Текст книги "Либертарианство. История, принципы, политика"
![](/books_files/covers/thumbs_240/libertarianstvo-istoriya-principy-politika-189533.jpg)
Автор книги: Дэвид Боуз
Жанр: Философия, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
7
Гражданское общество
С либертарианской точки зрения, задача правительства – защищать права людей. Не более. Но и это очень серьезное дело, и правительство, которое хорошо с ним справляется, заслуживает нашего уважения и поздравлений. Однако защита прав – лишь минимальное условие для поиска счастья. Как доказывали Локк и Юм, мы создаем правительство с целью защитить нашу жизнь, свободу и имущество, чтобы создать наилучшие условия для выживания и преуспеяния.
Без сотрудничества с другими людьми невозможно добиться процветания, и нашим уделом в противном случае было бы жалкое существование на грани выживания. Мы стремимся объединить свои усилия с усилиями других людей не только для достижения практических целей – производить больше продуктов питания, обмениваться товарами, разрабатывать новые технологии, – но и потому, что ощущаем глубокую потребность в единении, в любви, дружбе и общности. Объединения, образуемые нами с другими людьми, и составляют то, что мы называем гражданским обществом. Такие объединения весьма разнообразны: семьи, церкви, школы, клубы, братства, кондоминиумы, объединения по месту жительства и множество видов коммерческих обществ: партнерства, корпорации, профсоюзы и профессиональные ассоциации. Все эти объединения так или иначе удовлетворяют человеческие потребности. В широком смысле гражданское общество можно определить как совокупность всех естественных и добровольных объединений в обществе. Некоторые аналитики проводят различие между коммерческими и некоммерческими организациями, утверждая, что коммерческие фирмы являются частью рынка, а не гражданского общества; однако я следую традиции, согласно которой подлинное различие между объединениями состоит в том, что одни из них принудительные (государство), а другие – естественные, или добровольные (все остальные). Создается ли конкретное объединение для получения прибыли или для достижения какой-либо другой цели, ключевой признак – добровольность нашего участия в нем. Объединения в рамках гражданского общества создаются для достижения определенных целей, однако само гражданское общество не имеет никакой цели; оно является непреднамеренным, спонтанно возникающим результатом всех этих имеющих цель объединений.
Некоторым не нравится гражданское общество. Карлу Марксу, например. Рассуждая о политической свободе в одной из своих ранних статей «К еврейскому вопросу», Маркс писал, что «так называемые права человека… суть не что иное, как права члена гражданского общества, т. е. эгоистического человека, отделенного от человеческой сущности и общности». Он утверждал, что «человек как член гражданского общества» является «индивидом, замкнувшимся в себя, в свой частный интерес и частный произвол и обособившимся от общественного целого». Вспомните Томаса Пейна, различающего общество и государство, гражданское общество и политическое общество. У Маркса это различие присутствует, но в несколько искаженном виде: он хочет, чтобы гражданское общество было вытеснено обществом политическим. Когда люди станут действительно свободны, говорит он, они будут видеть себя гражданами единого политического общества, а не «расщепленными» на разные, частные роли торговца, рабочего, еврея, протестанта. Каждый человек станет «общественным существом», объединенным со всеми другими гражданами, а государство будет считаться уже не гарантом прав, под защитой которого отдельные люди могли бы достигать своих эгоистичных целей, а организмом, в рамках которого каждый обретет свою «человеческую сущность, заключающуюся в истинном коллективизме человека». Как будет достигнуто такое освобождение, объяснено не было, а реальный опыт марксистских режимов едва ли можно признать освобождающим, однако враждебность гражданскому обществу налицо.
