Читать книгу "Адмирал Империи – 64"

Адмирал Империи – 64

Глава 1

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 19 августа 2215 года.

Первая очередь Пятой линейной дивизии прошла мимо «Баязида» и легла широким веером по нашему строю.

– Восемь росчерков, – Забелин у пульта связи. – Дистанция – сорок две тысячи. Цель – «Полтава», «Севастополь», «Афина». «Барбарос Хайреддин» придержал главный калибр.

«Барбарос» придержал – значит, считал. Рейс сам не торопился по нам работать: видимо, не до конца понимал, как обходить флагман. Канониры его дивизии стреляли по периметру – обтекая «Баязид», как обтекают полынью на льду.

Я смотрел на проекцию и считал вместе с ним. Геометрия была проста: вокруг султанского линкора, на семь-восемь градусов в обе стороны, тянулась тонкая дуга, в которую ни один заряд не вошёл.

Палуба вздрогнула – сильно, по-крупному. Один из росчерков скользнул по кормовой секции «Баязида» сверх той дуги, прошёл по касательной и сорвал внешний слой обшивки в трёх отсеках. Лампы мостика мигнули и зажглись в полнакала. На пульте Забелина тонко запищала жёлтая отметка.

Бозкурт остался сидеть. Только белая борода дрогнула, и широкая ладонь чуть сжалась на колене.

– Канонир дрогнул рукой, – произнёс он негромко. – К вечеру ему «висеть на рее».

– Если будет этот вечер, адмирал-паша.

– У него – будет. У нас – вопрос.

В эфире было слышно, как Рейс кричит на дальней частоте – короткими, рублеными словами на турецком, и я не нуждался в переводе. Случайное попадание подтвердило Бозкурта перед всем флотом точнее любых слов: огонь возле флагмана – самоубийство. Каждый ствол Пятой дивизии, нажав спуск, рисковал повторить.

– Аристарх Петрович, – я перешёл на закрытый канал «Афины». – Передаю всем командирам. Сместиться к «Баязиду» вплотную. Дистанция от обшивки – пятьсот метров. Жмёмся бортами. Линкор – наша переборка.

– Принято, – Жила без интонации, как всегда в первые минуты огня. – Часть маневровых потеряли. Иду на двух оставшихся.

– Достаточно.

Хромцова повернула голову. На лице – то выражение, которое у Агриппины Ивановны означало: «Я думала о том же, но раз ты сказал первым».

– Сама хотела отдать, – буркнула она.

– Извините, вице-адмирал, что опередил.

– Не умничай, Васильков.

– Привычка.

– Капитан Забелин, – она уже отвернулась к своему пульту, – продублируйте по дивизии. И «Полтаве» – встать заслоном между нами и Пятой. Пегов справится – он такие команды любит.

«Полтава» отозвалась первой. Хриплый, но воодушевлённый голос Арсения Павловича раздался в общем эфире:

– Подтягиваюсь. Если кто-нибудь думает, что мне нравится прятаться за чужим линкором, – он ошибается. Мне это сейчас не нравится больше всего на свете.

– Спасибо за честность, Арсений Павлович, – отозвалась Хромцова, и в её голосе мелькнула короткая, плотно сжатая теплота – та, которую Пегов умел вытащить у неё одной фразой.

Маркеры на проекции двинулись. «Афина» прижалась к корме «Султана Баязида» с правого борта – медленно, с подмятым ходом. «Паллада» Хромцовой с левого подошла так близко, что стыковочные узлы практически смыкались, и обшивка её делилась с захваченным флагманом одним и тем же контуром поля. Между нами и Пятой дивизией османов встала «Полтава». Справа развернулись «Севастополь» Бирюкова и «Князь Таврический» Волкова. «2525-й» Пападакиса задвинул свою тушу за корму, прикрываясь остальными. «Рафаил» Сомова с «Рафаилом-2» Орлова – на флангах. «Гангут» и «Норд Адлер» на тросах подтягивались последними, и каждая секунда их хода была секундой, которую кто-нибудь мог не успеть.

Сжатый кулак из побитого металла – вот что мы из себя сейчас представляли. Кулак, прижатый к чужому линкору в надежде, что обладатель этого линкора по-прежнему дорог Селиму Седьмому больше, чем четыре провинции, обещанные Граусом.

