Текст книги "Быков о Пелевине. Путь вниз. Лекция первая"

Еще одна особенность «Чисел» в том, что никогда прежде непристойные сцены у Пелевина не были так остроумны. Пелевин вообще не очень умеет грязно шутить. Как правильно когда-то заметил Кушнер: «Когда Бродский начинает материться в стихах, получается не смешно». Великий романтический поэт должен быть романтиком во всем. Когда он вставляет в стихи слово «бздо», за него как-то неловко. Обычно, когда Пелевин начинает свои остроты с обсценной лексики, такое ощущение, что неумело матерится мальчик из приличной семьи, школьник, которому надо копировать поведение худших членов коллектива, чтобы его не сразу убили. Но в «Числах» есть по крайней мере две блистательных сцены, очень, правда, тонких. Первая – это когда Степа с красным с красным фаллоимитатором входит, чтобы совершить предполагаемое убийство. Он хочет выстрелить в Сракандаева, причем, обратите внимание, входит в рясе, сжимая в руке красный член и нацелив его прямо в лоб бизнесмену. Эта сцена несет в себе нечто апокалиптическое. И вторая сцена, еще более удачная, когда Степа едет к Сракандаеву, надеясь спасти свои деньги. Сракандаев склоняет его к сексу, Степе приходится побрызгать чем-то на член, чтобы он напрягся, потому что Степа отнюдь не гомосексуалист, – он приезжает и застает Сракандаева мертвым, он случайно застрелился из этого самого фаллоимитатора. И когда Степа стоит над его трупом, стоящий рядом майор говорит ему: «На что это у тебя встал? Совсем уже извращенец, что ли?» Вот это, пожалуй, самое четкое, самое емкое выражение всего происходящего. Мало того, что это герой, у которого может встать только вследствие брызганья и только ради возвращения денег, но главное, что это оказывается тщетной эрекцией над трупом, над разнесенным мозгом, над осколками черепа. Что, конечно, вызывает у майора понятное умиление и некоторый трепет.

Но особенно важно в «Числах» то, что здесь нет вечной пелевинской мечты об освобождении. Когда герой уходит в свою сияющую пустоту, вынужденно сбегает, по сути дела, мы понимаем, что это бегство в никуда. Здесь нет красивых буддийских мифов, которые Пелевин так изящно пародирует, нет и христианских мифов, потому что все попытки выдать Пелевина за писателя глубоко христианского, – особенно в этом преуспела, конечно, Ирина Бенционовна Роднянская, критик замечательный, – все это базируется на его отвращении к мирскому, но сказать, чтобы у него был обещан рай, прорыв, – это весьма сомнительно. В «Числах» уже нет никакой веры в это.

Пожалуй, самая опасная метаморфоза наметилась в последней книге Пелевина, которую можно было читать с интересом от начала до конца, – это книга, которая изначально называлась «А Хули», а потом вышла под названием «Священная книга оборотня». Новизна ее заключается в том, что здесь Пелевин впервые залюбовался злом. Я помню, что моя дочка, которая тогда в принципе не очень любила читать, – сейчас-то она любит даже слишком, мне кажется, – так вот она с наслаждением читала «Принца Госплана», хотя и главным образом для того, чтобы научиться проходить «Принца Персии». Она делала это, конечно, из прагматических соображений, но потом постепенно втянулась, и именно на этой книге она стала запойной читательницей. Прежде всего, запойной читательницей Пелевина. Вот здесь я понял, что дети не будут читать плохой продукт. Пелевин – это продукт чрезвычайно качественный. У него никогда не было эстетизации зла. И никогда не было любования им. Он всегда был безупречно морален и сентиментален. В «Числах», правда, наметилось, как я уже говорил, личное авторское озлобление, а вот в истории лисы-оборотня и ее любви к волку-оборотню впервые появилось то, что, на мой взгляд, предопределило нынешнюю пелевинскую, не побоюсь этого слова, катастрофу.

