Читать книгу "Боль и верность. О любви к одному «Динамо» и о любви ко всему футболу в рассказах современных писателей и болельщиков"

Владимир Березин. Скамейка запасных

 
В сумерках спускающихся мглистых,
С головы до ног в густой пыли,
Мы о легендарных футболистах
Разговоры долгие вели.
 
 
Помню, как звучало на полянке:
– Есть один. Играет он давно.
С левой – он мячом ломает штанги,
С правой бить ему запрещено…
 

Константин Ваншенкин

Жарким июльским днём 195* года три усталых человека сидели на лавочке перед входом в Кунцевские бани. Внешне они напоминали братьев, потому что многое было в них одинаково – короткие причёски, у всех усы, а на простынях, заткнутых в узел на груди, синел невесть откуда взявшийся штемпель «ноги».

Плавилась кунцевская земля, да так, что хотелось снова вернуться в парную, прихватив веник.

Но времени у троицы не было.

Звала их государева служба, поэтому, чуть остыв, принялись они наматывать портянки и вбивать распаренные ноги в сапоги.

Было три голых гражданина, а стало три милиционера в белых гимнастёрках.

Щёлкнули пряжки, сели, как птицы, на три головы фуражки.

Двинулись они в своё отделение на дежурство.

Шёл на дежурство рядовой Егорушка, за ним сержант Николай Васильевич, а младший сержант Гришаня еле поспевал за ними, потому что был тороплив, портянку намотал криво, а известное дело: одна складка на портянке – лишний километр пути.

А теперь они снова говорили о футболе, что, как сменятся, сядут в электрический поезд, и увезёт он их почти к самому стадиону «Динамо».

Гришаня ездил туда с детства. Не только потому, что отец любил футбол, но ещё и оттого, что он с детства был отравлен повестью «Вратарь республики» и довоенным рассказом «Турецкие бутсы».

Друг отца каждый день гонял на «Сокол» грузовик, и брал Гришаню с отцом. Оставив грузовик у склада, они шли к конечной троллейбуса.

Троллейбус был огромный, двухэтажный, чудо Ярославского автомобильного завода. Женщины говорили, что на втором этаже им ездить нельзя, потому что мужчины будут смотреть им под юбку. Но, может, им было просто лень забираться по лестнице.

А у отца был свой резон – вся Москва двигалась на стадион из центра, а они ехали с окраины. Тоже давка, но всё же полегче.

Но троллейбус куда-то пропал, а отец умер. Стронулся в его теле осколок немецкой стали, и пошёл Гришаня в милицию. Денег в семье стало мало, а тут форма бесплатная и проезд дармовой.

Как-то приехали в Москву немцы – играть в футбол. Это, конечно, с их стороны, дело было рисковое, но кончилось всё 3:2, в нашу, а значит, и в его, Гришанину, пользу. Он вместе со всеми вопил на трибуне, потому что ему выдали билет в награду. Словил Гришаня карманника, случайно словил, новичкам везёт, и оказалось, что ценного подарка для него нет, кроме этого билета.

А, задуматься, так он – самый ценный. Люди меняли наручные часы на такой билет, он сам видел.

Когда Ильин закатил немцам третий мяч, Гришаня чуть не заплакал. Но не от радостных чувств, а от печали, потому что вспомнил отца. На этих немцев Гришаня зла не держал, он думал о другом: отец наверняка был бы с ним, отпустили бы его в отпуск из серого мрачного небытия, чтобы он беззвучно покричал с ним рядом. Смерть – дело случайное, значения на трибунах не имеет. Она – там, а тут – жизнь.

Теперь Гришаня ездил на «Динамо» вместе с сослуживцами. Иногда их везли туда организованно – в оцепление, но и у наружной стены они чувствовали удивительное излучение человеческой массы. Оно пробивало бетон, кирпич и даже в комендатуре стадиона шевелило плакаты и инструкции на стене. Много там было всего интересного, даже помимо игры.

Однажды они видели там знаменитого комментатора. Тот разговаривал с каким-то очкастым другом у входа.

Милиционеры оробели, и не стали не то что о чём-нибудь спрашивать великого человека, но и просто подходить близко к нему.

Услышали только, как он говорит другу: «Футболистам легко бегать по полю, а ты попробуй разумно прокомментировать их действия».

Очкастый оказался рядом с ними на трибунах, и Гришаня, преодолев неловкость, спросил, кто он.

– Композитор, – сказал тот просто.