«Полтава» прокашлялась стволами в эфире – Пегов проверял батареи поочерёдно, и каждое срабатывание пускало по общей частоте короткий хрип индикатора. Пегов любил, чтобы орудия знали: их слышат. Я знал, что Арсений Павлович при этом не торопится – он работал так, как работает машинист, отправляющий ночной поезд: спокойно, без оглядки на пассажиров, потому что пассажиры всё равно ничего не понимают.

Пятая дивизия адмирала Керема Рейса дала вторую очередь.

Ну, почти дала.

Из двенадцати вымпелов открыли огонь четверо. Из четверых попали мимо – все. Один заряд ушёл вверх с таким перелётом, что канонир, по всей видимости, нажал спуск с закрытыми глазами. Другой обозначил направление и погас в пустоте. Стрелять стало некуда: куда бы ни тянулся ствол, в траектории оказывался султанский флагман. Прижавшись к «Баязиду», мы превратили любую попытку огня по нам в попытку огня по нему.

Удары со стороны Пятой дивизии затихли.

Не сразу – несколько одиночных выстрелов с дальних крейсеров ещё прошли по периметру, и один даже задел внешний транслятор «Паллады», заставив поле дать яркую вспышку и осесть на пять процентов. Но после этого – ничего. Стволы на маркерах не убирались. Они просто не работали.

– Заградительный огонь, – приказал я.

Зотов с «Афины» подтвердил первым. Артиллерист «Полтавы» – следом. «2525-й», «Севастополь», «Князь Таврический» – синхронным эхом. Восемь стволов среднего калибра, которые ещё могли работать, послали плазму по кораблям Рейса. Веер пошёл широкий, рассеянный, без концентрации. Часть зарядов всё-таки нашла цели – на ближнем крейсере Пятой дивизии полыхнул бортовой контур, и Забелин обозначил его жёлтым.

В ответ – тишина.

Не та тишина, которая бывает между залпами. И не та, в которой слышен заказ нового удара. Совсем другая – тишина растерянности, в которой капуданы ждут от командующего слов, а командующий ждёт от своих капуданов решения, которое снимет с него ответственность за то, что случится с любым из них, нажавшим спуск.

Бозкурт повернул голову. Медленно. И посмотрел на меня – без иронии, без злорадства, с выражением мастера, отметившего у подмастерья верно отточенный приём.

– Поздравляю, контр-адмирал. Ваша тактика работает.

– Я заметил, адмирал-паша.

– Но, насколько вас хватит, – невесело усмехнулся старик.

– А, куда деваться, – также усмехнулся я в ответ.

Хромцова коротко глянула в нашу сторону. Ничего не сказала.

Эфир молчал. Молчал так, что молчание становилось ощутимым предметом – плотным, давящим, заполняющим мостик плотнее любых криков. На «Баязиде» аварийные лампы остыли до жёлтого, медового, и от этого казалось, что мы стоим внутри застывшей капли. Сквозь обшивку – снизу, со стороны нижних ярусов, где морпехи Ермолова час назад прорезали себе вход, – глухо тянуло гарью, и это был запах не нашего и не их корабля, а просто горящего металла, у которого нет национальности. Восемь наших оставшихся рабочими стволов отрабатывали по координатам Пятой дивизии без всякой надежды на то, что эта работа что-то изменит, – но не для того, чтобы что-то изменить. А для того, чтобы каждый османский капитан слышал: русские стреляют. А вы – нет.

Забелин снял наушник, протёр глаз тыльной стороной перчатки, надел обратно.

– Перехват, – доложил он. – Шифрованный союзный канал Южного космофлота. Идёт переговор «Барбарос Хайреддина» с «Османие» и «Решадие».

– Слушаем, – сказала Хромцова. – Всё, что разберём.

Забелин повернул ручку усиления.

Послышался голос Рейса. Контролируемый – на грани контроля. Турецкий, с вкраплениями шифрованных кодовых слов.

– «Шестой дивизии, командующему-паше Гелену. Восьмой дивизии, командующему-паше Сахи-Давуду. Огонь – общий, с двух флангов. Дистанция – текущая. Координаты – заданы».

Тишина.

– «Гелен. Подтвердите получение».

Тишина.

