Текст книги "Очень странные увлечения Ноя Гипнотика"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ochen-strannye-uvlecheniya-noya-gipnotika-187173.jpg)
Автор книги: Дэвид Арнольд
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
4. моя краткая история, часть девятнадцатая
![](i_013.png)
Восьмого января 1947 года в Лондоне родился Дэвид Роберт Джонс. Была среда. Шел снег. Где-то по ту сторону Атлантики мальчик по имени Элвис отмечал двенадцатилетие. Ни тот, ни другой в детстве не подавали надежд в музыке, но им обоим суждено было сотрясти самые ее основы, перестраивая их снова и снова, пока само понятие – музыка – не изменится до неузнаваемости.
По легенде, когда родился малыш Дэвид, акушерка заявила: «Этот ребенок уже бывал на Земле». Годы спустя Дэвид Роберт Джонс стал Дэвидом Боуи, и многие считают, что он бывал и на других планетах.
Когда на свет появился Элвис – 8 января, двенадцатью годами раньше, – одновременно с ним родился его мертвый брат-близнец. Глэдис Пресли говорила друзьям, что у ее сына Элвиса «энергии на двоих». Бо́льшую часть жизни Элвиса преследовала мысль о том, что его брат умер, а сам он – видимо, случайно – выжил.
Одни уже бывали на Земле, а другим шанс так и не представился.
Восьмого января 1973 года на орбиту успешно вышла автоматическая станция «Луна-21». Совершив посадку, станция выпустила на поверхность спутника Земли – самоходный аппарат «Луноход-2», который сделал более 80 000 телевизионных кадров и 86 панорамных снимков.
Малыш Дэвид вырос, начал сочинять песни про астронавтов и космос, а потом выпустил пластинку – в тот же месяц, когда на Луну прибыл «Аполлон-11» (кстати, Аполлон, помимо прочего, еще и бог музыки).
Много лет спустя сын Дэвида снял фильм под названием «Луна».
Малыш Элвис вырос и стал играть в группе Blue Moon Boys. У него родилась дочь, много позже она вышла замуж за культового музыканта, который прославился своей «лунной походкой».
Со временем Элвис решил выступать самостоятельно и нанял менеджера по имени Томас Паркер. Элвис говорил о нем: «Только благодаря ему я добился успеха».
У Томаса Паркера было прозвище Полковник Том. Полковник Том сделал Элвиса звездой.
Дэвид Боуи написал песню про майора Тома, которого бросили дрейфовать среди звезд.
«Луна-21» и «Луноход-2» больше не функционируют. Малыш Дэвид и малыш Элвис, как и «лунный пешеход», тоже сошли с дистанции. Но их музыка живет. Я слышал ее – и знаю, о чем говорю.
И снимки с «Лунохода-2» я тоже видел – и знаю, о чем говорю.
Меня восхищают тончайшие перемычки, соединяющие части Вселенной через время и пространство: одни скачут от звезды к звезде, точно плоский камешек по поверхности пруда; другие дрейфуют в бескрайних пустынных просторах. Меня привлекают слова «реинкарнация», «относительность» и «параллель». И я гадаю, может ли один из этих камешков дважды угодить в одно и то же место.
Мой день рождения – 8 января.
5. я снова думаю о волках
![](i_014.png)
Это началось в первый год в старшей школе. Алан сказал: «Надо записаться в команду пловцов». Так мы и сделали. Учитывая, сколько часов мы с Аланом провели в бассейне Роса-Хаасов и сколько раз я его побеждал в заплывах наперегонки, я решил – почему бы и нет? Оказалось, я очень даже ничего – быстрый, хоть и не самый быстрый. Потом, на второй год, я дорос до собственных конечностей или вроде того, потому что неожиданно результаты у меня стали умопомрачительными. Не по-олимпийски умопомрачительными, но достаточно заметными, чтобы вызвать интерес университетов почти первой лиги – Сент-Луиса, Манхэттенского государственного, Восточного Мичигана и Милуоки. (Последний особенно восхищал родителей, потому что от Айвертона до Милуоки всего пара часов на машине.) В предвыпускном классе результаты продолжали улучшаться, интерес ко мне возрастал, и 1 июля нынешнего года – в первый же день, когда тренер имеет право позвонить потенциальному рекруту, – я получил два приглашения: от тренера Тао из Манхэттенского университета и от тренера Стивенса из Милуоки; оба намекали на полную стипендию. Поскольку это не элитные колледжи с бездонными карманами, подобная щедрость там нечасто встречается, о чем мне сообщили прямым текстом.