Сегодня марксизм – бранное слово (и вполне заслуженно), однако мощное и длительное влияние Маркса на огромные массы людей указывает, что он что-то понял, когда писал о людях, чувствующих себя отчужденными и разобщенными. Все мы действительно хотим ощущать хоть какую-то связь с другими. В традиционном, докапиталистическом обществе не было большого выбора в этом отношении; в деревне люди, которых вы знали всю свою жизнь, жили рядом с вами. Нравилось это или нет, избежать чувства общности было невозможно. Когда либерализм и Промышленная революция принесли свободу, процветание и мобильность большому числу людей, многие стали покидать родные деревни и даже страны, чтобы обрести лучшую жизнь в другом месте. Решение уехать говорит о том, что люди надеялись сделать свою жизнь лучше, а устойчивость миграционных потоков указывает, что они действительно обретают на новом месте лучшую долю. Однако даже человек, довольный тем, что уехал из деревни и родной страны, может переживать утрату чувства общности, точно так же, как решение жить отдельно от родителей, чтобы почувствовать себя взрослым, может породить глубокое чувство утраты, даже если человеку нравится независимость и самостоятельность. Это та самая тоска, которую, как многим казалось, может объяснить марксизм.
По иронии судьбы марксизм обещал свободу и общность, но привел к тирании и разъединению. Тиранический характер режима в марксистских странах хорошо известен, однако то, что марксизм создал общество гораздо более атомизированное, чем любое общество капиталистического мира, возможно, понимают не все. Марксистские правители советской империи, во-первых, теоретически верили, что в условиях «истинной свободы» люди не будут нуждаться в организациях, обслуживающих их индивидуальные интересы, и, во-вторых, знали из практического опыта, что в независимых объединениях таится угроза государственной власти. Поэтому они не только ликвидировали частную экономическую деятельность, но и настойчиво подавляли церкви, независимые школы, политические организации, объединения по месту жительства и все остальное, вплоть до клубов садоводов. В конце концов была разработана теория, утверждающая, что такие не всеобщие организации способствуют разъединению. В результате лишенные какой-либо формы общности, которая служила бы промежуточным звеном, связывающим семью со всемогущим государством, люди превратились в полном смысле слова атомарных индивидов. Как писал философ и антрополог Эрнст Гелльнер: «Эта система создала изолированных, аморальных, циничных индивидуалистов, не имеющих возможностей для самореализации, изощренных в лицемерии и приспособленчестве». Естественные связи с соседями, прихожанами своего храма, деловыми партнерами были разрушены, что сделало людей подозрительными и недоверчивыми, не видящими причин сотрудничать с другими или даже просто относиться к ним с уважением.
Пожалуй, еще большая ирония состоит в том, что марксизм в конечном итоге привел к возрождению уважения к гражданскому обществу. Когда коррупция времен Брежнева сменилась либерализацией при Горбачеве, люди стали искать альтернативу социализму и нашли ее в идеях гражданского общества, плюрализма и свободы объединений. Инвестор-миллиардер Джордж Сорос, желающий увидеть страну, в которой он родился (Венгрию), и ее соседей свободными, начал делать крупные пожертвования, но не для того, чтобы вызвать политическую революцию, а чтобы воссоздать гражданское общество. Он пытался финансировать все, от шахматных клубов до независимых газет, чтобы люди снова начали работать вместе в негосударственных институтах. Возрождение гражданского общества было не единственной причиной реставрации свободы в Центральной и Восточной Европе, однако более сильное гражданское общество поможет защитить новую свободу, принеся с собой также все остальные выгоды, которые люди могут получить, только взаимодействуя друг с другом.
Озабоченность Маркса по поводу общности и разъединенности разделяют и те, кто далек от марксизма. Философы-коммунитарианцы, считающие, что любой индивид обязательно должен рассматриваться как часть какого-либо сообщества, обеспокоены, что на Западе, особенно в США, делается чрезмерный акцент на отстаивании прав индивида в ущерб обществу. Их точку зрения на отношения между людьми можно представить как ряд концентрических окружностей: индивид является частью семьи, микрорайона, города, штата, страны. Они говорят, что мы иногда забываем фокусироваться на всех этих кругах и нас следует как-то поощрять к этому.
Однако являются ли эти окружности концентрическими? Современное общество правильнее представлять в виде ряда пересекающихся окружностей с мириадами сложных связей между ними. У каждого из нас множество способов взаимодействия с другими людьми – именно это не устраивало Маркса, и именно это прославляют либертарианцы. Одна и та же женщина может быть женой, матерью, дочерью, сестрой, кузиной; наемной работницей одного предприятия, владелицей другого, акционером третьего; съемщицей жилья и домовладелицей; служащей кондоминиума; активисткой в Малой лиге[26]26
Малая лига – детская бейсбольная лига.
