Текст книги "Москва: место встречи (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moskva-mesto-vstrechi-sbornik-118089.jpg)
Автор книги: Дмитрий Глуховский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
На Вспольном переулке была, да собственно, есть и сейчас одна из самых «крутых» и «пафосных» московских школ. 20-я спецшкола, нет, не для умственно отсталых, а наоборот, для умственно одаренных детей с непростыми родителями, всегда была пределом мечтаний многих москвичей. Какими только способами не пытались пристроить туда своих чад несчастные папаши и мамаши! Когда пришло время определять меня в первый класс, родители долго думали, что делать. Прописан я был на Качалова у Були, но большую часть времени жил с мамой и папой на улице Горького, где обитали предки моего отца. (Квартиру № 68 в большом, сталинском семиэтажном доме на углу с Васильевской улицей мой дедушка авиаконструктор Павел Цыбин получил в 1946 году, как только новостройку приняли в эксплуатацию.) После долгих колебаний решили, что в 20-ю школу я не пойду. Слишком много блатных детей, а это точно повлияет на мое воспитание. Поэтому отдали меня в другую спецшколу, № 22 на Большом Кондратьевском переулке около Тишинской площади. С Качалова можно было дойти до нее и пешком, но я категорически отказывался топать в «такую даль» и с удовольствием ездил на двух троллейбусах. На улице Герцена, теперь Большой Никитской, была остановка 5-го и 8-го маршрутов. На них я доезжал до зоопарка, пересаживался на 66-й и, добравшись по Большой Грузинской до Тишинки, приходил в школу. Я обожал жить на Качалова, 16 и вот так ездить на учебу, потому что в месте пересадки был не только зоопарк, но и детский кинотеатр «Баррикады», где показывали исключительно мультфильмы! Я зависал в нем на несколько сеансов подряд, чем доводил несчастную Булю, а то и маму, до сердечных приступов. Мобильных телефонов тогда не было, и понять, куда исчез ребенок, было невозможно. Мне круто влетало, но на следующий день повторялось то же самое и родители забирали меня от Були в квартиру на Горького, чтобы исключить из пути в школу транспорт, кино, животных и прочие соблазны.
В доме на улице Горького я тоже довольно весело проводил свободное время, лихо гуляя с приятелями по двору. Одним из любимых объектов для исследования, конечно, была помойка. Году в 1977-м в наших парадных стали менять лифты: вместо очаровательно грохочущих распашными дверями кабин стали устанавливать лифты с автоматическими створками. Естественно, все детали от старых подъемников оказались на нашей помойке. Я дико гордился тем, что вытащил прямо из-под носа дворника несколько пультов управления кабиной с кнопками нужных этажей, а также умыкнул две или три красных кнопки вызова лифта. Потом это «редчайшее добро» долго валялось на дачном чердаке, пока отец, уже в девяностых, его не выкинул.
В нашем доме на улице Горького жил легендарный человек – к сожалению, сегодня ни имя, ни прозвище его почти никому уже не известны. Михаил Николаевич Румянцев. Карандаш. Да-да, тот самый знаменитый советский клоун Карандаш, при появлении которого на манеже публика в цирке сразу приходила в экстаз. Дважды в день – утром и вечером – полноватый человечек маленького роста в темных очках выходил во двор, ведя на поводках трех черных скотч-терьеров. Много лет он выступал на манеже с собакой по кличке Клякса, отчего всех своих четвероногих именовал исключительно так, по названию гадкого чернильного пятна. Детей Карандаш не то что бы не любил – он их не-на-ви-дел! Как только мы ватагой проносились мимо него и Клякс, гаденькие усики клоуна вставали дыбом, из-за темных очков выплывали безумные глазки и что есть мочи, своим фирменным фальцетом, Карандаш орал на весь двор: «Пошли вон отсюда, гаденыши!» Мы только этого и ждали! Обежав детскую площадку, снова неслись ему навстречу, вызывая у Героя Социалистического труда уже истерические приступы крика, над которым мы дружно ржали, пытаясь увернуться от клоунской клюки. Среди нас не было ни одного, кому бы Карандаш не заехал несколько раз по заднице своей палкой. Нет, бил он не сильно, но с совершенно серьезным выражением лица. Ни разу не удалось рассмотреть на его физиономии хоть тень улыбки. Видимо, профессия накладывает отпечаток.