Раскрою великую тайну: я не фанат спорта. Просто мне нравилось плавать и у меня хорошо получалось. Я и не заметил, как стало получаться совсем хорошо, и тут началось: «Ого, да ведь это твое призвание!» Все говорили со мной о плавании с таким блеском в глазах, что даже не замечали отсутствия энтузиазма с моей стороны. А потом случилось это лето. Идет тренировка, олимпийская пятидесятиметровка, я посередине дистанции, как вдруг меня пронзает боль и все тело отказывает. Меня вытаскивают из воды, и тренер Кел суетится вокруг: «Ты жив, Оук? Что случилось? Где болит?» И я наугад отвечаю: «Спину прихватило».
Вот так. Только и всего. Меня не выгнали из команды, не требовали отчисления, просто можно было больше не плавать.
Как оказалось, травмы спины не всегда очевидны, поэтому, если не болтать лишнего, поддерживать обман легче легкого. Теперь я совершаю регулярные визиты к мануальному терапевту доктору Кирби; почти каждое утро тренер Кел проводит со мной разминку с дальним прицелом: мол, надо не только сохранить форму, но и показать моим будущим наставникам, что я всерьез рассчитываю восстановиться. Мама с папой вместе с секретарем тренера обзванивают университеты, и тут же Сент-Луис и Восточный Мичиган отпадают. Тренер Стивенс из Милуоки и тренер Тао из Манхэттенского государственного соглашаются потерпеть – возможно, благодаря маминой адвокатской силе убеждения, не знаю.
Последние несколько недель мы постоянно обыгрываем разные гипотетические ситуации. Мама с папой давят на то, как важно сразу же брать быка за рога, а я напоминаю им, что пловцов обычно отбирают по весне.
– Допустим, – соглашается мама, – но пловцы обычно не пропускают недели тренировок из-за травмы спины.
Тогда папа выдает реплику насчет железа, которое куют, пока горячо, и мама продолжает гнуть ту же линию:
– Раз уж тебе повезло получить приглашение осенью, какой смысл тянуть до весны и гадать, останется ли оно в силе.
На это я обычно ничего не отвечаю. Официального предложения не поступало, поэтому, как по мне, тут и говорить особо не о чем.
И вот, на автоответчике мигает лампочка, а на записочке восклицательные знаки.
Я смотрю на тарелку с курицей, которая стоит передо мной, и завидую простой жизни волков. Пытаюсь вообразить, как они часами выслеживают добычу, гонятся за ней, нападают, а потом вдруг разжимают клыки, бросают дичь нетронутой и спокойно уходят прочь.
Я беру телефон и нажимаю кнопку автоответчика: «Приветствую, это тренер Стивенс. У меня хорошие новости…»
6. чем больше расстояние, тем сильнее притяжение
![](i_015.png)
– Ты просто обязан пойти, Но. Там будут абсолютно все.
Вэл должна бы понимать, что последняя фраза вряд ли сильно поможет, особенно если посмотреть на меня сейчас: я валяюсь на кровати с ноутбуком на животе и кока-колой в руке, на экране – середина третьей за вечер серии «Девочек Гилмор»[3]3
Gilmore Girls – американский комедийно-драматический сериал (2000–2007).
[Закрыть].
– Это которая? – спрашивает она, плюхаясь рядом со мной. Не успеваю я ответить, она уже: – А-а… ну ясно.
Вэл – фанатка «Девочек». Она смотрела все сезоны, в том числе ребут, уже раз по десять.
– Погодите, не рассказывайте, я угадаю, – вступает Алан, изучающий мои книжные полки, как будто он не знает их содержимое назубок. – Люк и Лорелай флиртуют, любовное напряжение нарастает, все идет как по маслу, а потом пшик, конец серии.
