому и настоящих друзей у меня нет.
А то, что меня зовут в разные компании, – так это потому, что я анекдоты умею смешно рассказывать, и вообще развлекать людей. «Шут, ты только не обижайся, голубчик, ты – шут, тебя зовут в гости, кормят-поят, а ты за это разные байки рассказываешь, развлекаешь».
Что я человек неверный и безответственный, неблагодарный и эгоистичный. Злопамятный, по-мелкому обидчивый, но сам не упускаю случая задеть, уколоть, обсмеять – низачем, нипочему, просто так.
Что я не умею любить. Умею только говорить сладкие слова и дарить сиюминутные ласки. И люблю получать ласки и слушать сладкие слова.
Что я на самом деле не добрый и не щедрый, как мне самому кажется, а просто равнодушный. Если я что-нибудь с легкостью отдаю, какую-нибудь вещь, книгу – да, такое бывает! – то не потому, что я такой бескорыстный.
Не потому, что я хочу помочь или доставить радость, а потому что мне самому это отдаваемое ни чуточки не дорого. Потому что мне наплевать, мне всё равно.
И так далее, и так далее.
И я с тоской понимаю, что эта строгая дама права, в общем-то. Вернее, так – мне нечего ей возразить, потому что она все равно меня переспорит. А еще вернее – мне не хочется с ней спорить, мне это безразлично, мне всё равно… А значит, я на самом деле равнодушный, а именно это она и говорила. В общем, что и требовалось доказать. О, господи!
И тут она добавляет, что я бездельник.
– Бездельник?
– Да, да, бездельник. Если бы не твое (она со мной на «ты») безделье, ты бы даже со своими скромными способностями написал десять, пятнадцать, двадцать серьезных книг! Где эти книги? Ты не желаешь трудиться! Ты, когда жена уходит на работу, ты тут же хватаешь чашку сладкого чая, кусок хлеба с маслом и до обеда читаешь Чехова – в тысячный раз.
– А вы откуда знаете?
– Я все про тебя знаю, – говорит она. – До последней капельки.
Кто она? Какое она право имеет? Откуда знает? Я просто задыхаюсь от возмущения.
Второй сон. Реклама
Читаю объявление в газете: «Секрет вашего успеха-в вашем IQ. Уникальное предложение: услуги по быстрому и надежному повышению IQ! Результат в день обращения!»
Третий сон. Языки
Разговариваю с Олей по-русски и по-английски, попеременно.
Она меняется в зависимости от языка.
То на ней кофточка и юбка в мелкий цветочек в стиле Laura Ashley (деревенско-провинциально-старомодный стиль, рюшечки и кружавчики, «веселенький ситчик») – когда по-английски.
То просто закутана в одеяло – когда по-русски.
А на столе лежит бисерная салфетка, очень яркая.
У шкафа
Переодеваюсь, меняю одежду, но ничего интересного.
То не та рубашка, то не тот пиджак, галстук…
Думаю, как лучше – серый пиджак и черные брюки, или черный пиджак и джинсы, или светлые брюки, или просто без затей – костюм. Но тогда какая рубашка, и еще – с галстуком или без. Когда без галстука, то воротник слишком торчит, выбивается из-за ворота пиджака, ездит туда-сюда. А с галстуком – слишком пошло. И вот так – очень долго. Устал ужасно.
Иван Ильич
Как будто со стороны наблюдаю что-то похожее на инсценировку русской классики.
Но именно «со стороны», а не из зрительного зала. И не просто кусок старинной жизни, в котором я принимаю участие. Нет, именно наблюдаю.
Женщины в длинных платьях. Седобородый мужчина.
Он хворает, но не хочет ложиться в постель, не хочет звать докторов. Потом всё-таки приходит доктор, тоже по-старинному одетый, в сюртуке. Вообще всё кругом темно-коричневое, только белым сияют манжеты.
Женщины шепчутся с доктором, мужчина вопросительно и жалобно смотрит на них.