Увидев, что добро оказалось в этом мире совершенно бессильно и ненужно, он увлекся злом. В этом романе страстно любят друг друга два отвратительных героя. Оборотень в погонах, волк, пришедший, конечно, еще из «Проблемы верволка в средней полосе», и оборотень-лиса. Это не та любовь, которая связывала когда-то крысу Одноглазку и цыпленка Затворника, любовь этой крысы и этого цыпленка – самый трогательный, самый нежный роман, описанный Пелевиным. Нет, это любовь двух оборотней – волка и лисы, двух страшных персонажей фольклора. Пелевина здесь занимает то, как из двух отвратительных, циничных, долго живущих, бесконечно испорченных существ под действием взаимной любви пробивается что-то настоящее.

Есть классический анекдот о том, как зек, вышедший из тюрьмы, видит девочку в песочнице в ясный солнечный день и хочет ей сказать что-то хорошее, потому что душа поет, душа просит прекрасного. И глядя на нее, он с кривой улыбкой говорит: «Ты тут тащишься, падлочка?» Вот это, пожалуй, и есть та любовь, которую могут выдавить из себя эти два омерзительных героя. Там есть гениальная сцена, сцена из лучших пелевинских страниц, когда волк-оборотень доит Россию как нефтяную корову. От этой коровы остался только череп, косточки от коровушки. Но вот это доение мертвой коровы-России, которая доится нефтью, – это сцена высочайшего уровня, сцена, сочетающая злобу, ненависть, отвращение, сентиментальность, горькую жалость.

Беда в том, что надежду Пелевин увидел на короткое время в волке-оборотне и в лисе-оборотне. Добро ничего не смогло сделать, может быть, есть надежда на зло? Писатель должен отражать свою эпоху. Тогда вся Россия подумала, что если ее не спасли диссиденты, либералы, Сахаров, то, возможно, ее спасет кэгэбэшник. И Пелевин вдруг почувствовал ту же самую надежду. Он поставил на этого оборотня. Ему показалось, что волки что-то такое могут, чего не могут простые добрые люди. Может быть, извращенное древнее зло способно дать стране новую энергию? В буквальном смысле энергетику, если хотите, не обязательно нефтяную.

Мне кажется, на этом заблуждении произошел тот роковой перелом, после которого, как всегда после продажи злу, начинается резкое интеллектуальное и качественное падение. Все, что писал Пелевин после этого, несет на себе сильный отпечаток любования злом. И не случайно его любимыми героями на короткий момент становятся вампиры. Влюбленность вампира, очаровательная вампирша с длинными вертикальными складками на щеках. Вот эти персонажи «Бэтмана Аполло» и «Empire V», эти герои как бы замещают в сознании автора скомпрометированное, исчерпавшее себя добро. Я не говорю уже о том, что «Empire V», и особенно «Бэтман Аполло», – это еще и очень скучные книги, их трудно дочитать до конца.

«Empire V», для того чтобы вызвать читательский интерес, пришлось даже выложить в сеть за неделю до официального выхода книги. А с «Бэтман Аполло» маркетинговый ход был основан на том, что главная пелевинская сатира, как было объявлено, направлена против Болотной площади. Конечно, она не была направлена против Болотной. Ведь Болотную-то Пелевин сквозь свои новые черные очки, в которых он всегда теперь фотографировался, не разглядел. Пелевин вообще всегда прятал лицо. Есть известная фотография, где он закрывает лицо руками. Но еще более известна фотография, где он в черных очках. Лучше бы он закрывал лицо руками. Потому что закрыть лицо руками – это жест отчаяния, иногда восхищения, а вот надеть черные очки – это видеть мир в том свете, в котором он видит его теперь.

Дело в том, что мир, который показался ему исчерпанным, мир, из которого исчезла сложность, из которого исчезло добро, – этот мир на самом деле живет какой-то своей жизнью, он продолжает существовать. Это как если бы рельсы – вот этот образ, который у меня был в «Остромове», грех себя цитировать, но тем не менее, – рельсы уперлись в глину. Дальше они не идут. Рациональный мир кончился. Но в этой глине есть своя жизнь. И надо попытаться понять неорганическую жизнь или органическую, наоборот. Органическую жизнь этой глины. Жизнь путаную, сложную, примитивную, в некоторых отношениях вообще сельскую. Но она продолжается, она есть. Пелевин же ее не увидел.