– «Сахи-Давуд. Подтвердите получение».

Тишина.

Я смотрел на проекцию. Маркеры Шестой и Восьмой стояли там же, где стояли двадцать минут назад – в двух разных секторах, на ста двадцати тысячах километров от нас. Стволы развёрнуты. Они не двигались и не наступали.

– «Адмирал Гелен. Я слышу, что вы слышите. Открывайте огонь».

Долгая пауза. Потом – голос Гелена. Низкий, грузный, с интонацией человека, у которого слова обходятся дорого:

– «Слишком большая дистанция. Угол атаки невозможен без риска для флагмана космофлота. Жду перестроения противника».

– «Проклятье! Перестроения не будет, Гелен. Они прижались. Огонь – поверх».

– «Поверх в моём секторе – это сквозь «Баязид». Я не открою огонь по командующему».

– «Я сейчас командующий! Адмирал, я отдал прямой приказ».

– «Командующий? Слушай, Керем, я слышал прямой приказ командующего час назад. Он говорил голосом адмирала-паши Бозкурта и звучал иначе. – Пауза, в которой слышно, как Гелен перевёл дыхание. – Я выполнил тот приказ. Этот выполнить не могу. Решение каждый из нас примет и ответит перед султаном – каждый сам».

Рейс ответил не сразу. Когда ответил, голос его был на полтона выше прежнего:

– «Сахи-Давуд».

– «Я согласен с адмиралом Геленом, – голос Сахи-Давуда, торопливый, с горячими нотами, не вязавшимися с осторожным содержанием реплики. – Открыть огонь без риска для флагмана флота не могу. Если мы по нему ударим – лишимся голов».

Эфир щёлкнул. Раздражённый Рейс просто отключил канал.

Бозкурт прикрыл глаза. На мгновение – не дольше – лицо его перестало быть лицом командующего и стало лицом человека, который уже видит, что будет, и не имеет права отвернуться.

– Сахи-Давуд горяч, но не дурак, – произнёс он. – Гелен – старая лиса. Они согласились с Граусом, потому что Граус говорил логично. Теперь вспоминают, что у султана память тоже хорошая. – Помолчал. – Они не двинутся, пока Рейс сам не покажет пример. Если покажет.

Хромцова стояла рядом со мной, у кромки тактического стола. Чужой свет лежал на её лице косыми мазками, и в этих мазках я разглядел то, чего раньше не видел: усталость. Не ту, которую снимает сон. Ту, с которой засыпают и просыпаются одинаковыми.

– Александр Иванович, – произнесла она негромко, не глядя на меня. – Спасибо тебе.

– За что?

– За то, что прижались к «Султану Баязиду». Я бы додумалась через минуту. Минуты у нас не было.

– Это вы его захватили, Агриппина Ивановна. С моей стороны – это только тактический ход, чтобы продлить нам жизни.

– Согласна. Рано радоваться.

Она усмехнулась – коротко, в одну сторону рта, и в этой кривой усмешке было больше тепла, чем в десяти благодарностях. Потом отвернулась к пульту. Сжала и разжала эфес сабли – машинальное движение, которое у неё означало: внимание собрано, разговор окончен.

Ермолов у переборки переложил ШАВС-12 на другое плечо. Не сводил глаз с Бозкурта – не охранял, обозначал. Когда я повернулся к нему, капитан коротко кивнул:

– Господин контр-адмирал. Если дойдёт до абордажа – у меня на ногах всего сорок шесть бойцов. Не считая раненых, которые ещё на ходу, но в строй я их не верну.

– Принято, капитан. Если что, до абордажа сегодня обязательно дойдёт. Готовь рукава с обоих бортов – оттуда, и оттуда. С Пятой не успеют – Бозкурт первым на их взлом отзовётся, а с Шестой если придут, у нас будет полминуты на разворот.

– Понял.

Один кивок, одна реплика, и капитан снова стал частью переборки.

В эфире Пятой дивизии – по-прежнему ничего. Восемь наших орудий продолжали отрабатывать по позициям Рейса, и каждое попадание ложилось в копилку того, что капитаны Пятой видели и не могли отомстить. Маркер ближнего к нам крейсера получил вторую жёлтую отметку. На «Барбарос Хайреддине» все орудия были активны – и все молчали, как молчат двенадцать стволов, у которых нет цели в пределах дозволенного.

