Текст книги "Дурак на холме. Рассказы"

Натурщица

Грифель сломался с сухим треском, и Ваня со злостью швырнул карандаш на пол. Несколько человек в аудитории повернули головы на звук, но, скорее, автоматически: ничего не сказали и снова уткнулись в мольберты. Все знали, что последнее время Ваня ходит замкнутый и нервный – ничего удивительного для студента-художника перед сдачей отчетной работы. Натурщица, изобразив на лице смесь презрения и брезгливости, покачала головой. Как всегда после всплеска гнева Ване стало стыдно.

– Извините, я не хотел. Извините… – бормотал он, ползая по паркету между стульями в поисках карандаша. Тот закатился под древнюю чугунную батарею и застрял в комках пыли и паутины с дохлыми сухими мухами. Переборов отвращение, Ваня протянул руку, осторожно, двумя пальцами ухватился за кончик и медленно потянул карандаш к себе. К счастью, он был чистый. Ваня вернулся на место и достал из пенала точилку. Руки его ходили ходуном.

Пытаясь успокоиться, он сцепил тонкие пальцы с давно не стрижеными ногтями в замок, уткнул локти в живот и начал раскачиваться на стуле назад и вперед. Потом выдохнул и снова взялся за карандаш и точилку. На этот раз все получилось. Ваня медленно прокручивал карандаш, наблюдая за тем, как тонкая полоска дерева выползает из-под лезвия и вспоминал, с чего все началось…

…Первый раз он зашел в эту аудиторию ранней осенью, в начале учебного года. Обычный студент: небольшая белесая щетина, немного запущенная стрижка, синяки под глазами. На улице еще стояла жара, солнце слепило, отражаясь от Невы и купола Исаакиевского собора, но в помещении, благодаря толстым стенам и высокому потолку, было вполне комфортно. Обнаженная натурщица – молодая девушка лет двадцати – уже сидела на своем месте. Ваня осмотрелся, выбрал точку, откуда лучше всего было видно ее лицо, и начал быстро, чтобы не терять времени, раскладывать принадлежности.

Способность к живописи проявились у Вани рано, и родители всячески помогали ему в этом увлечении: покупали самоучители, позировали для портретов сами и приглашали «поработать» моделями своих друзей. Ваня любил рисовать людей, и все отмечали, что у него необычайно острый глаз, умение выразить характер, подчеркнув парой штрихов индивидуальность человека. При этом сами модели часто оставались недовольны результатом, но зрители, особенно из числа близких друзей или родственников, неизменно утверждали, что схожесть невероятная. Несколько профессиональных художников, которым родители при случае показывали работы Вани, в один голос заявляли, что мальчику обязательно нужно получить классическое художественное образование, и тогда у него очень хорошие перспективы…

В тот день он почти ничего не нарисовал: смотрел, как движется тень от перекрестья окна по ее бедру, следил за танцем пылинок в луче света рядом с рукой, вглядывался в лицо, пытаясь запомнить малейшие движения губ, бровей, ресниц. Определенно, это должна быть графика. Однотонная или с небольшими яркими цветными вставками. Внешняя пластичность, мягкость лишь иллюзия: между девушкой и остальным миром есть четкая граница. Она пропускает мир через себя, но не открывается наружу. Да, она потребитель впечатлений, но не бездумный, нет. Где-то там, в глубине, они преображаются, превращаются во что-то совершенно новое. Чтобы работа получилась, он должен проникнуть внутрь, в эту синтетическую вселенную.

– Время вышло, господа. Собирайтесь! – нарушил сосредоточенную тишину зала учитель рисунка Александр Петрович. Карандаши сухо застучали по деревянным пеналам, студенты один за другим начали вставать, с грохотом отодвигая стулья.

Натурщица поднялась с накрытого бежевой тканью постамента, потянулась и несколько раз наклонила из стороны в сторону голову, разминая затекшую шею. Потом повернулась к аудитории спиной и начала одеваться.

Ваня наспех снял эскиз с мольберта, свернул его в трубку, решительно подошел к ней и сказал в спину:

– Привет!

Девушка бросила через плечо:

– Можно я сначала оденусь?