Я прекрасно понимаю, что с точки зрения хорошего вкуса и высокого ума все протесты на Болотной – это что-то предельно дурновкусное. Выходят «кряклы», как называются они в последнем пелевинском романе, выходят какие-то персонажи из «Жан-Жака» и начинают кричать: «Fuck the system!», в то время как система сама факает их довольно наглядно. В общем, это бунт матрицы против матрицы. Но в этом-то и заключается главная пелевинская ошибка, что он продолжает видеть матрицу там, где началась подлинность. Вернее, начинает видеть матрицу там, где давно уже задница, если уж употреблять некоторое созвучие.

Это не виртуальный мир. Все пошло по-серьезному, по-страшному. Ужас в том, что в этой простоте есть подлинность, о которой предупредил когда-то другой великий человек из поколения 1962 года – Илья Кормильцев. Он сказал, что подлинность, новая подлинность придет через архаику. Да, простота, да, самодержавие, православие, народность. Да, разрушение всех сложных структур. Но через это пришла серьезность. Люди, которые выходили на площадь, выходили туда вследствие серьезных чувств и выходили бороться с серьезными вызовами.

Для Пелевина все они остались персонажами компьютерной игры. Для него продолжается эта компьютерная игра. И в этом самое страшное. Это мир вампиров, мир демагогии. Но вампирская демагогии о том, что жизнь человека есть цепочка страданий, никому сегодня не интересна. Как, по большому счету, никому сегодня не интересно зло. Зло стало так распространено, его стало так много, что им интересоваться неинтересно. Эстетизировать его бессмысленно.

Наоборот, пришло время какой-то попытки, пусть в очень простой, в очень еще насекомой жизни увидеть зародыши настоящей борьбы, настоящего добра, потому что человек, выходящий на площадь, выходящий туда пусть под действием самых дурацких стимулов, все-таки совершает внутри себя серьезный шаг. А в это Пелевин уже поверить не способен.

Несколько обнадеживающих моментов появились неожиданно только в последней его книге. Самым глубоким провалом мне показался «S.N.U.F.F.», мне приходилось заталкивать в себя этот текст, как заталкивают несоленый рис. Но в новом романе появилась девочка Надя, которая называется там еще и Спера, Надежда. Надя, странным образом очень напоминающая мою же Надю из «Остромова», – ну, слава богу, здесь нет никаких пересечений, и я уверен, что мы с ним пришли к этому независимо. «Я говорил, что Надя стала чем-то вроде ангела. Или стража. Она, как и я, следила за порядком. И среди многочисленных сфер бытия, за которые она отвечала, я различил одну очень близкую к нашему миру по внешнему виду.

Сходство не было случайным – это оказалась своего рода колония оживленных окаменелостей из человеческого прошлого. Целая библиотека форм, воплотившихся в новой среде и как бы ставших из «материи» одушевленным мультфильмом про материю».

Чем вообще занимается Надя? Надя вот в этой «Контре.ру» растит цветы. И под этими цветами она рассаживает пластмассовых животных, пластмассовые игрушки. Но Надя гибнет, кстати, вместе со всей «Контрой», что чрезвычайно важно.

«Ее мир был устроен не так, как наш. В нем сосуществовало много разных пространств, и законы космоса были совсем другими. Путешествовать по нему не составляло труда. Это счастливое измерение походило не на Остров Обезьян, а на ту землю, откуда к нему приплыл потерпевший крушение корабль. Но туда из нашего мира все еще ходили редкие поезда судьбы – и одним из них была сама Надя».

