Текст книги "Письма о добром"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pisma-o-dobrom-72775.jpg)
Автор книги: Дмитрий Лихачев
Жанр: Культурология, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 34 (всего у книги 34 страниц)
Отмечу, что центр английского загородного дворца – «drawing room» (гостиная) был полной противоположностью танцевального и музыкального залов русских усадеб.
Русское ли все это? Я как-то еще до войны спросил академика А. С. Орлова – в какой социальной среде был лучший, самый правильный и красивый русский язык? Александр Сергеевич подумал и не сразу, но уже уверенно ответил: у среднего дворянства, в их усадьбах. В тех же воспоминаниях Евгения Трубецкого я нашел описание такой «средней» усадьбы Лопухиных – Меньшова, где царила «стародворянская уютность жизни, которая нашла себе гениальное изображение в семействе Ростовых толстовского романа» (там же, с. 22 и след.). «Дом городской и деревенский был для них не местом парада, – а уютным и теплым семейным гнездом» (с. 24), «все комнаты всегда неизменно полны гостей, переполняющих дом до последних пределов вместимости» (с. 26). Соответственной была планировка и обстановка. Кстати, очень часто стены были из некрашеных тесаных бревен, на которых выделялись прекрасные картины, главным образом пейзажные. Изображения таких интерьеров сохранились.
И кстати еще – обилие диванов во всех комнатах, чтобы было где уложить всех гостей. Диваны были и обычные, и длинные, и угловые, где удобно было разговаривать или играть.
Саксонский диалект всегда казался немцам комическим. Но поразительно, что этот комический эффект использовался в XIX веке русскими писателями при изображении того, как немцы говорили по-русски.
Обаятельный образ Франциска Ассизского связан с нищетой. И то же – Сергий Радонежский. Но Франциск – нищенствующий святой, а Сергий – нищий крестьянин. И в этом существенное различие.
Сергий сам плотничал, ставил кельи, таскал бревна, носил воду в двух водоносах, пек хлебы, сам шил одежду и тачал обувь – делал всю черную работу и даже нанимался плотничать за гнилые хлебы. Когда слава его прошла уже по всей Руси, он все же не изменял своего трудового образа жизни. Именно поэтому он получил в народе огромную славу и непререкаемый авторитет, с которым вынуждены были считаться самые верхи Московского государства и Русской церкви.
Приходившие к нему на поклонение люди принимали его за простого работника и не хотели верить, что перед ними сам прославленный по всей Руси игумен. К нему приезжает сам великий князь Дмитрий Донской за советом и помощью. И помощь его действенна. Когда нижегородский князь Борис не покорился Москве, по слову Сергия были затворены в Нижнем все церкви, и Борис, опасаясь народа, вынужден был покориться. Дмитрию Донскому перед выступлением в поход против Мамая Сергий дает в войско двух иноков, веля им сражаться. Это было против церковных обычаев, запрещавших инокам воевать. Тем самым Сергий освятил поход против Мамая как святое дело и способствовал подъему духа в войске Дмитрия.
Самые большие коллекции этнографических материалов по Аляске – в Ленинграде – Петербурге, а другая – в Хельсинки – Гельсингфорсе. Последний губернатор русской Аляски был финн по происхождению. Интересом к этнографии он обязан Леннроту – собирателю Калевалы. Любовь к своему народу подсказала ему любовь к американским индейцам.
Очень верная мысль высказана С. М. Соловьевым в его «Публичных чтениях о Петре Великом» по поводу пресловутой, популярной в обывательских представлениях мысли об «отсталости» России: движение народов по историческому пути нельзя сравнивать… с беганьем детей взапуски или конскими бегами, к которым прилагается слово «отстать». Внутренние силы могут быть больше у того, кто движется медленнее. Я добавлю к мысли Соловьева и следующее: дело может быть и в возрасте – тот, кто моложе, тот может быть и менее образован того, кто старше, может отстать от старшего по возрасту и на служебной лестнице. А потом обогнать…
«Россия, нищая Россия». И это совершенно верно. Но какое богатство в дворцах знати, императорской фамилии. Достаточно сравнить пригороды Петербурга с Шенбруннским дворцом Франца-Иосифа под Веной. А богатства монастырей, библиотек! И все-таки Россия – нищая, ибо богатство или нищета – это богатство или нищета народа, общего уровня жизни.