Ваня слегка нахмурился, как будто думая над ответом.

– Да, давай.

Оттянув большими пальцами лямки лифчика, чтобы проверить, не перекрутились ли, девушка щелкнула ими по голым плечам, стянула висевшую на спинке стула футболку и повернулась. Ваня стоял перед ней, пытаясь откусить заусеницу на указательном пальце, и смотрел в сторону. Потом, спохватившись, протянул испачканную с тыльной стороны грифелем ладонь:

– Ваня. Пошли пить кофе?

Девушка, пожала протянутую руку, немного помолчала, явно передразнивая начало их разговора, и ответила:

– Саша. Пойдем!

И они, действительно, пили кофе и шли потом по Невскому проспекту, болтая о какой-то ерунде, и смеялись, просто потому что было хорошее настроение. Прощаясь у метро, Ваня смотрел на Сашу в упор, но она отводила взгляд до последнего, бросила «Пока» и пошла к прозрачным дверям. Он стоял, и после того, как белая футболка и голубые джинсы потерялись среди людей в вестибюле, повернулся и пошел, наклонив голову, улыбаясь своим мыслям, снова и снова вспоминая последние минуты встречи. Может, стоило ее приобнять хотя бы вроде как по-дружески на прощание?

Пожалуй, все началось именно тогда, в ясный солнечный сентябрьский день. Ваня и Саша стали встречаться, и с этого момента рисунок стал для него настоящим мучением. Такой, казалось, простой, понятный и цельный Сашин образ стал разваливаться на куски. Все больше мелочей в ее фигуре, чертах лица, жестах кричали вразнобой, вызывая в памяти невыносимые воспоминания.

Отсюда не было видно, но он знал, что над почти идеальной линией верхней губы у нее растут усики. Как он выяснил позднее, признак повышенного уровня каких-то гормонов, свидетельство, если верить интернету, страстности их обладательницы. Ваня увидел их случайно, когда они разложили клетчатые пледы на жесткую, выцветшую траву в парке и уселись, скинув кеды, чтобы отдохнуть после многочасовой прогулки. Было яркое солнце, он повернулся к ней, чтобы передать крышку от термоса, наполненную ароматным зеленым чаем, приготовленным по собственному рецепту, и увидел в контровом свете злосчастные волоски. Саша перехватила его взгляд и, очевидно, подумав, что он просто не решается, мокро, липко и как-то желеобразно первый раз поцеловала его в губы.

Длинные ухоженные пальцы были так прекрасны у нее на коленях в студии, но по Ваниному лицу каждый раз пробегала судорога, когда он вспоминал звонкую пощечину, полученную в ответ на какую-то невинную шутку об одном из ее бывших (а может и нет) кавалеров. Тонкие руки оказались на удивление сильными и не терпящими возражений, а ногти, покрашенные каждый в свой цвет, острыми и безжалостными, так что их первая близость больше напоминала ему изнасилование. Глядя на ее живот и бедра, Ваня тотчас же вспоминал, как рыхло и дрябло выглядели они в ту ночь, когда Саша, напившись, заявилась к нему под утро. Он сидел в комнате на кровати и слышал, как ее тошнило в туалете, а потом дверь открылась и голая Саша, прислоняясь рукой к стене, потребовала воды.

Постепенно Ваня начал замечать, насколько отвратительно физиологичны люди вокруг. Сидя на лекциях, он думал о том, что преподаватель, похоже, после сытного обеда чувствует во рту отрыжку, у соседа слева на рубашке, наверняка, потные круги подмышками, а соседка справа натерла ногу новыми туфлями. Он не мог спокойно разговаривать ни с кем, потому что вместо лица видел только замазанную тональным кремом бугристую кожу или застрявшие между зубами кусочки курицы. Но самое страшное – физиология настойчиво лезла теперь уже во все его рисунки, доводя Ваню до отчаяния: ему стало противно писать людей…

…По карнизу забарабанил дождь – за окном серо висел промозглый, ветреный апрель. От громкого звука Ваня вздрогнул и посмотрел на часы над дверью в аудиторию. До конца занятия оставалось сорок минут, но результат на мольберте его категорически не устраивал. Ваня отложил точилку, смял бумагу с очистками в комок, уколол себя несколько раз острым грифелем в руку, чтобы сосредоточиться. Саша, прищурившись, следила за его движениями, Ваня перехватил этот взгляд и почувствовал, что поймал, наконец, черту, которая скрывалась за ворохом воспоминаний. Когда время вышло, он с удовлетворением еще раз осмотрел работу, расписался в углу, свернул рисунок и подошел к Саше.