«Надя не следила за новостями. Она была, как выражался Гай Фокс, facebook free, и даже не особо представляла идейную направленность «Контры», где работала. Политических взглядов у нее не было совсем: она полагала, что в мире есть пятьдесят оттенков серого, отжимающих друг у друга власть, и ни один из них ей не нравился. В кино она ходила только на сказки. Из музыки в ее квартире чаще всего играли старые французы: Клод Франсуа, Полнарефф и Серж Генсбур мелкобуржуазного периода. Можно было бы называть ее немного инфантильной – и, проведя в ее голову две-три трубы с медийным рассолом, со временем удалось бы сузить ее внутреннее пространство до средних по бизнесу величин.

Но такого почему-то не происходило. В ней словно был внутренний экран, невидимый, но очень прочный – и за него совсем не проникала мировая паутина и пыль. Никаких усилий для этого она не делала. Она просто не знала, что может быть по-другому.

И еще она до сих пор играла в игры, только не на компьютере. Внешне это было незаметно. Она, например, подкладывала в горшки с растениями крохотных пластиковых зверей – синих, красных, желтых. Для отвода глаз у них имелась серьезная взрослая функция: то ли борьба с плесенью в горшке, то ли подпитка почвы, то ли что-то в этом роде. Но для самой Нади каждая из штампованных зверюшек была маленьким живым существом, а зеленая сень, под которую она их пускала, превращалась в ее сознании в полутьму какого-то нездешнего леса, где и правда обитают такие звери».

Когда это читаешь, испытываешь некую неловкость. Ну потому что это полное и ужасное рассюсюкивание. Но вместе с тем понимаешь, что в этом сюсюканье есть какой-то высший смысл. Когда Тимур Кибиров говорил: «Я лиру посвятил сюсюканью», в этом был протест против тотального цинизма нового времени.

Новая книжка Пелевина очень проста. Проста предельно, проста той простотой, которая явно рассчитана на потребителя издательства «Эксмо». Но при этом в ней уже есть две удачных шутки – в «S.N.U.F.F.» и того не было. Первая – «краудфандинга не хватало даже на дауншифтинг», вторая – «мимо прошел Антон Носик со своей долбой». Вторую шутку поймет только тот, кто знает сетевой ник Носика. В общем, конечно, это остроумно, чего там говорить. Хотя мы с Носиком при обсуждении книги пришли к выводу, что она все же вышла слабовато. Ну, потому что мы оба в ней упомянуты. Я в виде толстого поэта Гугина (конечно, Гугин – это Дугин, но есть в нем и что-то мое, потому что Дугин пишет очень плохие стихи, а Гугин неплохие). Мне приятно, что я занимаю некое место и в голове Сорокина, и в голове Пелевина – это значит, что они принимают меня всерьез. Конечно, Витя может не сомневаться, что в следующем романе ему прилетит по полной, но прилетит любя.

Точно так же и здесь. Мне приятно, что в этом романе, в котором много, конечно, лишнего, много матрицы, много многословия и пустоты, в нем опять неожиданно появляется та детская пронзительная грусть, за которую мы любили Пелевина раннего.

Хочется верить, что в новой простоте он обретает новую серьезность. Что период цинизма, период ежегодных романов для «Эксмо», период вампиризма закончился. А начался опять период пластиковых зверей.

Чем черт не шутит… Поколение 1962 года еще не сказало своего последнего слова и, пройдя через искушение сентиментальностью, а потом через искушение цинизмом, может быть, оно вдруг попытается нарисовать свою утопию – пусть косолапую, неуклюжую, неправильную, но все-таки утопию.

В конце концов, всем им всего лишь чуть за пятьдесят.

Вопросы

Я не сказал об очень многом, мне надо оставить что-то на вторую лекцию, например, о структуре пелевинских романов, где всегда есть диалог гуру и ученика, вообще о структурных особенностях, об инвариантах пелевинских сюжетов – обо всем этом я пока не поговорил, но меня интересует именно эволюция человека, который прошел через большое зло и начинает робко, делая первые шаги, отыскивать слюнявое, смешное добро. Может быть, в этом есть какая-то надежда.

1. По теории цикличности – чья инкарнация Пелевин и какой будет его собственная реинкарнация в будущем?