– Алан! – возмущается Вэл. – У тебя нулевой романтический потенциал.
– Валерия! Я понятия не имею, о чем ты говоришь.
На экране Лорелай заходит в кафе Люка за четвертым кофе подряд.
– Они там воду пьют хоть когда-нибудь? – спрашиваю я.
– Только профильтрованную через кофейные зерна.
Алан любит поиздеваться над «Девочками Гилмор», но уже не раз и не два мы с Вэл слышали, как он горланит у себя в комнате вступительную песню с фанатским упоением.
– Однако, – говорит он, – зима в Старз-Холлоу выглядит охренительно.
Я киваю из своего мягкого гнезда:
– Жаль только, что «девочки» в титрах с маленькой буквы.
– Да? – удивляется он. – А что не так?
– Несимметрично – вот что.
– Ясно.
Вэл жмет на паузу, останавливая кино, и усаживается, скрестив руки и ноги:
– Ной, я очень хочу, чтобы ты пошел на вечеринку. Ради меня. Пожалуйста.
Я и ухом не веду. Бездействие, инертность, полная физическая атрофия целого дня, потраченного исключительно на Нетфликс: вот по чему я буду больше всего скучать, когда лето кончится.
– Ты же знаешь, как я реагирую, если меня заставляют, – говорю я.
– Я не заставляю, господи боже! Я прошу.
– А я тебе говорю, что лето буквально просачивается сквозь пальцы, как песок в песочных часах, и вечеринка у Лонгмайров не входит в список того, на что я хочу истратить… ну, свой песок.
– Ладно, мы поняли, – отвечает Алан, наклоняясь над моим столом и постукивая по кипе лежащих там бумаг, – Такому маститому писателю, видимо, неприлично показываться на заурядной школьной вечеринке.
В прошлом году учитель английского мистер Таттл задал нам написать «краткую историю», где надо было исследовать какое-нибудь событие нашей жизни, пересекающееся с определенным моментом всемирной истории. Тема довольно расплывчатая, но я втянулся и, уже сдав сочинение, продолжал писать эдакие исторические виньетки. Потом я собрал накопившиеся заметки в один проект под названием «Моя краткая история» и послал его на национальный конкурс, который устраивает журнал «Новые голоса подростковой литературы». Конечно, я никому не рассказывал, потому что даже не мечтал победить.
А потом победил.
– Ты превращаешься в отшельника, – говорит Вэл. – Ты не замечал?
– Нет, не замечал.
– Ты никуда не ходишь.
– Очень даже хожу.
– Наш бассейн не считается, Но.
– Я хожу… и в другие места.
– Куда это?
– Ну не знаю, – отвечаю. – Во всякие разные места.
– А вы знаете, что Боуи умер в один год с Принцем и Мохаммедом Али? – спрашивает Алан, листая мой экземпляр биографии Дэвида Боуи. – Такая хрень всегда случается по три раза кряду.
– В тот год и Джордж Майкл умер, – возражаю я.
– А, ну тогда по четыре раза.
– И вот интересно, чем плохо быть затворником, – продолжаю я. – У затворников, если вдуматься, всегда дурная репутация. Но ведь они всего лишь хотят сидеть дома и чтобы их оставили в покое. Что тут плохого?
Алан, конечно, о своем:
– Бро, затворникам не дают.
Именно в этот момент в приоткрытую дверь заглядывает мама:
– Кому это не дают?
– Миссис О! – Алан бежит к ней обниматься.
Отношения у них довольно специфические: Алан демонстративно и самым неподобающим образом с ней флиртует, а мама притворяется недовольной. Да только кого она обманывает.
– Я думал, вы с мужем отправились в поход на весь день, – говорит Алан.
Мама краснеет, как школьница:
– Нет, только Тодд. У него есть своя небольшая компания друзей, и раз в пару месяцев они ходят к Голодной скале, пытаются доказать себе, что еще не состарились.
Алан окидывает маму – мою мать, врубитесь, ту, что выпустила меня в этот мир и регулярно угрожает изъять обратно, – театральным взглядом сверху донизу, который только ему сходит с рук:
– Не скажу насчет вашего мужа, миссис О, но вот вы, по-моему, только молодеете.