– Эй, – сказал он ей в спину.

– Ты что-то хотел? – не поворачиваясь, ответила она.

– Я не хочу тебя больше видеть. Ты мне противна.

Саша повернулась и посмотрела на него немного устало, но совершенно безразлично.

– Ты больной. Лечись.

После этого она поправила свитер, взяла рюкзак и вышла из аудитории. Ваня криво усмехнулся.

***

– Лот номер двадцать шесть. «Натурщица». Ранний рисунок талантливого художника-реалиста Ивана Андреевича Любимова, – торжественно провозгласил ведущий, и зал сосредоточенно замолчал. На сцену вынесли мольберт. – Написан в художественном училище в конце 2008 года. Ряд искусствоведов обращает внимание на резкие штрихи, в которых можно увидеть следы зарождающейся душевной болезни, приведшей через семь лет художника к самоубийству. Начальная цена – триста тысяч рублей.

В зале стали подниматься руки с номерами.

– Триста пятьдесят… Четыреста! Пятьсот, молодой мужчина в третьем ряду… Пятьсот пятьдесят, элегантная дама с вуалью. Шестьсот. Семьсот пятьдесят, солидная пара в конце зала. Кто-нибудь еще? Семьсот пятьдесят тысяч раз… Семьсот пятьдесят тысяч два… Семьсот пятьдесят тысяч три! Продано! – стукнул ведущий деревянным молоточком и повернулся к лоту.

Уродливая обрюзгшая старуха хищно и самодовольно смотрела с мольберта в зал.

Желтый фонарь

Утром над Москвой повис туман, и с высоты десятого этажа не стало видно даже земли, только верхушки берез с ярко желтыми осенними листьями и половину дома напротив. Через неплотно закрытую форточку было слышно, как внизу кто-то целеустремленно прошлепал по осенней слякоти, и где-то невдалеке проехала по лужам машина. Больше с улицы не доносилось ни звука: дворники по случаю субботы решили никого не будить мерным, колючим шуршанием метел. Леша стоял у окна с кружкой горячего чая, бездумно смотря в серую пелену. На кухне по-кошачьи урчал холодильник, и тикали часы.

***

Туман – не такое уж редкое явление для середины октября, но каждый раз память услужливо достает откуда-то одну и ту же картину из далекого детства. Когда идешь с мамой мимо темного парка по неровному, с трещинами мокрому асфальту. Улицу освещают тусклые фонари, горящие через один. В их молочном свете над дорогой висят парой троллейбусные провода. Редкие машины проезжают очень осторожно, будто на ощупь. Кто-то, кажется, папа, рассказывал, что в такую погоду они включают специальные противотуманные фары. И эти фары обязательно должны быть желтые, потому что в так в тумане лучше видно.

Далеко впереди горит красный огонек. Леша знает, что там – светофор на перекрестке с проспектом. Удивительно, что дорога, которая называется проспектом, гораздо короче этой, которая называется улицей. Пройти проспект пешком – нечего делать: от бассейна мореходного училища до набережной, всего-то, может, полчаса. А по улице за это время дойдешь разве что от дома до таксомоторного парка на площади. И это ведь даже не половина.

Осенью всегда зябко, поэтому нужно хорошенько завязать шарф и надвинуть шапку пониже, на глаза, чтобы не простудиться. Мама идет рядом, и каблуки ее осенних сапог негромко стучат. Леша старается широко ставить ноги, но ему всего восемь – через несколько метров он сбивается и снова на каждый мамин шаг у него получается два. У мамы черные кожаные перчатки, приятно пахнущие и удивительно мягкие на ощупь. Если бы не было так холодно, можно было бы снять свои, шерстяные, с дыркой в подкладке, куда постоянно проваливается палец, чтобы взять маму за руку и почувствовать прохладное прикосновение. Но Леша знает: руки сразу замерзнут, и тогда придется останавливаться, дышать в перчатки, чтобы они стали теплее, и снова надевать их. Но времени на это сейчас нет, ведь нехорошо заставлять ждать преподавательницу по английскому.