Очень хороший вопрос. Но, видите, в русском Серебряном веке такая фигура могла бы быть, должна была быть и не успела осуществиться. Я думаю, что это Скалдин, автор нескольких эзотерических, сатирических романов. Просто Скалдин не успел написать этого как следует, мы же знаем, что в прозе Серебряного века почти все плохо – в поэзии хорошо. А вот советский Серебряный век – там была так себе поэзия, но очень могучая проза: Трифонов, Аксенов, Стругацкие.

Я думаю как раз, что Пелевин – инкарнация кого-то из фантастов 1910-х, рано погибших в 1920-е. Скалдин и внешне очень похож, кстати.

2. Вы смотрели документальный фильм Караджева «Писатель "П". Попытка идентификации»?

Смотрел. Я вообще смотрел много о нем документальных фильмов. Читал документальную книгу о нем «Пелевин и поколение пустоты», где присутствуют какие-то на меня ссылки.

Все это производит смешное впечатление, все это как раз забалтывание пустоты. Все разговоры о том, что Пелевин закрытый писатель, – они гроша ломаного не стоят. Пелевин – самый открытый писатель в России. Он все о себе написал.

Другой вопрос, что тайные пружины его эволюции неочевидны. Действительно, в какой-то момент Пелевин понял, что всерьез заниматься литературой не стоит, а можно имитировать это дело, все равно тебя будет обслуживать секта пелевенитов, и если ты напишешь плохо, то критические отзывы всегда можно списать на зависть и непонимание, а если ты напишешь хорошо – ну, значит, тебе повезло.

И пошла вот эта череда: «Прощальные песни политических пигмеев Пиндостана», «Ананасная вода для прекрасной дамы» – чрезвычайно вторичные тексты, недостойные прежнего Пелевина. «Твой муж был похож на бога, но стал похожим на тень, теперь он просто не может того, что раньше ему было лень», как пел БГ. Но это тоже очень показательная эволюция.

Это лишний раз доказывает, что когда писатель не вдохновляется ничем серьезным, а хочет просто потроллить читателя, – это и останется таким, даже, в общем, не очень тонким троллингом. Хотя там были очень удачные места, но в целом ощущение гнетущего повтора и скуки, и даже какой-то неловкости и сопровождало это все.

Ну как можно всерьез читать рассказ «Некромент» про лежачего полицейского? Все равно какое-то чувство неловкости. И от «Цукербринов» тоже чувство неловкости, потому что там использован любимый пелевинский прием, – он и путинский, кстати говоря, – это когда ты делаешь гадость и открыто об этом говоришь. И получается, что как бы уже и хорошо.

Когда ты пишешь матрицу и все время добавляешь: «Это было уже в матрице». Совсем как Путин в своем сегодняшнем выступлении: «Такое ощущение, что я должен просто иногда улыбаться, а иногда хмурить бровь, как бы говоря, что мы не уступим». Замечательное самоописание! Жаль только, что он вот так хочет понравиться именно западным инвесторам, потому что от западных инвесторов что-то зависит, а нам нравиться уже не обязательно, от нас не зависит ничего.

Вот и Пелевин – такое было ощущение, что он расхотел нравиться читателю. А просто так бросал ему через плечо какие-то объедки. Но в последнем тексте появилась прежняя нотка печального добра. Потому что по природе своей Пелевин хорош. И он настолько откровенный, настолько понятный писатель… Мне, например, подробности его личной жизни совершенно не интересны. Я из «Синего фонаря» знаю про него все.

3 Пелевин, наверное, самый современный писатель, которого вы включили в цикл лекций. Что явилось толчком?

Почему? Не самый современный…

Толчком явился его новый роман. Беда в том, что у нас нет сегодня сколько-нибудь серьезного издания, кроме, может быть, «Новой газеты», где я мог бы на этот роман откликнуться критической рецензией.

Такая рецензия не может быть короткой. Это долгий разговор. Поэтому, не желая писать в малочитаемые толстые журналы, я решил откликнуться вот таким вот образом. Это моя устная рецензия на свежего Пелевина.

