Читать книгу "Маяковский. Самоубийство, которого не было"

Горький сначала верил в сверхчеловека, а потом резко изменил отношение к нему. Случился крах этой концепции. Горький 1918 года уже ни в какого сверхчеловека не верит, а верит только в культуру. Более того, он обрастает вещами, у него появляется коллекция ваз. А Маяковского, которого он сначала так полюбил, он сопровождает грубейшей клеветой, рассказывает подхваченную от Чуковского случайную сплетню про какой-то сифилис, какой-то аборт, и тянется эта история, и он даже грозится назвать адрес одесского врача, который может это подтвердить. Лиля приходит к нему, говорит: «Давайте быстро адрес одесского врача, или я объявлю, что вы – клеветник». Он начинает рыться в бумагах. Ищет адрес одесского врача. Ну и так далее. В общем, глупые какие-то истории.

На самом деле, совершенно очевидно, что Маяковский – это тот сверхчеловек, о котором Горький мечтал и которого испугался. Это тот его герой, который осуществился, а осуществившись, заставил его трепетать.

Чуковский вспоминает, как Горький в 1915 году, Горький картинный всегда, рисующийся, говорит в вагоне дачного поезда: «Им всем, и Маяковскому, Библию надо читать. Библию». Зачем же читать? Они ее уже пишут! Они уже пишут «Тринадцатого апостола» (если помните, так поначалу называлось «Облако в штанах»). Конечно, поздний Горький вполне заслужил от Маяка письмо на Капри, письмо во многих отношениях доносительское, конечно, но заслужил.

 
Очень жалко мне, товарищ Горький,
что не видно
Вас
на стройке наших дней.
Думаете –
с Капри,
с горки
Вам видней?
 

Не говоря уже о том, что там же содержится замечательный этот диагноз:

 
Продают «Цемент»
со всех лотков.
Вы
такую книгу, что ли, цените?
Нет нигде цемента,
а Гладков
написал
благодарственный молебен о цементе.
 

Замечательно сказано! И, конечно, то, что Маяковский сказал: «Я ушел, блестя потертыми штанами; // взяли вас международные рессоры» – это тоже все точно. Горький умер советским вельможей. А Маяковский умер неуместным, деклассированным, презираемым, с вырезанным из «Печати и революции» портретом, с бойкотированной выставкой.

Так что мне кажется, что Маяковский есть та осуществленная мечта, которой Горький испугался, увидев ее наяву. Горький, к сожалению, стал в конце жизни филистером, правда, оплачено это филистерство было великим романом, ради которого он всем жертвовал, но Маяковский ведь тоже неплохо писал, однако особняк Рябушинского ему не дали.

– Расскажите о друзьях В.В., в том числе и о Гринберге.

Я не могу ничего персонально сообщить о Гринберге, потому что я им мало занимался. А другие друзья… ну, видите ли, меня интересуют прежде всего люди его класса, такие, как Силлов, погибший в 1930 году, такие, как Асеев, который все-таки нес в себе очень сильную закваску этой маяковщины, поэтому и не скурвился до конца. Такие, как Брик, который был, конечно, первоклассным исследователем языка. Есть известная эпиграмма, приписываемая Есенину:

 
Вы думаете, здесь живёт Брик –
Исследователь языка?
Здесь живёт шпик
И следователь ЧК.
 

Но тогда между исследователями языка и следователями ЧК не было уж такого принципиального барьера. Даже товарищ Нетте «напролет болтал о Ромке Якобсоне». О Романе Якобсоне могут болтать разные люди.