У меня в голове одна мысль: «Вот сейчас я догадаюсь, что это такое. Сейчас я пойму, что это за сцены, откуда, из какого произведения. Но только бы не «Смерть Ивана Ильича»! Только бы не «Смерть Ивана Ильича»!»
Несколько раз у меня в ушах звучит это название.
Так и осталось непонятно, что это такое. Но у меня остается надежда, что это – другое, не то, не самое страшное.
Опять
Очень короткий и опять неприятный разговор.
Опять – потому что это продолжение или даже повторение сна 27 января. Опять эта женщина говорит мне про меня разные обидные и злые вещи. Может быть, справедливо говорит, но от этого еще обиднее.
Второй сон. Вытрезвитель
Мы с моей дочерью Ирой попадаем в странное здание.
Сначала мы на первом – то есть верхнем, надземном – этаже. Кругом ходят люди в костюмах, похожих на пижамы. Как будто форма хирургов, только не зеленая, а серо-бежевая. Нам говорят, что это вытрезвитель.
– А где вытрезвляемые? – спрашиваю я.
– В нижнем этаже, – отвечают люди в серо-бежевых пижамах.
Мы спускаемся туда.
Это подвал. Длинный коридор, лампы дневного света.
Двери, двери, двери.
Люди в серо-бежевой форме носят туда-сюда длинные носилки. Выносят из одних дверей, вносят в другие двери. На носилках лежат люди – мужчины, укутанные серо-бежевыми одеялами. Видно глазами, каковы эти одеяла на ощупь – бархатисто-шершавые. Грубо-бархатистые.
У людей на носилках красивые восковые лица. Они совсем не похожи на пьянь, которую – как нам кажется – должны собирать на улицах и держать в вытрезвителе. Лица неподвижные и строгие.
– Они мертвые? – спрашиваю я.
– Они пьяные! – убежденно говорит один из сотрудников.
Но мы не верим. Мы с Ирой молча переглядываемся.
Диагноз
Как будто бы продолжение предыдущего сна.
Такое же помещение, но только на носилках – я.
Меня несут, вносят в комнату – это кабинет КТМ, компьютерной томографии. Меня перекладывают на узкие салазки и засовывают в тоннель томографа. Я лежу и слышу эти звуки, стуки томографа, эти громкие щелчки, и я пытаюсь уловить слово, в которое они складываются, что произносят: «папа папа папа» или «трата трата трата» или «тонко тонко тонко», какие-то вот такие, двусложные, с ударением на первый слог, энергичные слова, хореические.
Но вот меня вынимают. Снова перекладывают на носилки. Носилки ставят на стулья у стены.
Ужасный разговор врачей, глядящих на пленку, где в квадратиках сфотографирован мой нашинкованный мозг:
– Объем, видите.
– Вижу. Объем. Опухоль.
– Молодая опухоль.
– Да, совсем молодая…
И я не могу понять: молодая – это хорошо или плохо?
Молодая – то есть сильная и быстрорастущая? Или ее еще можно поймать, вылечить, раз она еще молодая, то есть не успела развиться, разрастись?
Но в любом случае ужасно, страшно.
Сажусь на носилках (почему-то я остаюсь на них, хотя чувствую, что могу ходить). Потом свешиваю ноги наружу. Ребро носилок врезается мне в ноги, в заднюю часть бедер. Больно и неудобно сидеть.
Февраль
Стена
Сначала снится что-то огромное, очень большое, громадное, гигантское – именно «что-то», потому что непонятно, что это на самом деле такое, кусок чего, часть чего эта громадина. Будто бы я стою в поле у стены.
Она уходит вверх и теряется в мареве облаков, она уходит вправо и влево и тает в тумане. Светло. Она полупрозрачная – кажется, что за ней какое-то дальнее свечение, но больше ничего не видно.
Но я знаю, чувствую, что на самом деле это не стена, а сторона – то есть грань – огромного куба.