И вообще все идет к тому, что самые тонкие и сложные формы литературы, поэзия и критика, перейдут в устную форму. И будут осуществляться вот так. В этом смысле поэт Гугин выработал совершенно правильную стратегию.

4. Так как вы современники с Пелевиным, что бы он, стоя на этой сцене, сказал бы о писателе Быкове?

Я думаю, он бы отозвался в своей манере, сдержанно и округло как-то. Сказал бы что-нибудь уважительно-обидное. Но я знаю, что при этом мы с ним к друг другу относимся хорошо. Мы знакомы. Мы никогда из этого тайны никакой не делали. Но хвастаться личным знакомством с Пелевиным мне совершенно не интересно. Неизвестно вообще, существует ли Пелевин. А тут еще мы хвастаемся, что мы с ним знакомы, это все равно что Малыш хвастается, что он знаком с Карлсоном, но Карлсона никто никогда не видел.

Знаете, когда на крупных конгрессах фантастов, например, на «Страннике», награждали пелевинские тексты, Пелевин никогда не приезжал, но все разбитые бутылки и весь мусор всегда списывали на него. (смех в зале) Говорили: «Это тут Пелевин вчера буянил» – «А где Пелевин?» – «Не знаю, он получил награду и уехал».

Так что он превратился со временем в почти мифологическую фигуру.

5. У меня два вопроса про последний роман. Там был пассаж про новую литературу, и Пелевин говорил как раз, что это будут книги про читателя. И интересно, что у Вас вышла именно такая книга.

Слава богу, я успел с «Кварталом. Я знал, что он это напишет. Ну у него немножко иначе. У него там нет мысли, что это будут книги руководств. Но что читатель становится главным героем, он отследил. Думаю, независимо от «Квартала». Хотя в том, что он прочел «Квартал», я почти убежден. Он, конечно, понял все правильно.

6. У меня сложилось мнение, что в последних романах Пелевина, начиная с «Empire V»,» и заканчивая последним, в них он очень активно занимается поиском Бога. И «Любовь к трем Цукербринам» мне показалась аллюзией на Троицу. Как вам кажется, насколько она была удачной?

Не на Троицу, а на «Матрицу». Да нет, ничего подобного. Насчет Бога он абсолютно, по-моему, разобрался. Со слоганом «Солидный Господь для солидных господ», гениальным слоганом из «Generation P».

Мне кажется, что отношение Пелевина к Богу – это тоже очень диверсифицированная, очень сложная тема. БГ когда-то очень хорошо сказал: «Бог – это самое лучшее, что вы можете себе представить».

Мне кажется, у Виктора Олеговича более сложное отношение к этой теме. И для него Бог – это как раз то, что он не может себе представить принципиально. Вот в этом его интерес. Я не знаю, есть ли вообще Бог в пелевинском мире.

7. Кстати, в «Матрице» была Троица.

Я помню, спасибо. Так звали там героиню. Это пришло из известного фильма «Меня все еще зовут». «Матрица» же это мир тотального постмодерна.

Я думаю, что «Любовь к трем Цукербринам» не имеет к этому никакого отношения. И вот я сейчас скажу самую главную вещь на сегодня: легко было бы предположить, что Бог для Пелевина – это избавление от всех иллюзий, но мне кажется, что как раз наоборот. Бог в его мире – это самая сложная иллюзия, к которой он даже не подступается, потому что корни ее где-то очень глубоко, их нельзя вырвать. Иллюзия столь сложная, что ее нельзя описать. Это та рука, которая преподносит огурец. Хорошо я запудрил мозги, но, поверьте, я действительно так думаю.

Бог – это не отказ от иллюзий, а самая сложная иллюзия. Потому что Бог – он через искусство постигается, а не через упрощение, не через отказ, не через рекламу, грубо говоря.

