Текст книги "Внутренний компас. Найти ориентиры, чтобы обрести стойкость в эпоху неопределенности и перемен"

Однако если мы с вами, например, пойдем в художественный музей, вас может привлечь одна картина, а меня – другая. Что-то напоминает вам о детстве, что-то трогает до слез, а что-то оживляет ваше восприятие мира. Вас это цепляет, а кто-то другой может пройти мимо и остаться равнодушным. Итак, когда герой стихотворения смотрит на древнюю статую Аполлона, описывает ее в мельчайших подробностях, он понимает, что статуя оживает, смотрит на него в ответ. Что-то в ней проявляет к герою интерес. В тексте стихотворения есть строки:

 
Нам не увидеть головы, где зреть
должны глазные яблоки. Однако
мерцает торс, как канделябр из мрака,
где продолжает взор его блестеть.
 

А завершается стихотворение неожиданно и несколько нелогично:

 
Умей себя пересобрать и ты[8]8
  Перевод Владимира Летучего; цит. по [Рильке Р. М. Собрание сочинений в трёх томах. Том 2. М.: Престиж Бук, 2012. С. 60].


[Закрыть].
 

Я помню, как наткнулся на это стихотворение, еще когда был студентом, и нашел его занимательным, но загадочным. Я не уловил его смысла. Я понял только, что герой стихотворения столкнулся с присутствием чего-то огромного, мощного и теперь должен был изменить свою жизнь. Но я не ощутил всего эмоционального воздействия последней фразы. Теперь, десятилетия спустя, я, конечно, прекрасно понимаю героя.

Он сталкивается с громадой искусства, которая не поддалась разрушающему действию времени, и она взывает к нему. Он чувствует, как мал по сравнению с тем, что зовет его. Непостижимое вторгается в его обыденную жизнь, как бы подсвечивая наше призвание. На самом деле непостижимое взывает к каждому из нас. Именно оно распахивает дверь в новый мир. Это помогает нам выйти за границы, превратить обычную жизнь во что-то ценное и осмысленное.

Я бы сформулировал это так: если мы не воспринимаем этот таинственный первоисточник, непостижимое, как нечто живое, силовое поле энергии, наша потребность в нем находит выражение в соматических расстройствах или просачивается в мир через наши проекции или психопатологии. А чаще всего мы будем проецировать нашу потребность в связи с непостижимым вовне: погоня за материальными благами, отношения, борьба за власть и так далее. Другими словами, если мы не чувствуем связи, личной привязанности к непостижимому, то мы обречены искать его во внешнем мире или провоцировать развитие патологий. Так увлечение человека может перерасти в одержимость. А когда дела идут туго, человек отправляется за покупками. Популярная культура призывает нас: заполните пустоту в душе новым телевизором с плоским экраном, и ваша жизнь наладится. Мы знаем, как хорошо это работает. Итак, когда мы сталкиваемся с непостижимым, эта тайна уводит нас за пределы обыденности в сферу, где рост и развитие неизбежны.

Теперь я хочу на своем примере показать вам, как работают эти механизмы. В начале 1990-х меня попросили выступить в Стокгольме. В первый же вечер наш любезный хозяин повел нас в ресторан на открытом воздухе. В сумерках мы все встали и послушали незнакомую музыку. Нам рассказали, что это был шведский гимн; флаг тоже приспустили. Мы стояли в почтительном молчании, и тогда у меня в голове пронеслось: «Я вернулся для тебя». И все.

Конечно, я ничего никому не рассказал, но мне нужно было поразмыслить над тем, что все это значит. Я узнал, что мои предки по материнской линии и один по отцовской были выходцами из Швеции. Я никогда не встречал никого из них. Они все умерли задолго до того, как я появился на свет. Моя мать выросла сиротой, потому что ее отец, Густав Линдгрен, умер, когда она была младенцем. Но мы никогда не говорили о Швеции, откуда он был родом. Моя мать даже не различала Швецию и Швейцарию. Но каким-то образом в тот момент во мне звучал голос предков. Мои предки навсегда покинули свою родину в конце XIX века, они уже не могли вернуться. И так спустя много лет их потомок, их внук невольно стал носителем некоего импульса вернуться вместо них. Когда я впервые проезжал по земле своих предков, я не мог объяснить свои чувства иначе, чем ощущение déjà vu. Чужое казалось странно знакомым.