– Ладно тебе, Алан, – морщится Вэл.
– Серьезно, мы тут, похоже, наблюдаем симптомы Бенджамина Баттона[4]4
Герой рассказа Фрэнсиса Скотта Фицджеральда (а также фильма Дэвида Финчера).
[Закрыть], родившегося стариком и молодеющего с годами.
– Ну хватит уже, прекрати.
– Ной, мама у тебя просто огонь, даже не спорь.
– Боже, Алан…
– Извините, миссис Оукмен, – говорит Вэл. – Моего братца в детстве часто роняли головой вниз.
Алан подмигивает моей матери и посылает ей фирменную чарующую улыбку Роса-Хаасов:
– Не слушайте ее, миссис О. Вы прекрасно выглядите сегодня. Просто жжете.
– Не уверена, что это комплимент, – отвечает мать, упиваясь моментом и усиленно делая вид, что вовсе не ради этого сюда заглянула.
А кстати…
– Мам, ты что-то хотела?
Я догадываюсь, что она хотела спросить про сообщение тренера Стивенса, но сомневается, стоит ли говорить при гостях.
– Просто хотела узнать, не нужно ли вам хрустиков или еще чего.
– Хрустиков?
Она кивает:
– Или еще чего.
– Мам, нам уже не по семь лет.
– Мне тоже, – парирует она, – но я обожаю хрустики.
– А есть у вас «Читос»? – спрашивает Алан.
В ответ мама морщит нос:
– Может, рисовых крекеров?
Я вмешиваюсь, пока Алан не начал изображать, будто любит рисовые крекеры.
– Спасибо, мам. Мы пока обойдемся.
Когда она уходит, я отыскиваю старый плейлист Radiohead. Вэл ставит ноут на пол, ложится на другом конце кровати валетом, а потом и Алан плюхается рядом со мной, и мы уже втроем таращимся в потолок, слушая музыку. Иногда простые вещи и сложные вещи – это одно и то же, и тут как раз такой случай, наша троица слушает музыку, лежа бок о бок в одной кровати, и мы настроены на одну понятную лишь нам частоту.
– Представь, что Айвертон – сцена, – почти шепчет Вэл, – шоу подходит к концу, и эта вечеринка будет нашим прощальным поклоном.
– Как драматично, – замечаю я. – К тому же выпускной год еще даже не начался. А кроме того, кто сказал, что после школы мы расстанемся?
Алан присмотрел себе курс анимации в университете Де Поля. Вэл, неуклонно пополняя свое фотопортфолио, говорит о Чикагском институте искусств с тем же восторгом, как Рори Гилмор – о Гарварде. И если отвлечься от недавних мук выбора, меня очень даже утешает, что лучшие друзья через год не уедут учиться на другой конец страны.
– Что слышно про стипендии? – спрашивает Вэл.
Я мог бы рассказать им про звонок тренера Стивенса, но знаю, что услышу в ответ. Мои шансы в следующем году попасть в Милуоки обрадуют Алана и Вэл еще больше, чем моих родителей. Если предположить, что они поступят туда, куда собирались, пара часов езды до университета Милуоки позволит сохранить наш треугольник в целости.
Но есть и другие способы его удержать.
– Может, мне просто найти работу в городе, – говорю я, пропуская вопрос мимо ушей. – А колледж отложить на потом.
– Ной.
– Вэл.
– Не смеши.
– Я серьезно.
– И чем бы ты занялся?
– В мире полно возможностей, Вэл. Уверен, для такого крепкого парнишки, как я, все двери открыты.
– Вот ты так говоришь, но сам-то понимаешь, что в конце концов очутишься в «Старбаксе».
Встревает Алан:
– Говорят, у них там потрясающие бонусы. – На что Вэл сует ему пятку в нос.
Алан отмахивается, после чего мы пару секунд просто лежим и слушаем Everything in Its Right Place, которую я считаю своим личным гимном: голые стены, книги на полках в алфавитном порядке, все белое или пастельное, идеально ровные стопки бумаг на столе.