У меня есть ощущение, что друзья Маяковского – это прекрасная среда. Трагическая возникла коллизия, когда ему пришлось вступить в РАПП, потому что его стратегия жизненная такова, он, раз сделав выбор, верен ему до конца. Если страна поворачивает к РАППу, и он поворачивает к РАППу. Конечно, и трагическое одиночество его в ЛЕФе было очевидно. И поведение его друзей очень трагично в это время, когда Сема Кирсанов, к которому он относился по-отечески, из которого он, в общем, человека сделал, который в Одессе рылся в его мусорной корзине в поисках черновиков, чтобы чему-нибудь поучиться на этом примере, Сема Кирсанов пишет в 1930 году, что хочет соскрести с руки все рукопожатия учителя. Ну, при всей моей любви к Семену Исааковичу Кирсанову, это все-таки не очень хорошо, это не очень по-человечески.

Но главные друзья с ним под конец примирились. И одиннадцатого апреля он все-таки звонил Асееву, но не застал дома. Думаю, что если бы застал, все повернулось бы иначе.

– Приходилось ли вам применять на практике статью Маяковского «Как делать стихи»?

– Нет, не приходилось. Потому что мне никогда не приходилось их делать. Вот этот конструктивистский принцип их свинчивания мне немного непонятен. Видите ли, все советы великого человека годятся только для него самого.

– Как вы относитесь к предположениям о сотрудничестве Маяковского с НКВД?

– Резко отрицательно. Он не сотрудничал, он дружил со многими чекистами – дружил с впоследствии расстрелянным Аграновым, Блюмкину он надписывал книгу «Товарищу Блюмочке», и Лиля неоднократно говорила, в том числе Бенедикту Сарнову, что для них для всех чекисты были святые люди. Но до сотрудничества с НКВД там было крайне далеко. Я думаю, что сотрудничал он с НКВД не больше, чем Мандельштам, вырвавший расстрельные ордера у Блюмкина. Я думаю, не больше. Знакомы-то они все были.

– От лекции до лекции сквозит ваше сложное отношение к Бродскому. Можно ли несколько слов? Мне тоже сложно.

– Да какое сложное отношение? Это был замечательный поэт с чертами гения, безусловными, но и с чертами очень опасными, которые и ему самому были очевидны. Поэт, который во многом ответственен, к сожалению, за ту генерацию самовлюбленных снобов, которые ему подражают, которые его приемами лепят себе пьедестал. Приемы очень посредственные и, по-моему, совершенно очевидные.

Точно так же, простите, и Маяковский ответственен за своих эпигонов. В его творчестве тоже много есть дурного, опасного, есть и плакатность, есть и банальность, есть и то, что Пастернак называл «буйством с мандатом на буйство». Конечно, все это есть. Но, ничего не поделаешь, гений есть гений. Гений же не пряник, не червонец. У меня эпиграфом книги о Маяковском идут слова Томаса Манна, слова, кстати, сказанные о Ницше: «… и если они не переносят своих великих людей, то пусть больше их не рождают». Что, кажется, и сбывается.

– Отдельно, без связи. Бродский и Кушнер – друзья, современники и такая разная судьба.

– Они друзья и современники, но они во многом противоположны. Я думаю, что они своеобразные реинкарнации Баратынского и Тютчева. А никакой принципиальной разницы в масштабе и никакой принципиально-личностной вражды там нет, хотя были многие шероховатости. Для меня Кушнер, автор книг «Письмо», «Приметы», «Голос», «Живая изгородь», «Холодный май» – этот Кушнер для меня ничуть не хуже Бродского. И многие стихи Кушнера, в частности, его римские вещи, для меня важнее Бродского. Может быть, потому что я смотрю с позиции немного обывательской, а Бродский грохочет с позиций всемирного одиночества, отвращения, безмерной демонической самовлюбленности, его позиция более притягательна, а наша, рискну сказать, более скромна, менее выигрышна. Но в ней есть свой трагизм.

Вот, знаете, у Кушнера были гениальные стихи:

 
Вид в Тиволи на римскую Кампанью
Был так широк и залит синевой,
Взывал к такому зренью и вниманью,
Каких не знал я раньше за собой,
Как будто к небу я пришел с повинной:
Зачем так был рассеян и уныл? –
И на минуту если не орлиный,
То римский взгляд на мир я уловил.
 