Было понятно, что он издевается, не хочет отвечать. Но волновался и кричал очкастый не хуже прочих, и милиционеры простили его за фанаберию.

Но что там смотреть, им играть хотелось.

И так-то после службы они вместе гоняли мяч с токарями с непонятного оборонного завода, но у тех был свой график, а в рабоче-крестьянской милиции – свой.

Они исправно лупили по мячу, а команды – не было. Люди на поле тасовались как колода карт у цыганок, которые милиционеры каждую субботу отнимали у гадательных женщин. Милиционеры были несуеверны, да и цыганки были не в обиде – карты у них не переводились.

Как ни крути, больше трёх футболистов не находилось, а где взять восемь недостающих – непонятно.

В отделении они снова сели на лавку, как три богатыря. Над ними висели портреты товарищей, что пали на фронте или в боях мирной жизни. Да и то – солдат, может, и пришёл с войны, а для милиционера всюду война, только держись за свой наган.

Пришёл в отделение цыганский барон выручать своих женщин, потолковал с лейтенантом, да и вывел трёх тёток в цветастых юбках, пахнущих пылью и тленом.

– Ай, соколики, чую думу вашу, а ведь то, что надо, – рядом с вами, – завела одна из них свою шарманку, но на неё цыкнули все: и милиционеры, и товарки, и сам барон.

В понедельник троица пошла на стадион попинать мяч. Но токари с фрезеровщиками утомились государственной секретной работой. Не было никого.

И тут вдруг из предвечернего сумрака сгустились люди в форме.

Знаками показали, кто станет на ворота, как поделятся в поле.

Играли молча да яростно, как не было раньше.

Егорушка было решил, что это соседи из транспортной милиции, только не с их станции, а откуда подальше.

Пришельцы сделали их всухую, хоть и сначала добавили троице своих игроков.

Но что-то знакомое было Егорушке в этих лицах. Но и правду говорят, что всякий милицейский похож на другого.

Но точно. Это их портреты он каждый раз изучал на стене.

Вот Гамулин, который сгинул в сорок втором, а вот Шамшурин, который на пожаре погиб. А этот худой – Степанов И. Е., которого застрелили бандиты в сорок девятом. Егорушка не помнил имени. Всех, всех их он видел на стене в отделении. Портреты были так себе: переснятые и увеличенные карточки с личных дел, на таких все выглядят чрезмерно сурово, будто люди перед этим выпили тазик новокаина.

Но играл-то Степанов И. Е. лучше прочих. Видать, кто-то всё же мог отпустить этих людей из мутного зазеркалья, продолжив их прерванные жизни.

Было видно, что Гришаня тоже всё понял. А уж Николай Васильевич догадался первым, недаром он был целый сержант.

Трое милиционеров сели в чайной на станции. Как знамение, над ними висела картина, изображающая рака. Он был в форме футбольного судьи, в пасти у него свисток. Рак стоял на горе, иллюстрируя известную поговорку.

Под этой картиной возник у друзей сумасшедший план.

Записали они своих мёртвых в команду; даром, что ли, поднимали пыль на стадионе? Рассуждали они просто: дело тут такое, мёртвый – не значит «неживой», а футбол всякого поднимет. Егорушка, к примеру, играл как-то с воспалением лёгких.

В следующую субботу они начисто расколошматили рабочих с оборонного завода.

Прослышав про такое, фрезеровщики с токарями послали лучших, но итог был точно такой же. Вечерняя игра была яростной, хоть рабочий класс несколько пугало, что милиционеры двигаются по полю как тени и бегают молча. Но до этого никому дела не было.

Лето катилось под горку, и милицейские обидели уже рабочих с фабрики Ногина.

На скамейках вокруг стадиона стали собираться постоянные зрители.

Как-то, сидя в чайной, мудрый Николай Васильевич объяснил товарищам, отчего так хороши их молчаливые друзья на поле.

– Видишь ли, Гришаня, всё дело в том, что иногда человек хочет понравиться публике. Был такой случай в 1948 году, когда армейцы играли с «Динамо» и Кочетков закатил гол в свои ворота. Тогда многие его хвалили, дескать, не отчаялся, после этого долго лупил в нашу динамовскую штрафную, ну потом Бобров таки забил. Всё это не так, защитник играл для трибун, а не для дела, поэтому и покинул свой пост, побежал вперёд. А у Боброва вышло только потому, что наш центрфорвард ошибся. А вот наши боевые бессмертные товарищи не для трибун играют, они – ради идеи стараются. Плевать они хотели на признание: главное дело в своей жизни они – сделали, а тут находятся – для души.