Потом я говорю:
– Знаете что?
– Что? – спрашивает Вэл.
Помнится, когда Пенни была помладше, но быстро росла, временами я прямо-таки видел, как ее накрывает понимание, что она не всегда будет ребенком, и тогда она снова впадала в детство – начинала говорить тонким голоском или виснуть на маме, от чего давно отучилась.
Чем больше я отдаляюсь от друзей, тем сильнее мне хочется притянуть их к себе.
– Люблю я вас, ребята. – Я обхватываю одной рукой Алана за шею, другой – Вэл за лодыжки. – Люблю вас обоих, люблю наше лето и не променяю вас ни на кого другого.
Песня заканчивается, и начинается другая, Daydreaming, – одна из тех, что сочатся меланхолией, как тонущий танкер – нефтью.
Вэл садится и хлопает в ладоши:
– Ладно, мальчики. Мы не станем просиживать весь день в стерильной спальне, слушая никчемную музыку, как…
– Никчемные? – подсказывает Алан.
– Именно. Мы не никчемные. Мы молодые, энергичные, жаждущие, у нас есть, знаете ли…
– Жажда?
– Неутолимая жажда, я хотела сказать. К счастью, я как раз знаю подходящую вечеринку для таких бойких детишек.
Я сгребаю ноут с пола, возвращаю его к себе на живот и запускаю «Девочек Гилмор» с того места, где прервался:
– Меня вы ни за что не заставите.
Вэл наклоняется ко мне так, что над экраном видны только ее глаза:
– Ной.
– Имею право.
– Будет очень жаль, если я случайно заспойлерю концовку.
Я медленно поднимаю взгляд, уставившись ей в глаза:
– Не посмеешь.
Если бы брови могли пожимать плечами, именно такое движение они бы и сделали.
– Ни за что не угадаешь, кто сбежит в Калифорнию.
– Не смешно.
– Или кто поженится на круизном лайнере.
– Ты серьезно думаешь, что я пойду на какую-то идиотскую вечеринку, лишь бы не слышать спойлеров «Девочек Гилмор»?
– Или кто не попадет в Гарвард.
7. я иду на идиотскую вечеринку
![](i_016.png)
Уилл и Джейк Лонгмайры давно завладели пальмой первенства среди школьных мерзавцев и с каждым годом карабкаются по ней все выше. Кроме того, что немаловажно, они реально привлекательные, но привлекательность у них того же сорта, как у Лохте[5]5
Райан Стивен Лохте (р. 1984) – американский пловец, шестикратный олимпийский чемпион.
[Закрыть] или братьев Хемсвортов, а именно: когда их видишь, сразу возникает неодолимое желание дать им в табло. И я бы стыдился таких мыслей, но мне случалось видеть, как они обращаются со своими подружками, и случалось слышать, как они «шутят» над Аланом, так что, хоть я их и не бью, мечтать не вредно.
Дом Лонгмайров отделяет от дороги газон размером с футбольное поле, и если выбирать среди особняков Айвертона самый большой, самый расфуфыренный и самый айвертонский из всех, то у нас есть победитель. Вэл паркует свой черный «БМВ» между двумя другими «БМВ», и мы втроем выбираемся из машины. Алан вытаскивает из багажника ящик с бутылками – вроде бы пиво, но, как бы так сказать, с налетом гламура.
Вопреки здравому смыслу, я спрашиваю, что это.
– Ящик «Ураганов», – отвечает Алан.
– Ящик чего?
– «Ураган», пивной коктейль.
– Звучит… катастрофично.
– Только примерно с четвертой бутылки, бро.
Вообще-то, я не очень пьющий. Нет, я прикладываюсь по случаю, но слово «пьющий» обычно вызывает в воображении потный лоб и стеклянные глаза, а я предпочитаю все же сухой лоб и ясный взгляд. Как-то так.
– А там? – Я показываю на пластиковый пакет, который Алан держит в другой руке.
– Бульгоги, – говорит он. – Корейское барбекю. Только не такое барбекю, как обычное барбекю. Бульгоги – это вообще отдельная тема.