7. Пелевин во многих своих шутках, образах, аллюзиях требует большого понимания контекста, нужно быть его современником, чтобы угадать вас, например, чтобы знать, о чем идет речь. Яркий пример – одна из лучших шуток «Generetion P» – реклама сигарет «Parlament». Мы знаем 93-й год, а кто-то же не узнает. Понятно, что он будет актуален для поколения 60-х, 70-х, 90-х, а вот через сорок лет он будет хорошим писателем? Потому что вся ткань его повествования требует быть его современником.

Во-первых, неизвестно, будет ли что-то через сорок лет. Во-вторых, канва пелевинских текстов не будет, конечно, считываться, но тем лучше, это будет загадочно. Вот квас «Никола» – будет непонятно, почему «Cola» под потенциальным запретом, почему квас «Никола» производит такое впечатление на героев, почему пейджер играет такую огромную роль в «Generation», почему наличие пейджера переводит героя в другой социальный слой. Но это делает книгу более загадочной, менее смешной, но более загадочной.

Я когда-то с Алексеем Ивановым спорил на эту тему. Я говорю: «Скажи, пожалуйста, зачем у тебя в “Сердце Пармы“ так много диалектизмов?» Он говорит: «Ну когда ты читаешь у Жюля Верна про все эти бизани, неужели ты понимаешь, о чем идет речь? Нет. просто загадочно. А когда ты у меня читаешь про чеглоки и накурки, какая тебе разница, что такое чеглоки и накурки? Ты понимаешь, что люди живут в своем мире».

Так и здесь, мы будем понимать, что они жили в своем мире. И нам будет смешно.

8. А вы можете назвать писателя, который был также сиюминутен и актуален, как Пелевин, и сейчас остался известным нам и большим писателем?

Аверченко, пожалуйста. Катаев. Ильф и Петров. Но Пелевин слишком эзотерик. А так, конечно, их актуальность, их сатира…

Но я не думаю, что Пелевин – сатирик по преимуществу. Пелевин – поэт. Лирический, элегический, сентиментальный. Его сатира вынужденная. Сатира от омерзения к миру. Это не жизнерадостный одесский смех Ильфа и Петрова. Это злобная насмешка провинциального – или не провинциального, окраинного мальчика, который смотрит из окна на этот закат зеленый, и ему распахивается какой-то безумный мир, надпись «Продукты» подмигивает ему, говоря о чем-то. Ну помните, как Степе семерка и тридцать четыре явились в зале обычного кинотеатра, на обшарпанном кресле?

Пелевин как раз поэтизирует ничто, и смеяться для него не очень органично, поэтому он всегда смеется сквозь зубы, поэтому это всегда такой немножко скрежещущий смех, смех подневольный. И поэтому, страшно сказать, большинство его шуток неудачны, не смешны, вызывают ощущение неловкости. Вот «солидный Господь для солидных господ» прекрасно, а «пар костей не Ламент» – не смешно.

9. Литература Пелевина слабеет – Пелевину просто скучно стало быть писателем. Может быть, он, в терминологии Стругацких, потихонечку становится «зачеловеком»?

Нет, люденом он не становится. Скорее наоборот, будучи люденом изначально, он становится человеком. Это сложная, большая тема (тоже на следующую лекцию я думаю ее отложить) – что происходит с писателем, для которого кончилась реальность?

Он может, как Гоголь, задохнуться и уморить себя голодом. Может, как Сэлинджер, уйти в затвор. Может повеситься, как Дэвид Фостер Уоллес. Пожалуй, лучший вариант – это вариант Пелевина. Все-таки исхалтуриться до полного отвращения и потом, пройдя какую-то нижнюю точку, вдруг воспарить.

Я почти уверен, что он еще воспарит, что он нас еще удивит. Ну посмотрите, в конце концов, то, что делает Михаил Щербаков сегодня, тоже не всегда хорошо, он тоже гениального поколения 1963 года. Человек был задуман в расчете на сложные времена, в расчете на то, чтобы быть лучшим бардом в России, при всей отвратительности этого словосочетания. Но тут и Россия превратилась непонятно во что. И брады стали непонятно чем. И Щербаков вот выбрал такой путь – он уходит в какие-то совсем далекие сферы, очень отважно экспериментирует с метром и ритмом. Да, у него много неудач, но ничего не поделаешь, человек развивается.