Где-то на проекции, за периметром охранения Шестой дивизии, медленно полз маркер «Агамемнона». Линкор Грауса не подходил ближе – стоял в отдалении, как зритель, выбравший хорошее место. Я посмотрел на эту отметку и подумал, что в любой другой день потратил бы на неё одну секунду ярости. Сейчас – не тратил. Птолемей сделал своё чёрное дело и теперь просто наблюдал, как оно вызревает; ярость к нему я отложил на потом, как откладывают долг, который всё равно отдашь, и от этого никуда.

Он, впрочем, и сейчас действовал. Не у пультов – он у пультов и не работал никогда. Птолемей действовал в чужой голове. На «Барбарос Хайреддине» прямо сейчас, я подозревал, не было ни его, ни его посланника – был только канал, оставленный открытым «на всякий случай», и сознание Рейса, в котором этот канал занимал место, обычно отведённое совести. Каждая минута тишины в эфире давила на Рейса не только военным позором, но и обещанием, не подкреплённым ничем, кроме голоса первого министра. А голос – у Птолемея убедительный, об этом я мог говорить со знанием дела: меня самого он уговаривал в своё время, и не один раз. Я понимал это лучше многих…

Ясин Бозкурт, не открывая глаз, проговорил:

– Контр-адмирал. Не позднее чем через две минуты Рейс отдаст приказ. Не Гелену и Сахи-Давуду – с ними у него разногласия, и он это уже понял. А своей дивизии. На сближение.

– На какую дистанцию, адмирал-паша?

– На ближнюю. Для таранной атаки.

– Логично.

– Это не логика, а отчаяние. Логика была у Гелена, когда он промолчал второй раз. – Старик открыл глаза и впервые за этот час посмотрел на меня прямо. – Рейс это понял. Поэтому пойдёт сам.

Я перевёл взгляд на маркер «Барбарос Хайреддина». Ничего ещё не происходило – стволы молчали, дивизия стояла. Но я уже видел то, что Бозкурт увидел минуту назад: едва заметное смещение центра массы ордера. На сотню километров вперёд. Ещё на сотню. Капитаны кораблей ещё не получали приказа – но они уже его ждали, и от этого ожидания у дивизии менялась походка, как меняется она у человека, идущего к двери, за которой неприятный разговор. Дивизия дышала перед прыжком.

– Агриппина Ивановна, – сказал я. – Готовность к ближнему бою. Рейс пойдёт сам, без двух других дивизий.

Хромцова не оборачивалась. Только кивнула – коротко, машинально.

– Поняла. Забелин – приготовить гиперракеты. Если они у нас ещё остались...

– Пара-тройка имеются...

Ясин Бозкурт смотрел на маркер «Барбарос Хайреддина», который ещё не двинулся, но уже не стоял неподвижно. Старик сидел прямо, спина не касалась спинки, и в этой позе было больше, чем военная выправка: было нежелание смягчать момент собственным удобством. Я подумал, что Ясину-паше сейчас тяжелее, чем нам – он смотрит, как его ученик готовит приказ против него самого, а это другая боль. И у меня хватило ума об этом ему не говорить.

– Адмирал-паша, – произнёс я тихо. – Канал прервать?

– Нет, пожалуйста. – Бозкурт не оборачиваясь. – Я хочу услышать, как он это произнесёт.

Хромцова коротко глянула на меня. Я ответил таким же коротким взглядом: не перебиваем.

Канал перехвата ожил снова.

Голос Рейса. Уже не контролируемый. Контроль остался – но сквозь него прорезалось то, что командующий обычно прячет за зубами: ярость, в которой страх и стыд смешались до неразличимости, и я понял, что Бозкурт был прав не только в дистанции, но и в природе решения.

– «Барбарос» – всем кораблям 5-ой «линейной» дивизии. Командующий – капитанам.

Пауза. Я услышал, как Ясин Бозкурт выдохнул – медленно, через стиснутые зубы.

– Дальний бой результата не дал. Дивизии – сближение до десяти тысяч километров. Огонь – без оглядки на флагман. «Султан Баязид» – отметить как захваченный объект противника. Адмирал-паша Бозкурт по решению совета командиров более не находится под защитой.