А вот неверное, избитое, набившее оскомину, несколько раз с бахвальством повторенное в докладах на общих собраниях Академии наук СССР ее президентом академиком Александровым утверждение: «Наша страна из страны почти сплошной неграмотности при царском правительстве…» Откуда взято это утверждение? Из старых статистических, данных? Но тогда записывали в неграмотные всех старообрядцев, отказывавшихся читать книги гражданской печати. А эти «неграмотные» любили книгу, знали свои книги лучше, чем сборщики сведений – свои. И читали больше.
Наши представления об истории и о прошлом – это по большей части мифы. Один из мифов – «потемкинские деревни». А князь Потемкин населил Новороссию и строил Одессу, Николаев и многие другие города как раз там, где он якобы строил свои «деревни».
Тем не менее истина в этом мифе о «потемкинских деревнях» была: в России очень любили строить для «начальственного ока».
Эпоха воздействует на человека, даже если он ее не принимает. Нельзя «выскочить» из своего времени. Некоторые считают, что Максим Грек противник Возрождения, а потому вне Возрождения. Да, противник Возрождения, но и в этом типичный его представитель, как и учитель Максима – Савонарола.
Леруа-Болье, полемизируя с мнением – «поскребите русского, и вы найдете татарина», ответил – «снимите налет татарского ига, и вы найдете в русском европейца». Исторически ведь он несомненно прав: татарское иго вторично!
Кто были столпами русской государственности в ее хорошем повороте: капитан Миронов, Максим Максимович, Тушин…
Термин «мещанство» идет от Герцена, который разумел под ним коллективную посредственность, умеренность и аккуратность, ненависть к яркой индивидуальности. Подобного понятия нет в других языках. Уж очень ненавистно было всегда мещанство в России. Поэтому и утвердилось это понятие.
Мне уже приходилось говорить и писать об умении русских сочувствовать врагам в их несчастьях и об отсутствии у русских чувства национального превосходства. Так видно по всем литературным произведениям вплоть до XVII века. Самое удивительное в этом отношении произведение – обширная «Казанская история». Поразительно прежде всего то, что присоединяется к Русскому государству не просто земля и население, присоединяется царство с его историей. Завоевание Казани ознаменовано составлением на русском языке для русских читателей истории Казани. И эта история Казанского царства, «разбойничьего гнезда», по выражению современных историков, составлена внимательно и с полным уважением к самим казанцам. В описании сражений и штурмов Казани воздается похвала храбрости казанцев – и это не один раз. «Един бо казанец бияшеся со сто русинов, и два же со двема сты». Гибель воинов оплакивается автором без разбора их национальной принадлежности. «И мнози ото обою страну падоша, аки цветы прекрасныя». Это о врагах-то – «цветы прекрасныя». Это удивительно. Как бы прося извинения у читателей за восхваление врагов, автор пишет: «Да нихто же мя осудит от вас о сем, яко единоверных своих похуляющи и поганых же варвар похваляющи: тако бо есть, яко и вси знают и дивятся мужеству его (казанского царя Шигалея), и похваляют».
Вся «Казанская история» наполнена восторженным описанием красоты Казани и крепости ее стен. Но самое удивительное – это лирические плачи царицы Сююмбеки, уводимой из Казани в Москву. Три плача могут сравниться с ними в русской литературе: плач Ярославны, плач Евдокии по Дмитрии Донском и плач Евпраксии по погибшим от Батыя.
Удивительно сопереживание автора с нею: Сююмбека называет русских людей «незнаемыми», Иван Грозный для нее «некий царь». И все-таки все плачи Сююмбеки целиком сочинены автором «Казанской истории» в духе русских народных песен. Но их нужно прочесть – они большие.
Рассказывают, что на невольничьих рынках Средиземноморья особенно ценились русские женщины в няньки. И ведь няни из крепостных так и остались у нас самыми сердечными и умными воспитательницами. Помимо Арины Родионовны, см.: Шмелев, «Няня из Москвы»; кн. Евгений-Трубецкой, «Воспоминания». София, 1921; кн. С. Волконский, «Последний день. Роман-хроника», и пр.