Я рискнул бы сказать, что тот, кто не пишет, тот и не живет, и наоборот: если человек не живет сколько-нибудь реальной жизнью, ему довольно быстро становится не о чем писать. Пелевин совершенно явно слишком много времени проводит перед экраном монитора. Маниту взял над ним верх. Если бы он немножко жил, если бы он не так презирал людей, которые ездят в нынешних троллейбусах или в нынешних машинах, может быть, у него какой-то бы появился смысл, толчок и так далее. Но он, как и Миранда Фаулза, слишком ненавидит всех этих новых людей.

Одно меня раздражает: в какой-то момент люди настолько ему разонравились, что он, как Булгаков, увлекся эстетизацией зла. Булгаков увлекся Воландом, а Пелевин – оборотнем. С «этими» иначе нельзя. А как жалки и смешны «эти» на своих площадях! Уж лучше быть мегавампиром!

Но не надо забывать, что вампир все-таки сосет. А мыслящий человек все-таки рулит.

Вообще, есть интересные аналогии между Пелевиным и Булгаковым, хотя, конечно, Булгаков лучше. Зато Пелевин смешнее, Пелевин забавнее. Вот, кстати, интересный вариант. Ведь Булгаков – это как раз единственный состоявшийся эзотерический писатель из скалдинско-чаяновско-прочей плеяды ивановской. Но, конечно, масштаб дарования другой. Вместе с тем у Булгакова тоже ведь много очень слабых сочинений. Возьмем какое-нибудь «Блаженство» или «Адам и Ева». Можно это назвать серьезным текстом? Да боже упаси! Даже «Зойкина квартира» так себе на фоне «Багрового острова».

Да, пожалуй, некоторые булгаковские черты есть у Пелевина. Но обратите внимание, что Булгаков потерпел страшную мировоззренческую катастрофу и от этого стресса умер. Механизм болезни запустил стресс 1939 года.

Так что тот перелом, через который прошел Пелевин, он прошел еще с наименьшими затратами. Может быть, сработала хорошая спортивная подготовка, регулярные велосипедные поездки по Битцевскому парку, каратэ.

11. Не нашел в романах Пелевина красивых женских образов или любовной истории – такой, которой хотелось бы зачитаться. У него все больше мужские темы. Интересно, почему? И семью как какое-то решение или спасение, по-моему, он вообще отрицает. Может быть, я не прав. Это первый вопрос.

А второй совсем по другой теме. Я был на вашей лекции по пушкинскому Лицею. Вы там предлагали Лицей как решение проблемы образования и сказали, что здесь скоро тоже что-то такое будет. Прошло несколько лет. Что-нибудь случилось?

Конечно. Жить стало лучше, жить стало веселее. Гораздо интереснее. Почти все мои прогнозы сбылись. Внешняя экспансия. Резкое обострение внутренней обстановки. Протест, который вырос опять и уже растворился в массе. Вас же не обманывает это число – 84 % рейтинга сами знаете кого? Просто, видимо, у тех людей, которые занимаются этим подсчетом, восьмерка и четверка являются магическими цифрами, поэтому они так часто ими манипулируют. Поэтому вот и евро дорос до 48-ми. А скоро и доллар дорастет. А лояльность до 84-х.

Теперь что касается первого вопроса. Конечно, у Пелевина есть любовные истории. Как я уже сказал, самая трогательная из них – это любовная история Затворника и Одноглазки из гениальной повести «Затворник и Шестипалый». Вторая – очень страстная, очень эротическая любовь двух оборотней. Ну, как мы помним, это тоже некоторый автопортрет. Лиса ведь безусловный протагонист. Эта лиса не может зачать. У нее вместо матки, как мы помним, спермоприемник. Она может навести морок, но не может дать новую жизнь. Это скорбный и жестокий автопортрет. Этот автор тоже может навести новый морок какой-то, но не может никого оплодотворить. Они чувствуют страшное бесплодие. Вот ту самую пустоту. Это не просто так.