Короткая пауза.

– В атаку!

Глава 2

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» – сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 19 августа 2215 года.

Полторы дюжины вымпелов Пятой линейной устремились прямо на нас, и их темп с каждой секундой нарастал.

– Двадцать пять тысяч, – доложил Забелин из-за пульта связи. – Дистанция сокращается. Ход – четыре с половиной.

«Клин» шёл как по уставу османской военной академии – без отклонений и без своеволия. На острие – «Барбарос Хайреддин», на крыльях – два линкора, за ними крейсера, замыкающими – лёгкие галеры. Никакой импровизации, никакой особой хитрости: Рейсу сейчас они не были нужны.

– Передайте по эскадре: огонь на поражение, – приказала вице-адмирал Хромцова. – Цели – крейсера прикрытия флангов. Отсекаем сопровождение от флагмана.

Те самые восемнадцать оставшихся наших стволов, ещё способных работать, отозвались общим залпом. На ближнем крейсере Пятой полыхнул бортовой контур, и у форштевня обозначилось чёрное пятно. Забелин коротко ткнул в проекцию пальцем и обвёл цель жёлтым. Достали.

Османы тут же открыли огонь в ответ. Главный калибр «Барбарос Хайреддина» и двух линкоров был направлен на «Полтаву», заряды прошли через крайнюю секцию контура «Афины» и рядом стоящего «Севастополя». На «Полтаве» полыхнуло. Пегов выпалил в эфир двумя короткими словами, обозначавшими у него удовольствие, гнев и ускоренный пульс одновременно. Следом в наушнике отозвался кавторанг Жила:

– Александр Иванович. Бортовой поле слева обнулёно. Средняя палуба – два пробития.

– Вижу, Аристарх Петрович.

Спросить про потери я себе не позволил. Это значило бы остановить старпома хотя бы на пять секунд, а пять секунд – это... заход османской галеры.

А эти самые галеры уже выходили на охоту.

Лёгкие быстрые корабли с длинными острыми форштевнями, заточенными до тонкого лезвия, османы держали в резерве за вторым эшелоном Пятой – и теперь разом спустили с цепи. Шестнадцать единиц. Маркеры на проекции пошли стаей, расходясь веером, чтобы атаковать наши обездвиженные линкоры с разных углов.

– Курс – хаотичным, – снова доложил Забелин. – На «Гангут»... на «Норд Адлер»... «Дерпт». Хотят таранить.

– Ещё бы!

Мой голос звучал ровнее, чем должен был, – и это давалось усилием.

Я смотрел на проекцию и считал быстрее, чем хотел бы. «Гангут» – без хода. «Норд Адлер» – без хода. «Дерпт» – без хода. Все трое прижаты бортами к моему центру и к «Баязиду». Самое неприятное, что контр-таран невозможен, причём у любого из наших кораблей: чтобы разогнаться навстречу, кораблю нужно отстыковаться и отойти от соседнего корпуса хотя бы на несколько километров, а у нас же – слипшиеся, как пельмени, почти беззащитные вымпелы.

– Аристарх Петрович, – вызвал я кавторанга. – Зенитные турели, ракеты – используй всё, что есть. Бей по галерам. Не дайте им подойти.

– Бью, командир. – Голос Жилы звучал без обиды и без паники. – Дед говорил: одного волка отгоняешь палкой, двух – факелом. Но тут их шестнадцать... Что делать, если ракеты кончаться?

– Кончится – крестись.

– Уже.

Зенитки «2525-го», «Севастополя» и «Князя Таврического» открыли огонь частыми, дробными очередями на пределе скорострельности, помогая орудиям среднего калибра. В этом сквозила такая безысходность, что горло сжималось. Конечно ничего зенитные орудия подделать с галерами не могли, тем более у тех были защитные поля. Единственное, одну из нападавших удалось перекрестным огнем загнать в мешок и расстрелять пушками «Севастополя». Галера вспыхнула и развалился на куски за восемь тысяч километров до цели. Ещё одну зацепили – корабль потерял направление, ушёл боком в сторону «Норд Адлера» и до прямого удара не дошёл. Но четырнадцать дошли.