Целый день шел дождь, поэтому идти приходится быстро, но осторожно. Хоть на ногах и резиновые сапоги, глубокие лужи лучше обходить. Особенно после того, как Леша наступил на помойке на ржавый гвоздь, продырявил сапог и даже немного проткнул пятку. Пятка зажила быстро, а вот правый сапог стал иногда пропускать воду. Но выкидывать их не стали. Во-первых, новые попробуй еще найди, а во-вторых, эти сапоги были со вкладышами. Вообще, конечно, называть их «резиновые сапоги со вкладышами» – вселенская несправедливость! Ведь каждый нормальный парень знает, что вкладыши – это такие картинки в жвачках. Их можно копить, обменивать, в них можно играть во дворе или в школе. Когда Леша первый раз услышал, что новые резиновики будут со вкладышами, обрадовался необычайно. Но оказалось, что у взрослых вкладыши – это такие толстые теплые носки, которые идут в комплекте с сапогами.

Они уже прошли булочную, из которой вкусно пахло хлебом, и бакалейный, из которого невкусно пахло макаронами и крупами. Справа появились двухэтажные желтые промокшие домики. Говорили, что их построили после войны то ли пленные немцы, то ли пленные японцы, и что у них очень удачные планировки. Лешин одноклассник жил в одном таком доме. Ему повезло: во-первых, лестница в их подъезде вела сразу на второй этаж, где было всего две квартиры – у первых этажей был свой отдельный вход. Ну а во-вторых, из-за того, что стены в домах были толстые, у Антона в дверном проеме был приделан настоящий турник. Родители говорили, что в Лешиной квартире стены картонные, поэтому турник не выдержат, а выдержат только боксерскую грушу на гвозде. Груша с перчатками, конечно, тоже ничего, но ведь на физкультуре надо подтягиваться, а не боксировать. А как тут подтянешься, когда тренироваться негде?

Всю дорогу Леша надеялся, что туман не превратится в скучный мелкий дождь. Наоборот, ему хотелось, чтобы совсем ничего не было видно, как когда у бабушки в ванной вешаешь душ и открываешь на полную горячую воду, и все кругом наполняется паром. И туман словно чувствовал это, он клубился, приятно холодил щеки и нос, и не думал исчезать. Они свернули на перекрестке, и как всегда на том месте, когда надо было уже заходить в дом, воспоминания начинали блекнуть. Леша не помнил, как звали преподавательницу, в каком доме она жила – обычной пятиэтажке или двухэтажном с хорошими квартирами. Ждала ли его мама или уходила на время занятий в магазин. Угощали ли их чаем, если на улице было холодно. Кажется, ребят в группе было трое. Они учили слова по темам и готовили рассказы по картинкам: дом снаружи, дом внутри, отдельно прихожая, спальня, столовая. Когда мама проверяла задания, она всегда удивлялась, как много слов преподавательница дает учить второклассникам: черепица, карниз, конек печной трубы. И что было после занятий, по дороге домой? Ведь они всегда разговаривали о чем-то интересном, но о чем? Сейчас уже не вспомнить.

***

Туман – не такое уж редкое явление осенью, но первый раз он смотрит на него из окна пустой квартиры, в чужом городе, за сотни километров от дома, один.

Леша одним глотком допил остывший чай, поставил чашку и достал телефон.

– Привет, пап! – услышал он веселый голос в трубке.

– Привет, Бублик! – ответил Леша. – Как твои дела?

– Ну, ничего, нормально. Представляешь, у нас тут такой туман, я даже садик не вижу!

– Ого, а у нас тоже. Кстати, я слышал, что в тумане лучше всего видно не с обычным фонарем, а с желтым. Проверим, когда я приеду?