Ещё об одной достопримечательности нашего двора на Горького, 43 (теперь 1-й Тверской-Ямской, 13) я должен упомянуть. Это большая каменная, с огромными проемами, закрытыми черными решетками и металлической сеткой, будка вентиляционной шахты метро. Естественно, в детстве она манила нас, дворовых пацанов, как, наверное, манят женщин ювелирные украшения. Мы мечтали проникнуть внутрь, спуститься вниз и посмотреть на тоннели метро. Но увы, массивная железная, видимо, бронированная дверь была сделана на советь: сколько мы ни пытались взломать замки или ломами поддеть дверцу – всё было тщетно. Правда, пользу от этой будки мы всё же извлекали. Зимой от решеток вентиляции шел теплый воздух подземелья, и в морозы мы играли около будки, не боясь замерзнуть. С тех пор я обожаю запах креозота, которым тогда для консервации дерева пропитывали шпалы. Сегодня на железных дорогах, кстати, и в метро всё больше и больше используют не деревянные, а железобетонные шпалы и этот фантастический запах детства постепенно исчезает. А жаль. С ним было очень уютно, хотя ученые утверждают, что креозот вреден для здоровья.
Было в моем детстве и еще одно весьма знаковое московское место. С дедушкой, а он любил по выходным гулять по окрестностям улицы Горького, мы иногда шли вдоль Васильевской улицы мимо Дома кино и 10-го отделения милиции на Тишинский рынок – удивительное, совершенно старомосковское место, странным образом сохранявшее своё лицо в неизменном виде аж до конца девяностых годов. Дед обожал покупать там то квашеную капусту, то картошку, то ещё чего-нибудь вкусное. По периметру рынка стояли многочисленные деревянные одноэтажные домики с названиями, которые мне мало о чем говорили: «Комиссионный», «Прием вещей на комиссию» или «Рыболов-спортсмен». Какие такие вещи принимали и на какую комиссию, я не знал. Меня манили открытые уличные ряды, где под желтыми навесами, среди овощей и фруктов, молочниц и мясников обязательно стоял странного вида мужичок. И зимой, и летом он не снимал своего замызганного ватника, в мозолистых, вечно грязных руках держал папироску, а на его прилавке были выставлены СОКРОВИЩА!!! Расписные деревянные игрушки – матрешки, птички-свистульки, круглые коробочки, копилки в виде грибов с прорезью на шляпке для монеток и предмет моей страсти – разрисованный, покрытый лаком деревянный пистолет, «стрелявший» резиновой пробкой-затычкой (чтобы эта самая резинка не улетела сразу и навсегда, она была привязана к дулу пистолета веревочкой)! Как же я хотел такую игрушку! Но на все мои просьбы дедушка отвечал отказом и тащил меня покупать грецкие орехи, сушеный инжир, мед и прочую, по моему мнению, ерунду. Году в 1977-м, когда мне уже исполнилось восемь лет, мама попросила меня сходить на Тишинку и купить килограмма два картошки. Мелких денег у нее не оказалось, и мне была вручена настоящая десятка с настоятельным требованием, чтобы я купил только картошку, а сдачу, всю до копеечки, принес домой. Как я добежал до рынка – уже не помню. Сейчас мне кажется, что я там оказался через минуту после выхода со двора. Как только я увидел за прилавком знакомого мужичонку с папироской и расписными игрушками – я мгновенно забыл и о картошке, и о том, что должен принести матери сдачу. Не долго думая, на всю красную бумажку с портретом Ленина я накупил этих деревянных сокровищ. В общем, когда я предстал дома со всей этой рыночной добычей в руках, без денег, но с сияющей