 
Нужна готовность к действию и сила,
Желанье жить и мужественный дух.
Оратор прав: волчица нас вскормила.
Стих тоже должен сдержан быть и сух.
Гори, звезда! Пари, стихотворенье!
Мани, Дунай, притягивай нас, Нил!
И повелительное наклоненье,
Впервые не смутясь, употребил.
 

По-моему, это блестяще.

– Общался ли Маяковский с Хармсом?

– К счастью, нет.

– В чем уникальность просодии Маяковского и Шершеневича?

– Про Шершеневича ничего не могу сказать, поскольку никакой уникальности просодии в нем не нахожу. Это нормальная уитменовщина, нормальная прозаизация. Шершеневич мне кажется очень слабым поэтом, простите меня, и очень противным человеком. В отличие от Мариенгофа. Вот Мариенгоф был прекрасный человек, а Шершеневича я активно не люблю. Кощунство его мне не нравится. Демоническая фигура такая. С несколько бурлюковским желанием лидировать любой ценой и организовывать литературные процессы, а все-таки это в поэте дело двадцать пятое.

Что касается просодии Маяковского, то прав совершенно был Шкловский, возводя ее к Надсону, действительно, почти всегда у Маяковского можно анапестную структуру проследить. Но просто это ораторский дольник, свобода интонации, свобода разговора, на фоне страшной зажатости личности, все время неуверенной в себе, как бы компенсирующая гипертрофированная свобода и органика речи, невероятная естественность, ее разговорность, демонстративная прямота высказывания. Потому что Маяковский-лирик как раз тяготеет, особенно в ранних текстах, к просодии традиционной.

 
Проезжие – прохожих реже.
Еще храпит Москва деляг.
Тверскую жрет,
Тверскую режет
сорокасильный «Каделяк».
 

Замечательно сказано! Но именно эта естественность речи как бы компенсирует крайнюю зажатость внутренней позиции, крайний надрыв, ее такое постоянное истекание кровью. Потому что если бы зажата была и речь поэтическая, то тут уже вообще всех святых выноси.

Просодия очень убедительная, очень многими подхваченная, очень удобная для выражения мыслей. Ужасно удобная. Когда долго читаешь Маяковского, хочется говорить им, так же, как после Гребенщикова хочется говорить Гребенщиковым. Я помню, как мы с приятелем вышли с концерта Гребенщикова и поспешили в столовую, и я ему говорю: «Если ты хочешь взять борщ, ты можешь взять этот борщ…» (смех в зале) И Маяковского хочется так же сразу же. Пойду направо – очень хорошо!

– Нужен ли в школьной программе Маяковский?

– Конечно нужен.

– Что делать?

– Что делать? У меня в школе была замечательная сцена, когдая читал им «Облако в штанах» – без всякой надежды, что они это прочтут, я решил им сам прочесть, весь урок под это отдал. И один мальчик крикнул с задней парты: «Мать моя! И это напечатали!» (смех в зале) Действует!

– Как Маяковский относился к философии Федорова насчет будущего в детях и «Философии общего дела»? А к Платонову?

– Я не думаю, что Маяковский читал «Философию общего дела». Потому что я не видел пока еще ни одного человека, который бы ее читал. Ведь «Философия общего дела» это набор довольно произвольных текстов. Основу его составляет «К людям ученым от людей неученых» – вот это главный, основополагающий текст Федорова, в котором сквозит полноценное настоящее безумие.

Что касается усвоения, перцепции какой-то Маяковским этого текста, я думаю, что он знал об этом из разговоров, как и большинство вещей, которые он знал, от Бриков, может быть, от кого-то из космистов, забредавших на огонек. Конечно, он это воспринимал на уровне слухов, я думаю. Но идея бессмертия, идея переустройства мира биологического была ему чрезвычайно близка, она сказалась и в «Летающем пролетарии».