Мы пересекаем лужайку перед домом, которая состоит из самых идеальных травинок, известных человечеству, и внезапно ворот футболки начинает меня душить.
– У тебя все нормально, Но? – спрашивает Вэл. – Ты какой-то взъерошенный.
– Все отлично. Только я не знал, что нужно приносить угощение.
Алан ухмыляется:
– Сынок, это никакое не угощение. Хрен мы с кем поделимся.
– А, ну ясно, но вообще-то я с самого начала не хотел идти, так что вот.
– Не напрягайся, чувак, – успокаивает меня Вэл. – Сейчас войдем, раздобудем тебе выпить – сам будешь рад, что выбрался, обещаю.
– И кто знает, – добавляет Алан, – может, удастся покончить с сексуальной дискриминацией затворников.
Сколько бы я ни убеждал Алана, что пока не собираюсь заниматься сексом, он мне не верит. Ну и ладно, с годами я и так подошел слишком близко. Пар десять трусов выкинул, только чтобы у родителей не возникало лишних вопросов в дни стирки. (Знаю-знаю. Но проще прикинуться, что не имеешь понятия, куда исчезает белье, чем объяснять подобные вещи.) В смысле, я вот к чему: решение о воздержании я принял не из-за отсутствия желания или возможностей. Жутко старомодно, я в курсе, но на самом деле вот в чем: по-моему, секс очень влияет на глубину отношений. Мне известно, какое значение он может иметь и как радикально способен сдвинуть отношения в ту или другую сторону, и для меня это весомый аргумент: можно запросто все протрахать (выражаясь фигурально). Нас, честных идейных девственников, мало кто понимает, но я не парюсь.
Вэл останавливает нас, чтобы сделать селфи на фоне дома, и поскольку я уверен, что у меня на лице все написано, то надеюсь, что она хотя бы не станет выкладывать снимок. Год назад мне было бы все равно, но год назад у Вэл не было 100 k фолловеров.
А теперь Валерия Роса-Хаас стала вроде как звездой соцсетей. Полагаю, многие хотели бы оказаться на ее месте, но для нее главное другое – собственно фотография. Начиналось все с обычного набора: уличные пейзажи, пропущенные через зернистые фильтры, прогулки на рассвете, прикольные ботинки в полумраке. Постепенно у нее сложился фирменный стиль – тщательно выстроенные композиции по мотивам любимых фильмов: узнаваемые предметы одежды или вещи персонажей; книги, которые они обсуждали; диски, которые они слушали; географические отсылки, тематические цвета. Все сделано очень мастерски и со вкусом, и если число подписчиков хоть о чем-то говорит, то я не единственный, кто так считает.
Свои посты она иногда сопровождает снимками с социальным подтекстом, из которых мне больше всего нравится кадр с мужиком в зоопарке: он уткнулся в свой телефон, а с другой стороны толстой стеклянной стены его разглядывает горилла. Вэл добавила к фото простую подпись: «В клетке».
В следующем году она всех уделает в арт-школе.
Чем ближе мы к дверям, тем заметнее дрожит земля: рокот басов, гул болтовни и хохота; дом буквально подпрыгивает, громкость вывернута на максимум. Вэл прокладывает нам дорогу, без звонка распахивая дверь, и мы с Аланом тянемся следом. Внутри полно народу: пьют, хохочут, обнимаются, разговаривают. Мы пересекаем фойе, где у входа стоят старинные напольные часы с маятниками, по две штуки с каждой стороны. С потолка свисает массивная люстра, у левой стены поднимается широкая винтовая лестница. Одним словом, современная вариация Гэтсби. Вэл, в лучших традициях Ист-Эгга[6]6
Вымышленный аристократический район из романа Ф. С. Фицджеральда «Великий Гэтсби».
[Закрыть], ненавязчиво оказывается в центре внимания – ни разу не повысив голос и ничего особенного не делая, она почему-то выглядит круче всех нас.
– Эй, Но, – говорит Алан, указывая на люстру, – эта штука даже больше твоего «хентая».