Но тут вышла странная история: кто-то из милицейского начальства похвастался районной командой в спорт-обществе.

И тут же приехало начальство из Москвы – да не на электрическом поезде, а на двух «Победах».

Оказалось, что начальство прослышало про спортивные успехи и хочет забрать лучших.

Егорушка было струхнул, но все трое решили: «В несознанку уйдём. Футбол у нас дворовый, с кем играем – не знаем, да и весь сказ. Службе не мешает – и ладно». Они несколько раз повторили вслух заготовленные речи, потому что знали: сам рассказчик верит в многократно рассказанную версию события.

Но комиссии понравилось увиденное. Ничего комиссию не смутило, люди эти много повидали и понимали толк и в службе, и в футболе. Даже слухи о том, что скоро отменят само союзное министерство внутренних дел, таких людей не могли поколебать. Министерство, может, и отменят, а вот его любимое общество «Динамо» – никогда.

Главный, что был в генеральской форме, цокал языком.

– Вот этот защитник – феномен. А вратарь просто чудо. Надо брать в Москву.

Гришаня знал, что защитник – это Санька, что уж лет пять как на кладбище лежит, и на металлической пирамидке над ним орден Красной Звезды нарисован за служебные заслуги. Только тлению не подвержен, как настоящий советский человек.

Комиссия ушла довольная. А трое живых ещё долго сидели, смотрели на поле. Там было пусто.

Каждый из троих втайне надеялся, что выберут его, но нет.

Забрали в сборную как раз не несовершенных живых игроков, а их молчаливых товарищей.

К ним-то претензий не было.

И вот три милиционера снова сидели на скамейке перед баней, как на скамейке запасных.

– А что, всё правильно, – сказал Егорушка. – Закон не нарушается, значит – можно. Вон лейтенант Смирнов в Сталинграде – и об этом справка есть, а справки о том, что он на воротах стоять не может, – такой справки нет. Значит, всё правильно. Великое дело – футбол, всякого поднимет, только воля к победе должна быть.

– Ничего не правильно, – возразил Гришаня. – Так себе он голкипер. Бегает много. Вот Кацман, которого залётные на станции убили, тот – да. У него талант от бога. А из Смирнова – что? Дырка он, а не голкипер. Хоть и человек героический.

Футбол всё по местам расставляет.

Рагим Джафаров. Традиция (пьеса в двух таймах)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

МИША – жених

НИНА – невеста

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ – отец Миши

ИРИНА ИВАНОВНА – мать Миши

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ – отец Нины

ОФИЦИАНТ – официант

ТАЙМ ПЕРВЫЙ

Ресторан. Все читают меню. Официант торопит угодливым присутствием.

НИНА: Ирина Ивановна, а что вы будете пить?

ИРИНА ИВАНОВНА: Ой, Ниночка, знаете… Вино, наверное.

НИНА: Красное или белое?

ИРИНА ИВАНОВНА: Да, Ниночка, пожалуй.

НИНА: Пожалуй что?

ИРИНА ИВАНОВНА: Пожалуй, вино.

НИНА: Красное или белое?

ИРИНА ИВАНОВНА: Да, Ниночка.

МИША (шёпотом): Господи, да возьми оба! (В голос, преувеличенно бодро) Мужчины, а мы как? Беленькой?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Извините, сегодня не получится.

МИША: Бать? Поддержишь?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да я чайку…

Ирина Ивановна с подозрением косится на мужа.

МИША: Случилось что?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да нет…

МИША: На таблетках?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Чего ты пристал-то? Обязательно бухать, что ли?

МИША: Да нет…

НИНА: Па-а-ап? А ты чего не пьёшь?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да у меня чего-то желудок. То ли с дороги как-то растрясло, поезд этот…

НИНА: Я говорила: езжай Сапсаном.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Я его терпеть не могу, никакой романтики. Бездушно это всё.

НИНА: Никакой тебе курицы, никаких тебе соседей по плацкарту?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Вот-вот!

НИНА: И выпить не с кем?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: И это тоже.

НИНА: Так сейчас выпей.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да я… Желудок…

НИНА: Ты же всегда желудок тутовой водкой лечишь.

МИША (аккуратно толкает невесту под столом коленом): Да чего ты пристала к человеку?

ОФИЦИАНТ: Пьют только дамы?

МИША: Нет, мне графин грамм на триста и три рюмки. Если вдруг кто захочет – присоединится. И две бутылки вина. Белое и красное.