физиономией, мать мне всыпала по полной программе, но что самое страшное и унизительное – взяв за руку, потащила обратно на Тишинку. Я рыдал на всю Васильевскую улицу! Умолял вернуться домой, просил о пощаде, рассказывал, что именно о таких игрушках мечтал всю свою жизнь и она, жизнь моя, закончится в ту же секунду, когда мама лишит меня этих сокровищ. Не помогло ничто. Мать была непреклонна. Подойдя быстрой и уверенной походкой к замызганному мужчинке за прилавком, мама вывалила ему все мое богатство, немедленно потребовала вернуть деньги и пригрозила сдать его в 10-е отделение, если он не подчинится ее требованиям. К моему удивлению, мужик и глазом не моргнул. Забрал все игрушки и выдал матери 10 рублей. Видимо, это был не первый и не второй подобный случай. Конечно, мамуля была права, но я еще долго с грустью вспоминал те вещицы, особенно пестик с пулей-резинкой, хозяином которых я побыл так недолго.
После московской Олимпиады-80, в самом конце осени 1980-го, мы переехали. Две наши трехкомнатные квартиры на Горького и Качалова родители поменяли на большую пятикомнатную между «Динамо» и Савеловским вокзалом и однокомнатную для Були в Беляеве. Меня забрали из 22-й спецшколы и перевели в школу обычную, где меня поражала классная руководительница, «оштукатуривавшая» свое лицо так густо и ярко, а духами поливавшаяся так обильно, что, похоже, тратила на косметику и парфюм не только всю свою зарплату, но и деньги мужа.
Когда мы переехали, мне было почти двенадцать. Вот именно в тот момент и кончилось мое московское детство. Район, где мы поселились, я так и не полюбил, новую дурацкую школу вскоре стал прогуливать, а Москвы, которая мне так дорога, – с ее маленькими домиками и милыми двориками, с ее бабульками, сидящими на скамеечках у парадных, с неповторимым шармом и еле уловимым, но присущим только ей запахом, с ее рогатыми троллейбусами, тихо плывущими по Бульварному кольцу, – скоро вообще не стало. Мне действительно очень жаль, что больше не существует тот город моего детства. Нет, многие дома так и стоят, как стояли, на своих местах, есть и улицы, и такая же толчея в метро, на вокзалах, но я хожу по родной Москве, и не покидает меня ощущение того, что у города вынули душу. К моему великому сожалению, многие мои друзья и знакомые, москвичи кореннее некуда, уехали. Кто-то живет на даче, кто-то эмигрировал за границу, немало тех, кто перебрался в Петербург. Удивительно: два абсолютно разных города, две совершенно не похожие друг на друга столицы России, – но сегодня в Петербурге осталось гораздо больше московского, чем в самой Москве. Я много лет живу на оба города и, может быть, как никто другой это чувствую. Чувствую, как я стал стремиться в северную столицу, чтобы скорее ощутить себя среди людей, которые так похожи на тех, кто окружал меня в московском детстве, у которых те самые интересы, какие были у многих наших друзей и знакомых в той, старой Москве.
В семидесятых годах был снят чудесный художественный фильм «Отроки во Вселенной» (режиссер Ричард Викторов), где на одной из планет созвездия Кассиопеи власть захватили роботы-вершители и всех не согласных с их деяниями при помощи роботов-исполнителей подвергали процессу «осчастливливания». Сегодняшняя Москва мне напоминает именно этот сюжет – мой город пытаются принудительно «осчастливить». Только вот останется ли после этого хоть что-то от моей Москвы? Ответа на этот вопрос, похоже, никто не знает.