– Давай. А когда ты приедешь?

– Не знаю, надеюсь, что на следующей неделе. Нормально?

– Ага, ладно.

– Ну хорошо. Позови маму.

Леша пошел в комнату и лег на диван.

«Мама, там папа звонит. Когда он приедет, мы будем проверять, как светит в тумане желтый фонарь. Папа говорит, что желтый светит лучше, чем обычный, ты знала?» – услышал он в трубке и улыбнулся.

Московский туман за окном начал таять, превращаясь в привычный осенний питерский дождь.

Увидимся через десять лет

– Уважаемые пассажиры рейса 6185, следующего в Москву, аэропорт Домодедово. Ваш вылет задерживается. Просьба подойти к стойке информации для получения ваучеров на питание.

Саша посмотрел на табло, и хотя рейс был его, следовать предложению невидимой девушки не стал. В столице его никто не ждал, он не опаздывал на стыковку, мостов в Первопрестольной ночью не разводили. Он никуда не спешил, поэтому откинулся на спинку стула, с удовольствием, до хруста потянулся, встал, закинул рюкзак на плечо и двинулся в сторону ближайшего бара. Там он улыбнулся молоденькой официантке, заказал пиво, сел за столик рядом с панорамным окном, сделал глоток из холодного, запотевшего бокала, достал наушники и, отключившись от внешнего мира, стал наблюдать за тем, как самолет выруливает на взлетную полосу.

Очередная кратковременная поездка на малую родину определенно удалась: Саша возвращался с десятилетия выпуска курса. Удивительно, но в отличие от пятилетия, когда не пришел никто, в этот раз народу набралось на целое заведение. По правде, он немного боялся, что не узнает половину из них, но нет. Конечно, девчонки, у многих из которых было по двое, а то и трое детей, уже не были стройными. Да, у некоторых парней пробивалась седина, кто-то начал лысеть, не говоря уже о внушительных животах. Но, черт возьми, это был их курс, их «грядка»!

Суета аэропорта нисколько не мешала Сашиному умиротворенному состоянию и созерцательности настроения. В голове неторопливо сменяли друг друга лица и фразы, случайно подслушанные куски диалогов и алкогольные признания.

***

К середине вечера Саша был уже в изрядном подпитии и, чтобы немного приди в себя, вышел на улицу. На веранде в углу сидел Костя, его давний и очень хороший приятель. Они не то чтобы дружили, однако Саша дорожил их отношениями, и это определенно было взаимно. С Костей было интересно: настоящий энциклопедист, с отличным чувством юмора и очень принципиальный. Он никогда не стремился быть в центре внимания, но при случае был готов высказаться, причем всегда по сути вопроса. Сейчас Костя был владельцем какого-то бизнеса и даже пару раз появлялся «в телевизоре». Честно говоря, Саша надеялся встретить его на улице – настроение располагало к беседе.

Костя удобно сидел в плетеном кресле, и, не отрывая руку ото рта, курил сигару. Перед ним на стеклянном столе лежал хьюмидор, фирменная бензиновая зажигалка, и стояла бутылка дорогого алкоголя. В летнем влажном ночном воздухе висел сизый дым, пахло горелым торфом и углем.

– Нарушаем? – зайдя Косте за спину, громко сказал Саша.

– Присоединяйся, – не поворачивая головы, ответил Костя.

Саша сел рядом, взял новую сигару из ящика, кивнул в знак благодарности и подпалил кончик. Первый дым, еще холодный, оставил во рту знакомую горечь.

– Курение в общественных местах является административным правонарушением и карается… – провозгласил было Саша.

– Но ведь хорошо, – мягко перебил его Костя.

– Хорошо, – согласился Саша и замолчал. Пару минут они просидели в тишине, периодически выпуская клубы дыма и провожая взглядами припозднившихся прохожих. В баре кто-то громко рассмеялся, и зазвенели бокалы.

– Вернуться бы лет на десять назад, – сказал вдруг Костя. Саша удивленно покосился на него.