ОФИЦИАНТ: Прекрасно, по еде вы готовы или подойти попозже?

ИРИНА ИВАНОВНА: Ой, молодой человек, а вот что вы посоветуете?

ОФИЦИАНТ: А что вы любите?

ИРИНА ИВАНОВНА: Бродского.

ОФИЦИАНТ: Посоветую не выходить из комнаты.

ИРИНА ИВАНОВНА (наигранно смеется): Вы такой шутник!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ира, ты ещё не пила даже…

ИРИНА ИВАНОВНА: Не бухти! Я волнуюсь…

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Мне оливье.

Все за столом одновременно заказывают, уточняют, тараторят. Через минуту одновременно замолкают.

ОФИЦИАНТ (невозмутимо): Позвольте повторить заказ?

Все за столом хором: не нужно. Официант исчезает. Некоторое время все молчат.

ИРИНА ИВАНОВНА: Ниночка, напомните, пожалуйста, а кем вы работаете?

НИНА: AI-контрибутор.

ИРИНА ИВАНОВНА: Понятно.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Я тоже не понимаю, что это значит.

Некоторое время все молчат. Появляется Официант. Расставляет напитки. Исчезает. Миша наливает себе водки, жестом предлагает мужчинам. Те жестами отказываются. Хватаются за свой чай. Миша поднимает рюмку.

МИША: Ну что… Наверное, надо как-то… Да чего выдумывать, давайте за знакомство!

Все чокаются. Миша наклоняется к Нине.

МИША (шёпотом): Что происходит?

НИНА (шёпотом): А что происходит?

МИША: Мой батя с твоим не чокнулись. Даже чаем. Они и не поздоровались, кажется, когда мы всех знакомили. Руки не пожали. Надо как-то понять тихонько…

НИНА (в полный голос): Папа, что происходит?

Миша давится водкой, кашляет. Нина смотрит в упор на отца и бьёт жениха по спине.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: А что происходит?

НИНА: Мозги мне не делай. Ты не поздоровался, не чокнулся. В чём дело?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Дочка, ну давай не будем.

НИНА: Давай не будем, действительно. Только давай тогда я, а не ты буду сидеть с таким видом, будто у меня под носом говной намазано.

МИША: Нина!

ИРИНА ИВАНОВНА: Ниночка, ну что вы!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Подождите! Спокойно! Это наши дела, вас это не касается. Сидим спокойно, никого не трогаем.

МИША: Это какие такие ваши дела?

ИРИНА ИВАНОВНА: Ах ты… ты… (возмущённо раздувает ноздри и округляет глаза) Негодяй!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (себе под нос): Вообще, это я из Питера…

ИРИНА ИВАНОВНА: Я так и знала! Так и знала! (В три глотка выпивает бокал и зло ставит его на стол.)

МИША: Что знала? Мам?

Все смотрят на Ирину Ивановну. Она зло смотрит на Павла Андреевича. Тот медленно неохотно задирает рукав. На предплечье – татуировка с буквой «Д».

НИНА: И что это?

МИША: «Динамо». А вы, Кирилл Петрович?

НИНА: «Зенит», и что?

МИША (со вздохом берётся за голову): Еханый бабай…

ИРИНА ИВАНОВНА: Сколько ты мне крови с этой ерундой в молодости попил! И всё мало? Детство не доиграло?! Вот сейчас это тут при чём?! Ты не на футбол приехал!

НИНА: Подождите, по-до-жди-те! Это вы в смысле за разные команды болеете – и поэтому… Даже выпить друг с другом не можете? Не разговариваете даже! Пап, ты чего, с ума сошёл, что ли?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Дочка, тут… немножко сложнее всё…

НИНА: Сложнее чем что?! А если бы я за ЦСКА, например, болела бы? Ты бы и со мной не разговаривал?!

МИША: Не нагнетай тоже!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Если за ЦСКА, то разговаривал бы.

НИНА (указывает на Павла Андреевича): А если за этих?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Нина, вы так не рубите. Вы не понимаете…

МИША: Так объясните нам! Я вот тоже не догоняю! Бать, ну ты хотя бы! Чего у вас за вражда такая, что это важнее… Свадьбы, сына.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да кто ж вам мешает?! Хотите – женитесь, хотите – ебитесь! Чё ты насел-то на меня?!

Павел Андреевич бьёт кулаком по столу. Звенит посуда. Опрокидывается бокал, проливается вино. Из воздуха появляется Официант.