Алексей Козлов
Под боком у Кремля
То, о чем я расскажу здесь, произошло на пустыре, который некоторое время существовал прямо рядом с Красной площадью. Можно сказать – под боком у Кремля. При всем своем рационализме в молодые годы меня постоянно тянуло на какие-то отчаянные поступки, подчас связанные с риском для жизни. Единственным объяснением этого может быть только одно – мое пижонство, идущее от желания доказать жлобам, что я со своим знанием джаза, любовью к авангарду, обэриутам и прочему и здесь лучше них. Это, конечно, было проявлением гордыни, которая осуждается всеми духовными учениями. Я осознал это гораздо позднее, но пока с удовольствием рисковал. Изображал из себя альпиниста, взбираясь в Крыму на отвесные скалы безо всякой страховки, купаясь в шестибалльный шторм в Хосте, на виду у всей толпы, стоявшей на набережной. Умом я понимал, что делаю страшную глупость, но совладать с собой не мог. Пижонство было главнее.
Году в 1958-м, будучи студентом Московского архитектурного института, я в очередной раз влип в опасное приключение, которое могло закончиться неизвестно чем. Кстати, одна моя приятельница тех лет с чувством нескрываемой зависти прозвала меня везунчиком, во что я даже склонен был поверить. Правда, в дальнейшем, когда со мной начали случаться очень неприятные и неожиданные вещи, которые можно было объяснить лишь типичным невезением, я от этого прозвища мысленно отказался. Но в том эпизоде, который я хочу вспомнить, мне явно повезло. В нашем институте историю архитектуры преподавал замечательный профессор, уникальный знаток всего, что было связано с какими-то редкими случаями из дореволюционной жизни, с архитектурными памятниками Москвы, Санкт-Петербурга, Киева и других крупных городов Российской империи. Я убедился в этом, проведя месяц в Ленинграде, вместе со своим курсом, на так называемой ознакомительной практике, где он рассказывал нам не только о том, кто и когда построил тот или иной дом или собор. Самым интересным в его рассказах были уникальные сведения о том, что происходило с обитателями тех или иных дворцов и особняков, с представителями высшего света. Это были типичные сплетни, о которых нигде невозможно было прочесть тогда. Откуда он все это знал – остается для меня загадкой. На обычных лекциях в стенах института он тоже сообщал нам редчайшие сведения, далеко выходившие за рамки учебного курса. Студенты любили его, что было редкостью по отношению к «препам». Его фамилия была Акимов.
В теплые солнечные дни он иногда проводил занятия на натуре, выводя весь курс на улицы Москвы и рассказывая нам о памятниках столичной архитектуры. И вот однажды вместо лекции он решил показать нам уникальный четырехэтажный жилой дом, единственный в России, построенный в итальянском стиле без единой лестницы. Дом этот имел в плане форму буквы «О», а по внутренним его стенам проходил винтообразный пандус, позволявший перемещаться всё выше и выше с этажа на этаж. Сооружение, прямо скажем, нелепое, но тем и интересное. Сохранился этот уникальный дом на огромной территории, огороженной деревянным забором и располагавшейся прямо рядом с Красной площадью. Там находилась стройплощадка очередной сталинской высотки. К моменту смерти Сталина в Москве уже существовали несколько высотных зданий. Это МГУ, дом на площади Восстания, на Котельнической набережной и гостиница «Ленинградская» у трех вокзалов. Эти дома составляли особый замысел Сталина, где последний из их ряда, судя по проекту, который я видел, должен был начисто подавить образ Кремля своими размерами. К моменту смерти Сталина в 1953 году уже была проделана огромная работа по закладке нулевого цикла здания. Был вырыт котлован, в котором должны размещаться фундамент и несколько подземных этажей. Практически уже было возведено гигантское подземное сооружение.