– Брось, кому ты был нужен тогда? Молодой, перспективный, без денег и без мозгов, как и мы все после выпуска? Сейчас другое дело. Можешь позволить себе, вот, хороший напиток, – он указал сигарой на бутылку, стоящую на столе. – Семья, в отличие от меня, и дети. Полноценный член общества! Тебе пол курса завидует сейчас! Даже я, признаюсь…

– Ксения мне изменяет, – тихо сказал Костя. Саша ухмыльнулся, ожидая продолжения шутки. Но Костя сосредоточенно смотрел перед собой, покусывая губу. Костя и Ксюша были негласной легендой факультета. Они познакомились на первом курсе – учились на разных потоках – и с тех пор никто не представлял себе их друг без друга. Ради нее Костя был готов на все, не просто готов – делал все, что она хотела и даже то, чего она только могла захотеть. А сейчас он молчал, тянул и тянул свою сигару, прищуриваясь, чтобы дым не попал в глаза.

– В смысле? – спросил Саша.

– В смысле регулярно совершает половые акты с другим мужчиной, – ровно, с издевкой произнес Костя.

– Что ты несешь! – возмутился было Саша, но остановился. Костя аккуратно снял пепел о край пепельницы и посмотрел Саше в глаза.

– Уже давно. Как младшая пошла в садик, – Костя сделал паузу и потом заговорил едко, проговаривая каждое слово. – Какой-то – цитата из моей жены – «коллега по работе, ты его не знаешь». Такой, который вовремя на корпоративе подсуетился, и, – тут он сделал плаксивое лицо, явно передразнивая Ксению, – «ой, я не понимала, что делала, мы выпили», и «прости, я больше не буду», и «я такая дура». Неделю до этого мучилась – я видел, что не то что-то. Понять никак не мог. Сама рассказала. Потом вроде как-то все прошло, забылось. А через полгода – опять этот взгляд. Я даже спрашивать не стал, и так понятно было. Потом опять и опять. И с каждым разом все меньше сожаления и все больше вызова какого-то.

– Фига себе, – Саша пытался подобрать подходящую фразу, но ничего лучше не нашел, кроме как дурацкого, – и с кем она, ну? Ты узнал, что это за хрен с горы?

Костя поморщился.

– Саша, ты не те вопросы задаешь. Какая мне разница, с кем, где, как? Главное – почему. В этом надо разобраться. Как говорил наш общий знакомый, решить мета-задачу.

Всегдашняя Костина ирония звучала сейчас настолько неуместно, что Саша оторвал взгляд от красного уголька, на который неотрывно смотрел последние пару минут. Было видно, что Костя давно все обдумал – сначала сжимая зубы от злости, потом, остыв, холодно и расчетливо – и уже знает ответ. Но совершенно точно ни с кем еще не говорил на эту тему. Ему нужен был собеседник.

– И почему?

– Это очень хороший вопрос – почему, – с готовностью продолжил Костя. – Ты вот с замужними женщинами спал?

Отрицать было глупо. Сашина репутация, мягко говоря, любителя женщин, опережала его с первого курса. Идя по общежитию или коридорам факультета, он здоровался почти с каждой девушкой, и каждая вторая из них делала загадочное лицо и частенько краснела. Иногда слегка краснел сам Саша.

– Всякое бывало, – ответил он уклончиво-утвердительно.

– И почему они, по-твоему, это делали?

– Ну… По-разному. Кто-то чисто из-за подарков. Я же честный человек, ты меня знаешь. Если мне хорошо, то и всем, кто к этому причастен, тоже хорошо. Кто-то мстил, так сказать, око за око. У кого-то просто проблемы были у мужика. Про пьяных я не говорю, никогда не пользовался беспомощностью женщин. Я же говорю, тут системы нет никакой. Но я тебя на их месте не представляю, понимаешь.

– Точно. И я себя на их месте не мог представить. И когда стало понятно, что это не случайность, а закономерность, а то и вовсе добрая традиция, я спросил – «Ксю, почему?» И знаешь, что она сказала? «Ты не даешь мне того, что я хочу».

– Так а что она хочет? Ты, конечно, извини мою бестактность, но по-моему, ты сейчас со всеми своими деньгами можешь дать ей вообще все что угодно.