[Закрыть] и движении девочек-скаутов; прихожанкой пресвитерианской церкви; работником избирательного участка от демократической партии; членом профессиональной ассоциации; членом бридж-клуба, фан-клуба Джейн Остин, феминистской группы повышения сознательности, местной народной дружины и т. д. (Эта дама, вероятно, сильно устает, однако, по крайней мере в принципе, один человек может иметь бесконечное число связей и взаимодействий.) Бо́льшая часть этих объединений служит конкретной цели – заработать деньги, сократить преступность, помочь детям, – но при этом они связывают людей друг с другом. Ни одно из них не исчерпывает личность человека и не определяет его полностью. (Можно приблизиться к такому исчерпывающему определению, присоединившись к какой-нибудь религиозной общине, претендующей на всего человека, скажем к католическому ордену монахинь-созерцательниц; однако такого рода выбор доброволен и обратим, поскольку право человека делать выбор неотчуждаемо.)
Согласно либертарианской концепции, мы устанавливаем связи с разными людьми разными способами на основе свободного и добровольного согласия. Эрнст Гелльнер говорит, что современное гражданское общество выдвигает требование «модульного человека». Вместо того чтобы быть полностью продуктом определенной культуры, всецело растворенным в ней, модульный человек «может вступать в объединения, преследующие конкретные, ограниченные цели, не связывая себя каким-либо кровавым ритуалом». Он вправе устанавливать «эффективные, но в то же время гибкие, специфичные и полезные» связи с другими людьми.
Из многообразия взаимодействий отдельных людей друг с другом возникает сообщество: не тесное деревенское или мессианское сообщество, которое сулили марксизм, национал-социализм и обещающие исполнение всех желаний религии, а сообщество свободных людей в добровольно избранных объединениях. Не индивиды возникают из сообщества, а сообщество возникает из индивидов. Причем возникает не потому, что кто-то планирует его создание, и, конечно же, не потому, что его создает государство, а потому, что должно возникнуть. Для удовлетворения своих потребностей и желаний люди должны объединяться друг с другом. Общество – это объединение индивидов, регулируемое юридическими правилами, или, скорее, объединение объединений, а не одна большая община или одна семья, как совершенно ошибочно полагают Марио Куомо и Пэт Бьюкенен. Правила семьи или небольшой группы не являются и не могут быть правилами расширенного общества.
Разграничение индивида и сообщества может вводить в заблуждение. Некоторые критики говорят, что сообщество предполагает отказ человека от индивидуальности. Однако членство в группе не обязательно принижает индивидуальность; более того, освободив человека от ограничений, присущих отшельническому образу жизни, и расширив возможности по достижению своих целей, членство в группе может даже подчеркнуть его индивидуальность. Такой взгляд на сообщество требует, чтобы участие в нем было добровольным, а не принудительным.
Сотрудничество
Поскольку далеко не всего из желаемого люди в состоянии достичь самостоятельно, без чьей-либо помощи, они многообразно сотрудничают с другими. Защита прав и свободы действий государством создает среду, в которой каждый человек может преследовать свои цели, будучи уверенным в неприкосновенности своей личности и собственности. Таким образом возникает сложная сеть свободных объединений, в которых люди добровольно принимают и выполняют обязательства и контракты.