Первая ударила в борт «Гангута». Пробила броню в районе батарейной палубы и плотно засела в корпусе. Удар отозвался во всём нашем скоплении: тросы между «Гангутом» и «Норд Адлером» дёрнулись, и на «Баязиде» под ногами палуба прокатилась короткой дрожью – как от крупного взрыва в соседнем отсеке. Даже лампа на потолке мигнула, но это не от тарана...

Вторая ударила «Гангут» в хвост – в район кормовых маневровых, и от этого удара корабль потащило по сцепке, и тросы с «Норд Адлером» натянулись. Сквозь треск помех в эфире отозвался Белозёров:

– Пробитие. Разгерметизация. Реактор пока держит.

Третий и четвёртый удары тоже пришлись на «Норд Адлер». Пятый, шестой и седьмой – на «Дерпт». На проекции у каждого из обездвиженных линкоров обозначились маленькие маркеры, плотно вошедшие в борт и снова от него отходящие.

– Александр Иванович, – устало позвала меня Агриппина Ивановна Хромцова. – Я думаю, нам пора возвращаться на свои флагманы.

– Согласен, – кивнул я, понимая, что если и умирать, то не на османском корабле, а рядом со своим экипажем.

Адмирал–паша Бозкурт, услышав слова Хромцовой, неожиданно встал. Не резко – а так, как встаёт человек, у которого болит бедро. Осман опёрся ладонью о подлокотник кресла, постоял секунду и шагнул к тактическому столу. «Морпехи» Ермолова напряглись – у двух из них стволы автоматически развернулись в сторону пленного, – но капитан поднял руку, и стволы снова опустились.

– Контр-адмирал. Вице-адмирал. Если разрешите...

– Что ещё? – отрезала Хромцова на полтона жёстче, продолжая испытывать к своему недавнему противнику особые чувства, которые Агриппина Ивановна никогда не умела скрывать.

– Мне нужен доступ к внутренней частоте корабля. Расчёты башен главного и среднего калибра отрезаны от мостика с момента вашего абордажа. Они до сих пор от меня не получали приказов и бездействуют.

– И что с того? – не поняла Агриппина Ивановна.

Я посмотрел на старика и в отличие от Хромцовой всё понял.

– Адмирал-паша, – сказал я. – Это же будет огонь по османским кораблям. Вы это понимаете?

– Это будет огонь по кораблям, ослушавшимся приказа своего командующего и пытающимся добраться до моего флагмана, явно не с целью освободить из вашего плена...

Я полностью согласен в том, что Рейсу вы живым не нужны, – кивнул я. – Но, всё же, это огонь по своим.

– Перед теми, кого вы называете «своими» я уже четыре часа как предатель. Ничего нового я не сделаю – только подтвержу. И, возможно, уменьшу количество тех, кто погибнет напрасно. С обеих сторон.

Хромцова всё это время молчала, видимо, сильно удивлённая происходящим. На пульте Забелина тонко запищал ещё один индикатор – очередной таран по несчастному «Норд Адлеру», по сцепке.

– Капитан Забелин, – наконец произнесла она, переварив информацию. – Откройте адмиралу-паше внутреннюю сеть. Без записи. «Морпехи» рядом, оружие – снять с предохранителя. – И уже повернувшись к Бозкурту: – Надеюсь, вы понимаете, что если хотя бы один расчёт даст огонь не туда, куда следует – последней, кто успеет нажать спуск, буду я. И первый, по кому я выстрелю, – будете вы.

Бозкурт, улыбнувшись, коротко кивнул:

– Справедливо, ханым.

Забелин включил гарнитуру, проверил уровень и протянул её адмиралу-паше. Бозкурт принял её свободной рукой и поднёс к губам. С полсекунды он постоял так – белая борода неподвижна, глаза чуть прикрыты, как у человека перед тем, как нырнуть в бездну. Потом нажал клавишу и заговорил.

Говорил осман медленно, с интонацией человека, которому больше нечего доказывать. Обращение поимённо к каждому старшему артиллерийского расчёта, короткое объяснение, приказ, пауза, ещё одно слово – похожее на прощание. Мы с Хромцовой даже забыли, что нам нужно возвращаться на свои корабли.