– Именно, Саша. Именно так я и спросил: «так что ты хочешь»? Все просто. Я ее больше не удивляю.

– Не понял.

– Я больше не способен ее удивлять. Вот у Прокофьевой муж купил поездку на двоих на Тибет к каким-то местным гуру медитации. Ни с чего. Купил и повез просветляться. Афанасьев водит свою по арт-салонам и андеграундным кинотеатрам. У Левченко теперь свой бизнес, она модельер – тоже муж организовал. И я услышал сто миллионов примеров правильного поведения удивляющих мужей. А что делаю я? Машина? Шмотки? Спа-отель в какой-нибудь Швейцарии? «Это все банально», – заявила пресс-служба моей жены.

– Костя, я опять скажу бестактно, не обижайся. Прокофьева третий год сидит на транквилизаторах после нервного срыва. Афанасьев в командировках спит со всем, что движется, а у жены Левченко бесплодие. Тут любого успешного копни – и не такое узнаешь.

– Саша, все так. Только этим в сетях никто не делится. Там счастливые лица, любовь и мир во всем мире. Главное лайков побольше собрать.

– Да ладно, у вас тоже сплошная гармония в ленте.

– А я и не свожу все к социальным сетям. У меня другой вопрос – что, если она права и дело во мне? И ей со мной просто скучно, до такой степени, что она готова ради приключений ложиться под незнакомых мужчин? Всего десять лет прошло ведь, что будет потом?

– Разведись.

– Мета-задача, Саша, не забывай. Если проблема во мне, с новой будет то же самое.

– Так ты разведись, а заново не женись. На меня вот посмотри – живу себе в свое удовольствие. По мне так хоть через день ей станет скучно. Надоело – до свидания. Чаще, кстати, мне еще раньше надоедает. У всех все одинаково устроено, а всякая философия и размышления… В этом плане что мужики, что тетки – все одно. С мужиками, кстати сказать, философствовать интереснее. Хотя и выпивки нужно больше.

– Да, иногда я тебе завидую. Честно. Ну не получается у меня так. Просто, чтобы пару раз, – Костя запнулся.

– Трахнуть, – подсказал Саша.

– Да, спасибо. Не могу, и все. Не поверишь – физически нет желания.

– А если проблема в ней?

– Дети, Саша, как я без моих ребят?

– Да, ситуация. И что ты решил?

– Я не знаю. Изобрести машину времени.

– Пальцы, Костя. Береги пальцы. Обожжешься – болеть будет долго, – сказал Саша, вставая. Он не любил отвлеченных бесед, а именно к этому все и шло. Костя посмотрел на него и улыбнулся.

– Да. Я слежу. Спасибо, что выслушал.

– Обращайся!

Костя в тот вечер напился до безобразия, и Саша вызвался отвести его домой. Дверь открыла Ксения. Она посмотрела на Костю, поджала губы и отошла в сторону, чтобы Саша смог пройти.

– Привет, Ксюша. Принимай принца. Белый конь по дороге потерялся.

– Привет, Саша. Давно не виделись. Он не буянил там?

– Нет, просто не рассчитал немного и все. Там сигары были, может с них?

– Да сейчас уже без разницы. Помоги до дивана дотащить. Да нет, не в спальню, перегар от вас, как в пивной. В большую комнату неси.

Когда Саша уже стоял в дверях, чтобы уйти, Ксения вдруг сказала:

– Не хочешь посидеть, чай попить?

Саша повернулся, и ему показалось, что она совсем на чуть-чуть, на долю секунды дольше, чем обычно, задержала на нем взгляд…

***

Солнце медленно садилось где-то за городом. В его косых лучах на прозрачном стекле панорамного окна стали видны отпечатки детских ладоней. Саша огляделся и увидел молодоженов: у невесты еще сохранилась свадебная прическа с огромным количеством заколок, а жених, хоть и имел потрепанный вид, был одет в элегантный костюм с жилеткой. Они сидели на диванчике, изучали какую-то карту, что-то обсуждали и периодически целовались.

«Увидимся через десять лет», – подумал Саша, посмотрел на табло и пошел за новым пивом. До вылета оставалось еще целых три часа.