Со смертью Сталина строительство было заморожено, и лишь гораздо позднее, в шестидесятые годы, было принято решение возвести на готовом фундаменте здание гостиницы «Россия». А пока, в конце пятидесятых, на этом месте был заброшенный пустырь со следами подземных сооружений, затопленных водой. Но на этой огороженной территории чудом сохранился тот самый памятник итальянской архитектуры, который и захотел показать нам Акимов, зная, что вскоре его снесут. Ему была известна лазейка в деревянном заборе, через которую все мы пробрались в это не очень-то охраняемое место. Зрелище было не из самых приятных. Типичная мерзость запустения. Всё заросло бурьяном, повсюду валялся строительный мусор, из-под земли торчала ржавая арматура предполагаемых железобетонных фрагментов здания. Местами можно было лицезреть вход в отдельные участки гигантского фундамента, в глубине затопленного водой. Проведя нас мимо всего этого ландшафта, напоминавшего кадры из военных фильмов, а местами соперничавшего с иллюстрациями Доре к «Аду» Данте Алигьери, Акимов показал то, ради чего мы сюда пришли. В дальнем углу гигантской стройплощадки приютился дом из красного кирпича, ничем не приметный снаружи, но действительно необычный, если смотреть из его внутреннего дворика. Чтобы ознакомить нас с его конструкцией, Акимов предложил подняться по пандусу на один из верхних этажей, предупредив, чтобы мы держались ближе к стене, поскольку пандус может и обвалиться. И вот когда мы пошли по нему, то из квартир, располагавшихся на этажах, вдруг начали выползать какие-то странные люди, напомнившие мне персонажей из пьесы Горького «На дне». Сейчас мы свыклись с новым типом людей, называемых бомжами, а в советские времена такого понятия и быть не могло. Если и существовали люди «без определенного места жительства», то это тщательно скрывалось, поскольку в стране победившего социализма бездомных теоретически не должно быть, по определению.
Оказывается, в этом заброшенном доме, где давно были отключены все виды коммуникаций, то есть не было ни воды, ни электричества, не функционировали уборные, не было стекол, нашли себе пристанище самые разные личности. Это были бездомные, убогие и больные люди. Но среди них я заметил и явных уголовников, с характерным выражением глаз, с пронзительным, хитрым взглядом, знакомым мне со времен дворового детства.
Когда мы всей толпой поскорее спустились во внутренний двор, многие из этих обитателей вышли к нам пообщаться, попросить еды, воды или закурить. Они вели себя явно недоброжелательно, но к агрессивным действиям не переходили, поскольку нас было много. Я помню, насколько поразил меня этот контраст: рядом с Кремлем, в центре столицы существует такое, во что никто и не поверит, если рассказать.
И вот когда мне понадобилось охмурить очередную девушку, я не придумал ничего лучше, как провести ее на ту самую стройплощадку. Должен признаться, что в тот период холостяцкой студенческой жизни основным типом девушек, которыми я интересовался, были молоденькие, наивные студентки младших курсов московских институтов, из интеллигентных семей. Чаще всего это были девственницы, но в мои планы и не входил никакой секс. Более того, я боялся доводить свои отношения с ними до близких, поскольку у меня уже был печальный опыт с лишением невинности одной знакомой, после чего она так влюбилась в меня, что я вынужден был избегать проявления ее обожания и преданности на всю оставшуюся жизнь. Единственным выходом из созданного мною же положения было жениться на ней. А это представлялось абсолютно невозможным в том возрасте. Для удовлетворения физиологических потребностей существовали более независимые, опытные и ни на что не претендующие чувихи из прежнего бродвейского круга проверенных кадров. Чаще всего они были несколько старше меня.
В случае с юными студентками я преследовал иные цели. Мне хотелось завладеть девичьим вниманием, войти в полное доверие, влюбить в себя. Это были своего рода психологические эксперименты, в какой-то степени недобросовестные, поскольку я уже знал, чем это все закончится, а они и не предполагали. Мне очень нравилось часами ходить с какой-нибудь девушкой вдоль Бульварного кольца и рассказывать всё, что я знал о джазе, о художниках-абстракционистах, о модных западных писателях и поэтах. Надо сказать, что во время ранней хрущевской «оттепели» мало кто имел возможность получать информацию обо всем модном и зарубежном. Поэтому мои познания поражали воображение любой любознательной девицы. А если я понимал, что все это ей неинтересно, я тут же сам терял к ней интерес.