Что касается Платонова, я думаю, если бы Маяковский его прочел, этот автор показался бы ему очень близким. Даже хотя бы по манере ставить слова. Я уверен, что если бы он прочел «Епифанские шлюзы», это была бы одна из любимых его книг.

Тут в записке есть еще вопрос об отношении Маяковского и Платонова к детям, о попытке зайти с детей – это было, да. Маяковский поздний уже думает, что надо идти к молодым, к самым молодым, поэтому и кружок Маяковского в последние годы, «Бригада Маяковского», которая делала это – всю выставку – это люди 15–16 лет. И бабушка моя 14-летняя бегала к нему на концерты. И Ростислав Терский, который был другом нашего дома, тоже 15-летний тогда, ходил к нему и с ним разговаривал. Вот в 15-летних он находил какую-то опору. Как, кстати, и Пастернак поздний. И не случайно Лиза Лавинская сейчас ведет детский художественный кружок, в который практически не попасть. Мастерская для малолетних совсем, для трехлетних. Видимо, 14-летние уже испорчены безнадежно.

– Расскажите про отношение Маяковского к Цветаевой.

– Знаете, мне проще рассказать про отношение Цветаевой к Маяковскому, поскольку оно документировано. Существует по крайней мере два документа. Есть реплика Цветаевой, когда она была переводчицей на выступлении Маяковского в Париже и потом ему написала: «Знаете чем кончилось мое приветствование Вас в «Евразии»?! Изъятием меня из «Последних новостей», единственной газеты, где меня печатали – да и то стихи 10–12 лет назад! (NB! Последние новости!) … Оцените взрывчатую силу Вашего имени и сообщите означенный эпизод Пастернаку и еще кому сочтете нужным». Маяковский экспонировал эту записку на своей выставке.

Кроме того, есть ее газетная реплика, опубликованная в газете «Евразия» в 1928 году:

«Маяковскому

28-го апреля накануне моего отъезда из России, рано утром, на совершенно пустом Кузнецком я встретила Маяковского.

– Ну-с, Маяковский, что же передать от Вас Европе?

– Что правда – здесь.

7 ноября 1928 г., поздним вечером, выйдя из Cafe Voltaire, я на вопрос:

– Что же скажете о России после чтения Маяковского?

Не задумываясь ответила:

– Что сила – там».

Очень интересное смещение акцента, она понимает, что правда не там, но сила – там.

У меня сложное отношение к их, так сказать, возможному партнерству, потому что как раз стихи Цветаевой на смерть Маяковского очень бестактны. Вот этот воображаемый диалог Есенина и Маяковского «Заложим, Сережа! – Заложим, Володя!» Дикая двусмысленность совершенно, так и представляешь, как они на том свете закладывают за воротник. Странные какие-то, неприятные стихи, неживые, в них мало живого чувства. Формула «враг ты мой родной» кажется мне несколько искусственной.

Мне кажется, что они – люди очень разного темперамента. Цветаева, хотя во многих отношениях тоже ему равна и тоже так же надчеловечна, все же обладала лучшим вкусом и подозреваю, что Цветаева была милосерднее. Есть вещи, которые Цветаева сказать не могла. Сказать: «Мы отца обольем керосином и в улицы пустим для иллюминации…» или «Стал убивать на пепельнице черепа» – это не по-цветаевски. Я думаю, что там сидела внешняя большая друг к другу тяга при глубоком внутреннем отторжении. Как поэты они, я думаю, сопоставимы. Как прозаик Цветаева выше в разы, конечно. Кроме того, она была его умней гораздо.

– Неужели семейная неустроенность не подтолкнула поэта к смерти?