Свобода объединений помогает ослабить социальную напряженность. Она дает возможность членам общества устанавливать связи с другими и строить переплетающиеся сети личных взаимоотношений. Многие из этих отношений имеют надрелигиозный, надполитический и надэтнический характер. (Разумеется, существуют объединения, например религиозные и этнические, состоящие из людей, принадлежащих к определенной группе.) В результате непохожие друг на друга и незнакомые люди объединяются в товарищество. Возникшие по различным поводам связи снимают напряженность, которая в противном случае могла бы разъединять людей. Католик и протестант, в иных обстоятельствах предъявившие бы друг другу множество претензий теологического толка, встречаются как покупатель и продавец на рынке, как члены одного и того же родительского комитета или как участники софтбольной лиги, где они, в свою очередь, общаются с мусульманами, иудеями, индуистами, даосами и атеистами. Они могут расходиться в религиозных вопросах, более того, каждый из них может считать, что другой совершает смертельную ошибку, однако гражданское общество предлагает поле, в пределах которого они могут мирно сотрудничать. Статья в «Washington Post» о растущей популярности полуденных богослужений начинается так: «На улице эти люди – служащие и юристы, демократы и республиканцы, жители городов и пригородов. Но здесь они католики». Другая статья могла бы начинаться и так: «Там эти люди – католики и баптисты, черные и белые, гомосексуалисты и натуралы, женатые и холостые. Здесь же они – сотрудники компании America Online». Или «здесь они учителя детей из малообеспеченных семей». В конкретных обстоятельствах люди, которым не было бы комфортно в узком сообществе членов определенной группы, могут присоединяться к ней для достижения некоей цели; это процесс, учащий если не любить друг друга, то по крайней мере существовать вместе.
Возникший сложный порядок не был создан каким-то человеком. Его никто не проектировал. Он является продуктом множества человеческих действий, но не замысла.
Личная ответственность и доверие
В предыдущей главе было подробно рассказано о замечательной сети доверия, которая позволяет мне получать наличные деньги и автомобили практически по всему миру. Будь критики либертарианства правы, разве «атомистическое» коммерческое общество не снижало бы степень доверия и сотрудничества, позволяющих банкоматам выдавать наличные незнакомцам? Окружающая действительность опровергает этот весьма распространенный довод.
Если мы собираемся искать счастья посредством заключения соглашений с другими людьми, важно, чтобы мы могли доверять друг другу. Кроме минимального обязательства не нарушать права других, в свободном обществе у нас есть только те обязательства, которые мы принимаем на себя добровольно. Однако, взяв на себя обязательства при заключении контракта или вступлении в объединение, мы как морально, так и юридически обязаны выполнять наши соглашения. Это диктуется следующими факторами: нашим личным ощущением правильного и неправильного; нашим желанием снискать одобрение других; нашим нравственным сознанием; и, при необходимости, разными методами принуждения, включая отказ людей иметь дело с теми, кто не выполняет взятые на себя обязательства.
По мере развития общества и возникновения у людей желания браться за более масштабные задачи взаимное доверие превращается в жизненно важный фактор. Раньше люди могли доверять только членам своей семьи и тем, кто жил с ними в одной деревне или племени. Расширение круга доверия – одно из великих достижений цивилизации. Договоры и объединения играют главную роль в формировании у нас доверия друг к другу.
Подобно герою, прославляемому в одной песне, мой отец «мог получать ссуду в банке под честное слово». Доброе имя и доверие имеют огромное значение для рынков и цивилизации. Однако в расширенном обществе этого недостаточно. Хорошая репутация помогала моему отцу в пределах небольшого городка, где он жил, но у него возникли бы трудности с быстрым получением кредита даже в соседних городах, не говоря уж о противоположном конце страны или другом государстве. Я же могу мгновенно получить наличные и кредит практически в любой точке мира – не потому, что у меня репутация лучше, чем у моего отца, а потому, что свободный рынок создал кредитные институты, ведущие операции по всему миру. Поскольку я всегда оплачиваю свои счета, сложные финансовые сети American Express, Visa и MOST позволяют мне получать товары, услуги и наличные, где бы я ни находился. Эти системы работают так хорошо, что мы не обращаем на них внимания, однако они воистину замечательны. Конечно, размах их деятельности гораздо значительнее факта получения мною наличных или аренды автомобиля. Комбинация институтов, ручающихся за кредитоспособность человека, и правовых институтов, наказывающих, когда это необходимо, за нарушение договоров, создает условия для реализации грандиозных предприятий – от проектирования и строительства самолетов, прокладки тоннеля под Ла-Маншем до всемирных компьютерных сетей CompuServe и America Online.