Это длилось пару минут – дольше, чем я ожидал. На середине Бозкурт прикрыл глаза совсем, будто слушал чужие ответы, или собственное прошлое, или то и другое одновременно, – и не открыл их до конца. Когда отнял гарнитуру от губ, веки адмирал поднял неохотно – так, как поднимает их человек, проснувшийся в чужом мире.

– Башни три, шесть и девять, – произнёс он уже по общему, восстановленному каналу связи. – Главный калибр. Огонь – по галерам 5-ой «линейной» дивизии. – Затем, старик повернулся к нам, как бы объясняя. – Командиры расчётов – двадцать пять лет служат под моим флагом. Они сделают так, как я скажу.

Агриппина Ивановна кивнула Забелину. Тот передал артиллеристу, временно посаженному с «Паллады» к чужому пульту: «Цели – галеры. Три башни среднего калибра активированы». Артиллерист отозвался коротким «есть» – и через секунду «Султан Баязид» вздрогнул всей своей массой.

Спарка главного калибра и остальные орудия османского флагмана, имеющие возможность вести огонь, выплеснули плазму в собственные галеры. Шестая башня и главный калибр захватили ближайшую к себе: заряд лёг в нос корабля, заходившего в «Норд Адлер», и нападавшего буквально за пару секунд разорвало надвое. Третья башня нашла галеру, устремившуюся к «Гангуту» – попала в боковую секцию, лишила маневровых; галера прошла мимо борта, едва задев его, и ушла в дрейф. Девятая ударила в борт ещё одной – задела корпус, на котором уже вспыхнул разгерметизированный отсек.

Одна галера была уничтожена. Две выведены из строя.

Эфир взвыл.

– «Барбарос Хайреддин» – всему флоту! – Керем Рейс на этот раз вышел открытым каналом, чтобы слышали все. – Видите?! Вот доказательство! Адмирал-паша Бозкурт стреляет из стволов султанского флагмана по османским кораблям! По нашим людям! Я предупреждал – он предал султана!

Бозкурт принял гарнитуру у Забелина обратно и нажал клавишу общего канала. Когда заговорил, голос был тяжёлый, медленный, с тем акцентом, который у пожилых людей становится глубже, когда они говорят серьёзно:

– Адмирал-паша Рейс. Я стреляю по отступникам. Эти галеры – твой инструмент, а не флот султана. Мой флот стоит сейчас в стороне под предводительством Гелена и Сахи-Давуда. И не двинулся с места ни на километр.

– Ты убил наших людей! Мерзавец!

– Я лишь защищаюсь, – хладнокровно ответил Ясин Бозкурт. – Ты их послал – ты их и убил. Не я.

– Это разговор труса и предателя! Прячешься за остовами кораблей гяуров.

– Я прячусь за слово, которое дал. А ты своё слово продал. У тебя его больше нет.

– Я дал слово султану!

– Султану твоё слово передал Граус. С двух сторон: сначала тебе, потом султану. Ты – слуга Грауса, а не султана, Рейс. И теперь это знает каждый.

– Старик, ты бредишь! Я новый командующий Южным космофлотом!

– Ты – никто, Рейс!

Эфир ненадолго смолк: похоже, адмирал-паша Рейс отключил микрофон, чтобы не выдать своих эмоций, что рвались наружу. Когда включил снова, его голос уже не сворачивался в слова – а рвался:

– Всем абордажным группам. Готовность номер один. «Султан Баязид» – подлежит немедленной зачистке. Адмирала-пашу Бозкурта – взять. Если живым нельзя – мёртвым. Параллельно – взлом и абордаж русских флагманов. Через десять минут – штурм по всем точкам.

Канал отключился.

Вице-адмирал Хромцова повернулась ко мне. Я повернулся к ней

– Всё, игры кончились. У нас десять минут, – сказала она. – Я на чужом мостике помирать не собираюсь, Александр Иванович.

– Как и я.

Теперь точно пора возвращаться. Я посмотрел на «Афину» в проекции горящей в центре отсека тактической карты – на её пробитый, дымящийся борт у кормы «Баязида». Жила, Деревянко, «морпехи» Дорохова, лица и имена членов экипажа, которые я держал в голове как личный архив. Хромцова точно также смотрела в этот момент на «Палладу» – на свой корабль, на свою семью на нижней палубе, на Забелина, который должен был вернуться с ней.