«Бытовая демократия» всегда была более сильна в России, чем на Западе. Несмотря на крепостное право! Помещики, особенно их дети, часто дружили с дворовыми. Были и няньки и дядьки из крестьян – Арины Родионовны, Савельичи. На этом фоне и Лев Толстой не был удивителен.
Англичанин Грахам в книге «Неизвестная Россия» писал: «Русские женщины всегда стоят перед Богом; благодаря им Россия сильна».
Вл. Соловьев сказал, перефразируя Евангелие: «Люби все другие народы как свой собственный». Для развития культуры чрезвычайно важно сочувственное вживание в культуру других народов.
В последнее время много и горячо спорят о том, следует ли народу обижаться на то, что в литературном произведении другого народа один из его представителей выведен в отрицательном виде. Возьмем пример не из советской литературы (чтобы не растравлять раны), а из старой русской, классической. В «Братьях Карамазовых» в Чермашне Митя называет пана Врублевского «подлайдак» и «подлеченочек». На что Калганов «сентенциозно» замечает Мите: «Перестали бы вы над Польшей-то насмехаться». На что Митя отвечает ему: «Молчи, мальчик! Если я ему сказал подлеца, не значит, что я всей Польше сказал подлеца. Не составляет один лайдак Польши». Вряд ли эти слова Мити случайны. Здесь скрыто и мнение Достоевского.
И тем не менее, не желая упрекнуть Достоевского, скажу: если народ обижается тем, что его представитель («представитель» не в собственном смысле, а один из его людей) выведен в дурном виде, то писатель должен это учитывать. Пусть русские, как это утверждают некоторые, не обижаются, когда их выводят в отрицательном свете в инонациональных литературах (а может быть, все-таки немного обижаются именно за то, что в «инонациональных»?), надо для сохранения нормальных отношений не обижать тех, кто обижается.
И попутно одно замечание вообще об обидах. Обижаться следует только тогда, когда вас хотят обидеть, если же говорят что-то невежливое по невоспитанности, по неловкости, просто ошибаются – обижаться нельзя.
Интересуясь вопросом о том, как Достоевский относился к Польше и полякам, нужно прежде всего задаться вопросом: хотел ли Достоевский в сцене в Чермашне обидеть «всю Польшу»?
Будем поступать в аналогичных случаях так, как поступают в обществе: обижается человек на какой-то, с нашей точки зрения, пустяк, – не будем этот «пустяк» применять в разговоре, в литературном произведении – где угодно.
А вообще-то, лучше и не обижаться тоже…
Бисмарк был одно время послом в России и путешествовал по ней. Его опросили – как он путешествовал? Ответил: «Запрягают долго, ездят быстро».
Поразительно преклонение у нас перед иностранцами. Казалось – разденься голым, укрась себя перьями или надень пеструю скатерть и начни лопотать бессмыслицу, и перед тобой откроются двери любой гостиницы, музея, бара. Тебя встретят с почетом и поклонами.
В Англии на аэродроме (это было в 1967 году) паспортный контроль первыми проходили пассажиры с британскими паспортами, вторыми – с любыми другими. Иностранцы там – люди второго сорта.
Хорошо ли это? Думаю, отношение к иностранцам должно быть равным: те и другие – люди. «Очередности» не должно быть. Преимущество должно быть за женщинами, детьми и стариками, независимо от национального паспорта.
Достоевский писал в заметке «Два лагеря теоретиков»: «…Народ наш с беспощадной силой выставляет свои недостатки и перед целым светом готов толковать о своих язвах, беспощадно бичевать себя. Иногда он даже несправедлив к самому себе, – во имя негодующей любви к правде, к истине.
Неужели это сознание человеком болезни не есть уже залог его выздоровления, его способности оправиться от болезни?..
Сила самоосуждения прежде всего – сила; она указывает на то, что в обществе есть еще силы. В осуждении зла непременно кроется любовь к добру. Негодование на общественные язвы предполагает страстную тоску о здоровье».
Хорошо бы этими словами дополнить мои «Заметки о русском».