ОФИЦИАНТ: Господа! Я вынужден попросить вас чуть сбавить тон вашей беседы, чтобы она не отвлекала других гостей. Позвольте, я вытру.

Некоторое время все стыдливо молчат. Официант вытирает вино, расставляет еду. Миша молча наливает себе рюмку. Выпивает. Громко хрустит огурцом. Кирилл Петрович и Павел Андреевич с завистью смотрят.

МИША: Ну, в целом, вы, конечно, правы. Это дела ваши. Нас это не касается. Сами разберётесь…

НИНА: Ага. Точно. Вы сами разберётесь, и мы сами разберёмся. Не хотите знакомиться с будущей роднёй? Да и не надо! Всё, езжайте домой!

МИША: Нин, ну чего ты… Чего ты масла-то в огонь подливаешь?

НИНА: А, главное забыла! Сына решили назвать Витей!

МИША: Ну Нина!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: В каком смысле?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Ты беременна?!

ИРИНА ИВАНОВНА: Чьего сына?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Почему Витя?

Появляется Официант. Ставит ещё еду. Все молчат. Переглядываются. Официант исчезает.

МИША: Мы хотели вам попозже это сообщить. Но раз уж так всё… И сразу скажу: нет, женимся мы не из-за этого, так совпало. Мы любим друг друга, ну и…

ИРИНА ИВАНОВНА (истерично): Ну и счастья вам! Ну и молодцы!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Кто решил, что… Ребёнка Витей назовёте?

Кирилл Петрович хмыкает, но сдерживается от смеха. Жестом извиняется.

НИНА: А что не так с именем Витя?

Кирилл Петрович и Павел Андреевич переглядываются, но молчат.

МИША (наливая себе ещё водки): Вместе решили. Но раз уж у нас такой вечер… ну… прямолинейный. Вы, может, уже расскажете, откуда вы друг друга знаете? Ну, то есть в общих-то чертах мы поняли. А по существу?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (подвигая свою рюмку к Мише): На футболе пересекались.

ИРИНА ИВАНОВНА: Знаю я, как вы пересекались! Шрам вон видите? Над левой бровью. Вот они… вот.

МИША: Мам, это третий бокал уже.

НИНА: И что? Хочет человек выпить!

ИРИНА ИВАНОВНА: Я тебе говорила! Надо было дочку рожать.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Как будто это от меня зависело!

ИРИНА ИВАНОВНА: Почему от тебя вообще никогда ничего не зависит?! Ни футбол твой этот, ни всё остальное!

МИША: Мам, ну всё, хватит!

НИНА: Ну так? Кто-то расскажет нам всю историю?

ТАЙМ ВТОРОЙ

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да там особо нечего рассказывать. Спросите вон у динамика, почему у них ничего святого нету.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: У нас нету?! Ир, ну ты слышала, а?!

Ирина Андреевна молча смотрит на мужа с бокалом вина и скептическим лицом.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: А баннер с Яшиным напомнить?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Лучше напомни карточки…

НИНА: Напомните! Нет, подожди, Миш, ну серьёзно. Я ничего в ваших футбольных делах не понимаю. Расскажите. Дайте мне возможность проанализировать это ваше… Чем бы оно ни было.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (драматичным отработанным тоном): Да что там рассказывать. Я детали уже плохо помню. 16 ноября 2008 года…

МИША: Ну да, детали прям стёрлись, я смотрю…

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Фанаты «Зенита» пронесли на стадион и развернули баннер, на котором было написано «Сдох ваш Яшин – сдохнет “Динамо”».

Некоторое время все молчат.

НИНА: То есть… Это из-за плаката вы… как собаки друг на друга рычите?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (взрывается): А это нормально, по-вашему?!

Ирина Андреевна: Паша, ну всё, хватит, смотрят же все, ну что ты завёлся, неудобно уже перед людьми…

НИНА Мише (шёпотом): Кто такой вообще этот Яшин?

МИША (шёпотом): Господи?! Ты серьёзно?! Легендарный вратарь же!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ну вот что ты на это скажешь, а?!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да ничего. Давай…

МИША: Подождите! А в самом деле! Извините, что перебиваю, но вы ж всё равно без толку ругаться будете. Давайте попробуем обе стороны послушать? Вот представитель «Зенита». Ну, раз уж говорим, да? Мы вот с Ниной просто хотим разобраться. Мы просто слушаем и не осуждаем, всё такое…

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (подвигая рюмку Мише): А надо бы осуждать такое. Надо.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Согласен! Нет, в самом деле. Я тоже думаю, что такое надо осуждать. Хотите мою версию? Пожалуйста. Сделали это какие-то дураки малолетние. Никто из наших ультрас такое бы не одобрил. Между прочим, потом были официальные извинения. Хреновый плакат? Да. Но всех тут под одну гребёнку – нельзя. Меня, кстати, вообще на том матче не было. А теперь про осуждение. Может, про карточки расскажешь, а?