Примерно в то же время я принимаю очень важное решение: сегодня точно напьюсь. Блестящий от пота лоб, стеклянные, как дешевые бусины, глаза. Это мой единственный шанс выжить.
![](i_017.png)
Кухня здесь не столько кухня, сколько храм еды и напитков: двухдверный холодильник, сводчатые потолки, сияющие котлы и сковороды, подвешенные над стойкой, неоштукатуренная кирпичная кладка. Могло бы выглядеть весьма живописно, если бы все вокруг не было завалено банками и бутылками, пакетами чипсов и пластиковыми контейнерами, похоже, прошедшими через руки хирурга-экспериментатора.
Обстановка рождает у меня жгучее желание надеть толстые резиновые перчатки, взять пылесос помощнее и оторваться как следует.
– На всякий случай предупреждаю, – говорит Алан, видя, как я вытаскиваю «Ураган» из ящика, – эти штуки восьмиградусные.
Не будучи, как уже говорилось, специалистом по части выпивки, я пропускаю его слова мимо ушей и хорошенько прикладываюсь к бутылке. Коктейль вишневого цвета и напоминает по вкусу леденцы, он быстро заканчивается, так что я тут же открываю вторую бутылку и с каждым глотком все больше ощущаю в себе силы вступить в настоящую беседу с другим человеком, не испытывая позыва засунуть кулак себе в рот. Или в рот собеседнику. Или хоть кому-нибудь.
Прихлебывая «Ураган», я без особого плана прогуливаюсь вокруг.
За домом обнаруживается огромный бассейн, в сравнении с которым бассейн моих друзей кажется детсадовским лягушатником. Естественно, и тут полно народу: гости пьют, карабкаются на бортики, целуются на гигантском надувном лебеде, подтягиваются на трамплине, брызгаются, вопят – сплошной «Повелитель мух», да и только.
Вот и второй бутылке конец.
Направляюсь на кухню за третьей через бесчисленные комнаты особняка; всюду полно ребят, знакомых мне по школе, но попадаются и новые лица. В конце концов меня затягивает в столпотворение танцующих, к эпицентру гремящего стерео, я отдаюсь музыке и внезапно уже танцую с какой-то девчонкой, не успев даже спросить, как ее зовут. Она очень даже ничего, так что я не парюсь, но здесь и без того парилка, к тому же «Ураган» подбрасывает мне интересный вопрос: я и правда родился таким неотразимым или же тут повлияло воспитание?
– Так ты вчера был в этой же одежде? – спрашивает девица.
Теперь мы стоим у стены, на обочине танцевального буйства. В какой-то момент мы решили отдохнуть (от танца, уточняю я для себя, а не от моей врожденной неотразимости), и я рассказываю ей про свою увлеченность Генри Дэвидом Торо, вдохновившим меня носить каждый день одну и ту же одежду.
– Ну да, и вчера, и позавчера, и позапозавчера, и так далее. – То есть… – Девчонка делает шаг назад, вопросительно подняв брови.
– Да нет, просто у меня десять пар одинаковых штанов и футболок. И я их надеваю по очереди, понимаешь?
Она медленно кивает, потягивает пиво и оглядывается по сторонам.
Я продолжаю распинаться:
– Так что одежда у меня суперчистая, я вот к чему…
(Ну ты красавчик, Оукмен, не отклоняйся от темы свежего белья, все идет отлично.) Не знаю, зачем я слушаю свой внутренний голос, но я его слушаю.
– Между прочим, муки выбора реально утомляют.
И я, точно завзятый соблазнитель, рассказываю девице, как пошел с мамой в магазин, выбрал любимый комплект – узкие темно-синие штаны с подворотами и белую футболку с Дэвидом Боуи (на картинке он курит, а поверху идет надпись большими буквами: BOWIE) – и купил сразу десять штук. К ним я добавил пару высоких коричневых ботинок на шнуровке, на чем и остановился. Вэл называет эту комбинацию «синий Боуи».
– Помогает оптимизировать повседневность, – продолжаю я, – но, как я уже упоминал, катализатором послужил Торо. «Мы растрачиваем нашу жизнь на мелочи»[7]7
Г. Торо. Уолден, или Жизнь в лесу. – Здесь и далее цитаты из романа приведены в пер. З. Александровой.