Когда кредит получает столь широкое распространение и становится легкодоступным, некоторые начинают считать его правом. Они чувствуют себя неуютно, когда кому-то отказывают в получении кредита. Они требуют введения государственного регулирования в отношении бюро кредитной информации, сокрытия плохой кредитной информации, ограничения процентных ставок и т. д. Эти люди не понимают принципиальной важности доверия. Им как будто не ясно, что никто не захочет неоправданно рисковать с трудом заработанными деньгами. Если достоверная кредитная информация отсутствует, для покрытия возросшего риска кредиторы повысят процентные ставки. В отсутствие достаточно надежной информации предоставление кредитов вообще прекратится либо их можно будет получить только через личные или семейные связи. Понятно, что, предъявляя претензии к бюро кредитной информации, стремятся вовсе не к этому.
Сеть доверия и кредита опирается на институты свободного общества: права и обязанности индивида, защищенные права собственности, свободу договоров, свободные рынки и господство права. Сложный порядок покоится на простом, но надежном основании. Как в теории хаоса простое нелинейное уравнение может породить бесконечно запутанную математическую проблему, так и простые правила свободного общества порождают бесконечно сложные социальные, экономические и юридические отношения.
Многоликость гражданского общества
Трудно описать все формы гражданского общества, существующие в сложном мире. Более 100 лет назад Алексис де Токвиль писал в книге «Демократия в Америке»: «Американцы самых различных возрастов, положений и склонностей беспрестанно объединяются в разные союзы… для того, чтобы организовывать празднества, основывать школы, строить гостиницы, столовые и церковные здания, распространять книги, посылать миссионеров на другой край света; таким образом они возводят больницы, тюрьмы, школы». Посмотрите любую ежедневную газету, и вас удивит разнообразие упоминаемых организаций: фирм, профессиональных ассоциаций, этнических и религиозных объединений, соседских ассоциаций, музыкальных и театральных групп, музеев, благотворительных организаций, школ и т. п. Начиная писать эту главу, я взял в руки «Washington Post». Помимо упоминания объединений, фигурирующих в большинстве газетных материалов, я обнаружил три истории, которые свидетельствуют о поразительной многоликости гражданского общества.
На первой полосе рассказывалось о том, как в одном из пригородов три семьи, в которых работали оба супруга, организовали клуб ужинов: каждая семья раз в неделю готовит ужин, а две другие заезжают за ним по дороге домой. Таким образом в нашем суматошном мире, когда карьерой заняты оба супруга, эти пары получают больше домашней еды, чем каждая из них могла бы приготовить самостоятельно. Возможно, это не совсем община – ведь эти семьи не усаживаются за стол сообща, – однако участники клуба говорят, что чувствуют себя расширенной семьей: «Сидя на кухнях друг у друга, мы обсуждаем проблемы наших детей». В другой заметке сообщалось о набожной баптистской семье, которая «пыталась уберечь своих [шестерых детей] от соблазнов и искушений мира, создав общину, состоящую главным образом из людей со схожими ценностями и убеждениями». Мать обучает своих детей дома, обеспечивает их книгами, видеопрограммами и играми, оказывающими благотворное влияние, и вовлекает в общение с другими детьми из прихода и местной сети домашнего образования, а также поощряет увлечение старшего сына игрой на пианино. На первый взгляд может показаться, что эта семья отгораживается от общества, однако я уверен, что нам следует отнестись к этой истории как примеру разнообразия, возможного в гражданском обществе даже для тех, кто хотел бы вести образ жизни, отличный от представляющегося желательным большинству.
И наконец, в третьем сообщении рассказывалось о детском саде на общественных началах, связывавшем пять семей на протяжении десяти лет. Дети вместе играли и росли, а матери, благодаря посменному присмотру за детьми, могли подарить друг другу «столь ценные минуты принадлежности самой себе». Автор подводит итог: «[Моя дочь] не помнит времени, когда она еще не знала своих друзей по этому детскому саду, а я с трудом припоминаю, когда не знала своих. Такими могут быть дружеские узы. Если рядом нет родственников, их заменят друзья».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?