– Да какого поэта к смерти может подтолкнуть семейная неустроенность? Что вы! Поэты очень живучие существа… Их критика-то не заставляет кончать с собой, а вы говорите «семейная неустроенность»…

– Сегодня в метрополитене на рекламном щите увидела слово «черночеткий». Как вы можете прокомментировать падение грамотности?

– Понимаете как… Не в грамотности проблема. Если бы это было главным… Это следствие. Следствие общего неуважения к проблеме духа как такового, к духу вообще. Это следствие общего увязания в болоте, общего сползания в XVIII век, общего отката от идей Просвещения и так далее. Если бы Маяковский очнулся сегодня, то тут только щепки бы полетели, а вы говорите «грамотность»… Маяковский сам был человек, кстати, не шибко грамотный.

– Как вы считаете, встреча с Бриками продлила или сократила жизнь Маяковского?

– Абсолютно убежден, что продлила. Думаю, что если бы не эта встреча и если бы не революция, то все шло к тому, что он осуществил бы свои суицидальные намерения гораздо раньше.

– Не кажется ли вам, что неоднократные попытки самоубийства, как минимум, еще две [думаю, еще шесть, как минимум] говорят в том числе и о давнем психологическом нездоровье?

– Конечно, говорят, конечно… А человек, по сравнению с обезьяной, тоже болен, что же говорить…

– Какими вы видите сегодняшних школьников в будущем?

– Да примерно, такими же, как сейчас. Я надеюсь на одно: всегда есть великие события, которые формируют поколения. Такие великие события у нас, безусловно, впереди. Я бы очень хотел, чтобы их не было, но у нас не остается выбора.

– Без сервильного, имманентного, энигматичного, эсхатологического, амбивалентного нарратива и так далее не получилось бы у вас книжки о Пастернаке?

– То есть имеется в виду, не могу ли я употреблять меньше умных слов. Ну, могу… Понимаете, «хорошилище грядет по гульбищу» – этого слога никто не отменял, могу, наверное. Но это и мне будет неинтересно, и вы лишний раз не выучите умное слово. Зачем же?

– Каково ваше отношение к поэме «Владимир Ильич Ленин»?

– Замечательный пример поэтической риторики. Очень интересное, странное мировоззрение. Ну, такая немножко литература инопланетян. Человеческого в ней нет ничего, но сделано очень интересно.

– Окажись он вне России, мог бы быть другим конец?

– Я думаю, что как раз это и было бы формой самоубийства, если бы он оказался вне России, это бы значило расписаться в провале собственной поэтической стратегии. А для него это было смерти равносильно.

– Маяковский и Хлебников. Прокомментируйте.

– Понимаете, если говорить о Хлебникове, то здесь как раз, по-моему, не случай сверхчеловека, а случай довольно заурядной паранойи, хотя очень творческой, очень позитивной. Мы мало знаем гениальных шизофреников, но гениальных параноиков много.

Я думаю, что Хлебников был, безусловно, гений и, безусловно, душевнобольной.

Разговоры о том, что Маяковский якобы был плагиатором, воспользовался архивом – все, что так активно распускали друзья и спутники Хлебникова, такие, как Митурич, это, по-моему, бред. Не случайно, сам Хлебников его любил.

 
А? Вова! В звезды стучится!
Друг! Дай пожму твое благородное копытце!
 

И так далее. Я думаю, что он любил его. Но как бы сказать? Маяковский очень точно говорил, что Хлебников – поэт для поэтов, и хлебниковские гениальные находки он очень хорошо абсорбировал и использовал. Я думаю, что в зале сегодня трудно найти хоть одного человека, который хоть бы один текст Хлебникова рассказал наизусть, кроме «у колодца расколоться так хотела бы вода».

Пересекаются ли идеи Маяковского с идеями Оруэлла и Замятина?

Хороший вопрос. У Оруэлла не пересекаются. Оруэлл после «Памяти Каталонии» уже в идее любого сверхчеловечества разочарован очень сильно. А вот с Замятиным пересекаются, конечно…