Но в данном случае мне только еще предстояло завоевать внимание одной из девиц, поразив ее воображение чем-то необычным. И я уже знал чем. Буквально вскоре после той лекции с посещением заброшенной стройплощадки я задумал при очередном свидании провести ее туда через известный мне проход в ограде. Когда мы встретились солнечным весенним днем в центре Москвы, я спросил, не хотелось бы ей испытать острые чувства, попав в рискованную ситуацию. Она с некоторым недоверием отнеслась к моему вопросу, поскольку тогда отыскать в Москве опасное место, особенно днем, да еще в самом центре, было довольно сложно. Но, как я понял, против этого она ничего не имела. И вот мы пошли мимо Ильинских ворот, вниз к площади Ногина (ныне Китай-город), к забору, который располагался вдоль левой стороны всей улицы Степана Разина (ныне Варварка), вплоть до самой Красной площади. Когда мы подошли к тому месту в заборе, где, отодвинув одну из досок, можно было пройти на территорию пустыря, я еще раз переспросил девушку, не боится ли она. И предупредил ее, что после того, как мы туда попадем, с нами может случиться что угодно, поскольку никаких милиционеров там не бывает. Она несколько заколебалась, но, как и любая комсомолка, воспитанная на лучших образцах советской юношеской литературы типа «Молодой гвардии», все-таки согласилась. Совершая этот, в общем-то, идиотский поступок, я прекрасно понимал, что иду на определенный риск, подвергая к тому же реальной опасности свою наивную знакомую. Отодвинув доску, мы попали в этот затерянный мир. У меня не было никакого желания далеко отходить от забора, чтобы в случае чего успеть вернуться обратно, в безопасный мир. Тем не менее я обязан был показать своей спутнице хоть что-либо впечатляющее. А для этого необходимо было углубиться в эту территорию хоть на некоторое расстояние. Я постоянно оглядывался по сторонам в надежде, что никто из мрачных обитателей этого места нас не заметит и не причинит нам зла. Моя тревога передалась девушке. Быстро осмотрев «красоты» брошенной стройки, мы с облегчением покинули это инфернальное место. Главное, я почувствовал, что моя знакомая оценила необычность приключения, поняв, что я ее не обманул. Уж больно ярким был контраст между беспечным настроением людей, гулявших по залитым солнцем улицам Москвы сразу за забором, и мраком, существующим прямо за этой оградой. Я думаю, что чувство страха, которое испытал я там, передалось и ей. А это и было главной моей целью. Мне повезло, что в тот момент нам никто не встретился. А то могли бы возникнуть непредсказуемые последствия. Позднее, когда уже началось строительство гостиницы «Россия», я узнал, что в процессе осушения подземных помещений там были найдены полуразложившиеся трупы. Некоторое время я даже гордился рискованным перформансом, проведенным мною. Правда, позднее я пересмотрел свое отношение к этому поступку, как, впрочем, и многое в своей прошлой жизни.
Что касается профессора Акимова, то сравнительно недавно, когда Эдвард Радзинский выпустил свою книгу о судьбе последнего русского царя Николая Второго, я узнал, что в число тех, кто имел отношение к расстрелу царской семьи в 1918 году в подвале дома купца Ипатьева в городе Екатеринбурге, входил и наш преподаватель по истории архитектуры. У меня до сих пор никак не вяжется его образ интеллигентного, тонкого и высокообразованного человека с тем, кто мог участвовать в той кровавой расправе. Вот такие неожиданные повороты могут встречаться в истории государства Российского.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?