У всякого народа есть свои достоинства и свои недостатки. На свои надо обращать внимания больше, чем на чужие. Казалось бы, самая простая истина.
* * *
Из записных книжек сложилась книга. Записывая для себя разные разности, я никак не думал, что получится книга, то есть что-то очень важное. Впрочем, я не знаю – не всякая «печатная продукция» в форме кирпичика – книга.
Особенность того, что получилось у меня из моих записей, – в неожиданности. Книгу можно развернуть в любом месте и что-то прочесть: может быть, важное, может быть, пустяковое.
Может быть, пригодится.
Фотографии
![](i_002.png)
Дмитрий Лихачёв – студент Петроградского университета. 1925
![](i_003.png)
Сергей Михайлович Лихачёв и Вера Семеновна Лихачёва (в девичестве Коняева). 1900
![](i_004.png)
Дмитрий Лихачёв – заключенный Соловецкого лагеря. Март 1929 года
![](i_005.png)
Дмитрий Лихачёв с родителями. Начало 1930-х гг.
![](i_006.png)
Дмитрий Лихачёв с родителями и братьями Юрием и Михаилом. 1935
![](i_007.png)
Дмитрий Сергеевич с женой Зинаидой Александровной. 1936
![](i_008.png)
Дмитрий Лихачёв за рабочим столом. 1936
![](i_009.png)
Дмитрий Сергеевич Лихачёв. 1944
![](i_010.png)
Д. С. Лихачёв и З. А. Лихачёва с дочерьми Верой и Милой.
Апрель 1941 года
![](i_011.png)
Вера и Мила Лихачёвы. Конец 1940-х годов
![](i_012.png)
Слева направо: Вера Семеновна Лихачёва, Вера Лихачёва, Зинаида Александровна Лихачёва, Мила Лихачёва. Начало 1950-х годов
![](i_013.png)
Семья Лихачёвых. Слева направо: Вера Дмитриевна, Зинаида Александровна, Сергей Сергеевич Зилитинкевич, Людмила Дмитриевна, Дмитрий Сергеевич с внучкой Верой, Вера Семеновна, Михаил Сергеевич. 1963
![](i_014.png)
Д. С. Лихачёв с сотрудницами отдела (тогда отдел еще назывался Сектор) древнерусской литературы Пушкинского Дома АН СССР. Слева направо: Р. П. Дмитриева, М. А. Салмина и Н. Ф. Дробленкова, 1959
![](i_015.png)
Дмитрий Сергеевич и Зинаида Александровна Лихачёвы. Начало 1950-х годов
![](i_016.png)
Дмитрий Сергеевич и Зинаида Александровна. 1963
![](i_017.png)
Дмитрий Сергеевич и Зинаида Александровна. 1980-е годы
![](i_018.png)
Дмитрий Сергеевич и Зинаида Александровна 1990-е годы
![](i_019.png)
Действительный член АН СССР с 1970 года Дмитрий Сергеевич избирается иностранным членом академий – Болгарской (1963), Венгерской (1973), Сербской (1971, Национальной академии Деи Линчей (Италия, 1987), членом-корреспондентом Австрийской (1968), Британской (1976), Геттингенской (Германия, 1988) академий, почетным доктором университетов Бордо (1982), Будапешта (1985), Оксфорда (1967), Софии (1988), Цюриха (1983), Эдинбурга (1971), Университета имени Николая Коперника в Торуне (1964).
![](i_020.png)
Дмитрий Сергеевич Лихачёв. 1980-е годы
![](i_021.png)
Дмитрий Сергеевич Лихачёв. 1986
![](i_022.png)
Дмитрий Сергеевич Лихачёв в кабинете в своей квартире в Петербурге на 2-ом Муринском проспекте. Начало 1990-х годов
![](i_023.png)
Дмитрий Сергеевич Лихачёв в кабинете в Пушкинском Доме. Конец 1990-х годов
![](i_024.png)
Последняя заграничная поездка Дмитрия Сергеевича.
Япония. Конец 1990-х годов
![](i_025.png)
В поездке с японскими коллегами.
Конец 1990-х годов
![](i_026.png)
Дмитрий Сергеевич. Начало 1990-х гг.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.