НИНА Мише (шёпотом): Ультрас?

МИША Нине (шёпотом): Хрен знает.

НИНА: А что за карточки? О чём речь?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Карточки были – после плаката с Яшиным! Это какие-то малолетки дурные делали!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: А когда я то же самое говорю, это другое, да?!

НИНА: Да что там было-то?!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Глупость там была. Я лично не знаю ни одного человека, который такое не осуждал бы. Никто из хулиганья такой ерундой не занимался бы.

Павел Андреевич быстро опрокидывает рюмку. Не морщится, не закусывает и не занюхивает.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: В двенадцатом году, заметьте, всё это было. После темы с Яшиным, в Химках играли. Наши и бомжи…

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: От мусора слышу!

ИРИНА ИВАНОВНА: Бросьте это! Вы сначала расскажите нормально, а потом подерётесь!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (примирительно поднимает руки): Играли «Динамо» и «Зенит». Ну и перед матчем какие-то дурачки решили подколоть питерских. Не знаю я, в чём тут юмор, и не разделяю его. Говорю же, малолетки дурные. Нашли бы – по башке надавали бы. А мы искали тогда, между прочим…

МИША: Да что сделали-то? Бать, ну чё ты давишь рубль по копейке?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Распечатали карточки. Ну… На хлеб. Как во время блокады. Раскидали по дороге на стадион. Часть вроде бы с моста прям на фанатьё питерское побросали.

Некоторое время все молчат, пытаясь переварить сказанное.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (жестом подзывая Официанта): Как там было? Слушаем и не осуждаем, а? Будьте добры, ещё триста.

ОФИЦИАНТ: Вино повторим?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Две бутылки же заказывали?

ИРИНА ИВАНОВНА: Я была взволнована. Ещё бутылочку будьте добры.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да куда тебе… (натыкается на взгляд жены) Ещё бутылочку, да… Будьте добры.

ОФИЦИАНТ: Принято.

НИНА: Ну… А в чём подкол карточек? Это вообще как относится к футболу?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Я понятия не имею! Говорю же! Это глупость! Ну всем здравомыслящим людям понятно же, что это просто бред!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: А вот с Яшиным это другое, да? Не глупость, не малолетки, это спланированная акция, за которую ответственность несут все?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (задумчиво разглядывая рюмку): Может, и нет.

НИНА: Ну может на этом и договоритесь? Всё порешали?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (смеясь): Это-то не проблема. Это у нас только разминка.

МИША: Я так понимаю, ещё что-то было?

Кирилл Петрович и Павел Андреевич смотрят друг на друга и одновременно грустно улыбаются.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ Кирилл Петрович и (хором): Юбилейный.

ОВЕРТАЙМ. ТАЙМ ПЕРВЫЙ

НИНА (устало вздыхает): Опять какой-то баннер или ещё какая глупость?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ну… Баннер тоже был…

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Тоже скажешь – малолетки? А? Глупость?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Я не знаю! Меня не было на том матче. Был бы, наверное, не дал бы развернуть. Это даже не глупость. Не знаю.

Кирилл Андреевич: А подстава на «Речном вокзале»?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Там был, знаю я все эти претензии, но справедливости ради – сыпались ваши как бабы.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Ты в атаке-то не офигевай!

НИНА: Так, тормозите! Что за баннер?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Что? А, ты про Юбилейный. В две тысячи десятом году во время матча кто-то развернул баннер…

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Кто-то! Кто бы это мог быть?!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да не ной ты! Кто-то из наших! Так лучше, доволен? Ну вот, кто-то из наших развернул баннер с рукой и арматурой. И надпись была.

МИША: Какая?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: «С Юбилеем, парни».

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Ну вот кем надо быть, чтобы такое сделать? А? Ну вот раз мы тут сидим за одним столом…

Появляется Официант. Ставит напитки. Все молчат. Официант исчезает. Миша наливает в три рюмки.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (задумчиво смотрит перед собой): Я не знаю. Не я это делал. Я думаю, они не совсем понимали…