[Закрыть] – вот как он говорил, и это чистая правда, согласна? Хотя я знаю, о чем ты думаешь.
– Это вряд ли, – говорит моя собеседница, но я продолжаю:
– Ты думаешь, что большинство перерастают фазу Торо, оставляют ее в прошлом, а сами такие: «Ой, как мило, в юности я считал Торо таким крутым», но мне пофиг. Я обожаю Торо и его офигенскую философию простоты. Особенно крут «Уолден», согласна? Ты читала? – Глоток «Урагана». – Идея в том, чтобы отбросить весь шлак, поселиться у озера и сочинять. Кстати, Мила Генри именно так и поступила. – Вишнево-пивная мудрость из меня так и хлещет! – Я тебе гарантирую, что ни один из них не парился, сколько дней прошло с предыдущего раза, когда они надевали любимую футболку. «Упрощайте, упрощайте». Вот я и стараюсь, по-честному стараюсь. Как-то так.
Только теперь я замечаю, что передо мной уже не та девчонка, с которой я разговаривал перед этим. Новая девчонка хлещет из одноразового пластикового стаканчика жидкость, по запаху похожую на неразбавленный виски. Она хихикает:
– Ты такой прикольный, Джаред.
– Какой Джаред?
Девица начинает истерически хохотать:
– Вот видишь? «Какой Джаред?» – Она взмахивает руками, и часть выпивки выплескивается на пол. – Ой, блин, как меня плющит… Ну и?
Вокруг кипят такие страсти, что я мог и потерять нить разговора.
– В смысле?
– Что ты сказал? – спрашивает она.
– Я вообще ничего не говорил!
Она снова хохочет, машет руками и снова проливает виски: девица совершенно пьяна. Кстати о выпивке: в следующий раз нужно прихватить сразу две бутылки, эта вишневая фигня просто офигенная.
– Давай, Джаред!
Очевидно, устав от разговоров, девица втаскивает меня в гущу танцующих, пятится, тычась задом мне в пах, танцует мимо ритма, а затем медленно и торжественно поднимает одноразовый стаканчик, веером выплескивая остатки содержимого на пол вокруг нас.
Я высматриваю Вэл или Алана в надежде на поддержку. Вэл нигде не видно. Алан, прислонившись к нагромождению динамиков, целуется с Леном Ковальски, теннисистом, который в прежние времена каждые вторые выходные забрасывал наш дом яйцами.
С другого конца комнаты мне улыбается незнакомая девушка. Она симпатичная и запоминается благодаря ярко-голубой косынке, стягивающей волосы.
– Джаред!
Я оглядываюсь на свою собеседницу:
– Чего? – Ладно, побуду Джаредом.
– Поехали в Ванкувер, – лепечет она прямо мне в лицо, и я различают аромат ее дыхания – головокружительная смесь сладкой кукурузы и древесного угля.
Я скидываю ее руку с шеи, попутно размышляя, как эта рука там вообще оказалась.
– А что там в Ванкувере?
Она хохочет, будто я остроумно пошутил, потом выкрикивает:
– Трава, чувак! – После чего поскальзывается в луже собственной выпивки и – опаньки, уже валяется на полу.
Играет следующая песня, свеженький трек Понтия Пилота, и вокруг начинается форменное буйство. Я стараюсь не вслушиваться, помогаю бедняге подняться и веду ее к дивану в соседней комнате.
– Т-ты… ты обалденно милый, – бормочет она, тыча пальцем мне в грудную клетку. – Мир такой ужасный, Джаред. Ужасный и поганый. А ты нет. Ты уж-жасно милый!
Я усаживаю девицу на диван, пристраиваю ее затылок на подушку и говорю первое, что приходит в голову, мою любимую цитату из книги «Мой год»:
– Может, мир не такой уж шматок дерьма.
– Шматок, – хихикает она и – бац, уже спит.
Выждав несколько минут и убедившись, что она дышит, я отправляюсь в храм еды и напитков, чтобы проверить на практике теорию Алана о катастрофическом действии четвертой бутылки «Урагана».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?