Я почему-то подумал о Таисии. Это же вообще-то её корабль. Я командую им только потому, что она мне его уступила. Опять я втянул «Афину» в беду. Княжна мне этого не простит. Впрочем, я этого не увижу. Эта мысль выскочила непрошенно, и я её отложил. Поздно теперь решать, что делать с такими мыслями. Раньше нужно было думать.

– Берегите себя, Агриппина Ивановна.

– Отставить обречённость в голосе, контр-адмирал, – усмехнулась она. – Не из таких передряг выходили.

Она протянула мне руку. Я её пожал.

– Адмирал-паша, – обратился я к Бозкурту. – С этого момента вы свободны! Останетесь здесь?

– А куда мне деваться? – он чуть улыбнулся – тем сухим уголком рта, в котором не было веселья, но заметно поражённым моими словами. – На «Афину» меня не пустят. На «Палладу» тоже. Я остаюсь там, где я командующий. Был.

Хромцова, уже у выхода из командного отсека, остановилась.

– Адмирал-паша.

– Ханым.

– Спасибо за заградительный огонь. Вы спасли мои корабли.

– Не благодарите, – ответил адмирал-паша. – Вы здесь не причём.

Агриппина Ивановна фыркнула и вышла из рубки, уводя с собой Забелира, Ермолова и космопехов. Бозкурт проводил её коротким наклоном головы. Потом повернулся ко мне – и кивнул так же. Старик прощался по-офицерски, без эпитафий. У меня хватило ума ответить ему тем же...

Стыковочный рукав на «Афину» я прошёл быстро, не оглядываясь. На той стороне меня встретил белый, рабочий, привычный свет и привычный запах. Через пять минут я уже был на мостике.

Жила стоял у тактического стола, отдавая приказы. Повернул голову, увидел меня. Не вытянулся, не приветствовал по уставу – просто кивнул с облегчением.

– Александр Иванович. С возвращением.

– Что там у нас Аристарх Петрович. Сводка.

– Главный калибр – ещё в действии. Орудий среднего калибра осталось три из двенадцати. Бортовые поля – девять процентов от положенного... Пытаемся нагнетать, но не дают османские канониры. Маневровых двигателей – половина. Гиперракет – две единицы, расчёты на местах. Команда – около шестидесяти человек на ногах. Собрал всех, кого мог. Остальные ранены или убиты. – Жила сделал паузу. – В общем... готовы. Сами знаете к чему...

– Где полковник Дорохов?

– У второго стыковочного. С ним остатки его морпехов. Ждёт янычар.

Садя в командирское кресло, я тяжело выдохнул и подумал, что после чужого полумрака собственный мостик пахнет как дом, в который возвращаешься с войны. Обвёл взглядом присутствующих. Зотов на артиллерийском пульте поднял глаза, увидел меня, и в этом взгляде я прочитал то, что у него обычно читаю последним: спокойствие. Он был готов, и команда была готова, и мостик был готов, и от меня сейчас требовалось не вдохновлять и не мобилизовать, а просто подтвердить, что мы делаем то, что собрались делать. Я кивнул – он кивнул в ответ.

– Александр Иванович, – отозвался лейтенант Деревянко из-за пульта связи. – Канал 5-ой «линейной» противника. Не защищён.

– Давай послушаем. Чем ещё заняться-то в ожидании прибытия наших друзей-янычар.

Лейтенант нажал на кнопку. В колонках командного отсека «Афина» раздался резкий, лающий голос адмирала-паши Рейса, отдающего приказы по своей дивизии.

– «Барбарос Хайреддин» – всему оперативному соединению...

Пауза на мостике. Кавторанг Жила, Деревянко, Зотов, штурман и все остальные операторы переглянулись между собой, зная, какие слова последуют дальше.

– Всем абордажным группам, готовность номер один, – кораблям сближение по своим целям. – Продолжал Керем Рейс, и в его голосе всё сильнее прорезались стальные ноты. – Первая волна – обездвиженные русские корабли внешнего периметра; Вторая волна – абордаж линкоров: «Афина», «Паллада», «Полтава». Одновременный штурм. Задача: зачистка данных кораблей, ликвидация старшего командного состава... Никаких пленных... Основная задача: освобождение флагмана Южных Сил Вторжения... Моего флагмана...