Второй сон. Великаны
И тут же, рядом с этой стеной – но уже это матовостеклянная стена какой-то комнаты, – вдруг появляется высокая – заметно выше меня – девушка. И еще более высокий парень, почти на голову выше нее. Я ему советую к ней подкадриться – именно такими, как бы чужими, не своими словами говорю: «Смотри, какая классная. Красивая, стройная. Рослая! Как раз по тебе. Подкадрись к ней». Он говорит: «Она мне не нравится». И отворачивается от нее. А она, наоборот, к нему нахально и открыто пристает, пытается его обнять и говорит: «А я хочу с тобой завести романчик!»
Тоже вот именно такими словами. А он ее грубо отшивает. Что-то вроде: «Ты? Со мной? Романчик? Ха-ха!
Ишь, чего придумала!»
Вдруг появляется еще один парень, совсем здоровенный, еще выше ростом, чем тот. Говорит первому:
«Я сейчас тебе бороду вырву!» Хотя тот без бороды. Начинается драка. Просто битва великанов! Они дерутся, тускло отражаясь в матово-стеклянной стене.
Черно-белое
Четыре негра в белых халатах. Врачи. Плавно двигаются вокруг операционного стола.
Похоже на оживший рисунок Бердслея.
Велосипед
Едва ли не первый раз в жизни мне снится, что я еду на велосипеде.
" Хотя все детство, все подростковые годы я просто не слезал с велосипеда. "
Еду с дачи на Тридцать шестой, или на Километр, так мы называем место, где городок у Калужского шоссе и где поворот к нашему поселку. " Остановка «36-й километр». Собственно, поворот у остановки «Школа», она от Москвы следующая. Совсем давно этой остановки не было, был просто поворот. Но потом сделали новую остановку, и вся деловая, так сказать, активность – магазины, рынок, стоянка такси, кафе – переместилась именно сюда. А остановка «36-й километр» пришла в запустение, просто остановка, и все. Но по привычке главный выход на шоссе называют «Тридцать шестой». Мы называем, поселковые старожилы. "
Да, мне снится, что я еду на велосипеде, но никакой радости от езды у меня нет – хотя в детстве я обожал велосипед, просто не слезал с него, – наоборот, мне тревожно и гадко на душе, и я понимаю почему – потому что я вспоминаю, как у моей дочки Иры – ей было тогда лет тринадцать – украли велосипед у магазина.
Вспоминаю, и мне начинает сниться, как она мне позвонила на дачу из автомата – там у магазина были автоматы – и сказала, плача: «У меня велосипед украли».
Наверное, я был отчасти виноват. Я послал ее в магазин, купить какую-то чушь, вроде маникюрных ножниц, она – вроде бы! – куда-то задевала, потеряла маникюрные ножницы, и я сказал: «А раз потеряла, вот теперь поезжай и купи!»
Ножницы она купила очень плохие. За восемьдесят копеек, прекрасно помню. Какие-то тупорылые, нелепые.
А велосипед оставила на минутку около входа – она часто так делала, вообще там всегда стояла гора велосипедов, и никто не брал – а вот в этот раз увели.
Она позвонила, и я пешком быстро пошел ей навстречу, у меня в руках была тяжелая трость, и я смотрел на всех велосипедистов, которые ехали навстречу, бешенство меня охватило, и если бы я увидел какого-нибудь паренька на похожем велосипеде – наделал бы дел, честное слово…
Потом мы даже позвонили в милицию, приехал к нам на дачу наш районный следователь Волков, чудесный человек, майор, кажется. Принял заявление, но сказал, что наш велосипед уже, наверное, развинчивают на запчасти. Очень было обидно. Все это вспомнилось во сне, и проснулся с гадкой мыслью, что вору легче, чем потерпевшему, что если бы я даже свой собственный – то есть дочкин собственный – велосипед стал бы отбирать назад с помощью дубины, то я же был бы и виноват…
А вор бы сказал, что он «просто хотел прокатиться».
Тьфу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?