По сей день это для меня загадка. Это была связь с предками, с людьми, которых я никогда не встречал. Для меня это один из примеров непостижимого – некой силы, которую мы должны уважать. Из уважения мы позволяем ей оставаться тайной и серьезно относимся к любому изменению отношения или ценностей, которое возникает в результате превращения обыденного в непостижимое.

Позвольте привести еще один пример, о котором я уже писал в другой книге. Много лет назад моя семья жила недалеко от Атлантик-Сити, рядом с казино. Мы не ходили играть, потому что не видели смысла отдавать те небольшие деньги, которыми мы располагали, незнакомым людям, а именно это, в сущности, и происходит в казино. Но кто-то дал нам бесплатные билеты на представление и ужин, и мы их приняли. Это было большой ошибкой. Мы забыли, где бывает бесплатный сыр. Мы ужинали примерно с восемьюстами незнакомцами. После этого выступали певцы, фокусники, различные артисты и комики. Развлекательное шоу. Затем вышли два акробата и сказали, что им нужен кто-нибудь из зала.

Конечно, никто не вызвался. Тогда они пошли в зал и вытащили на сцену парня. Он (конечно, это был я) согласился неохотно. Так я неожиданно оказался перед восьмью сотнями незнакомцев. Можно предположить, что у меня был страх сцены, но я думаю, что дело не в этом. Дело было в необычной атмосфере; я словно был во сне. Помню, я подумал: не бывает бесплатного ужина. Сейчас придется расплачиваться. Зачем я пришел? Что вообще происходит? Один из акробатов поднес ко мне микрофон и спросил: «Как тебя зовут?» Я назвал свое имя. «Где твой дом?» Долгая пауза. Я подумал: удивительный вопрос. Где мой дом? Сейчас… Где твой дом, дом… Дом – это не просто место жительства. Дом – это что-то из области духовного, психологического, не так ли? Какой интересный вопрос.

Помните, все это проносится у меня в голове за миллисекунды; я стою перед микрофоном, на меня смотрят восемьсот полупьяных людей, которым наплевать, где я живу. Но я делаю паузу, чтобы подумать. Скорее сюрреалистичность всей ситуации, чем боязнь сцены, заставила меня отвлечься и задать себе действительно важный вопрос: что такое дом? Затем внутри меня, опять же за миллисекунды, словно подсказанные внутренним телесуфлером, пронеслись места, где мы жили. Я хотел сказать «Цюрих», это был город, где я прожил пять или шесть лет, но это было не столько географическое место, сколько процесс возвращения домой, к самому себе. Это было психологическое воссоединение. Но потом я подумал: нет, нет, это метафора. Бессмысленно говорить об этом присутствующим здесь людям.

А они уже начали посмеиваться надо мной, и не без оснований. В конце концов акробат сказал: «Слишком сложный вопрос, верно?» В этот момент чары рассеялись, и я смог ответить, где мы жили в то время. Потом мы продолжили и разыграли их номер, и я чуть не погиб во время представления. Буквально. До сих пор не могу понять, как казино могло разрешить такой потенциально травмоопасный номер.

По пути домой люди останавливали меня и говорили: «Ты ведь тоже артист, верно? В смысле, никто бы в здравом уме на такое не согласился, не будучи акробатом».

«Нет, поверьте. Мы просто пришли бесплатно поужинать», – отвечал я.

Дни, недели, месяцы спустя я осознал, какое это было откровение. Нереальность атмосферы казино погрузила меня в мое подсознание. Благодаря этому я смог по-новому осмыслить столь важный вопрос. Может, это было и не озарением свыше, но все же значимым открытием: я способен взглянуть на вещи по-новому! Оказалось, что Цюрих для меня был не городом, а символом процесса. Я принял парадокс, суть которого в том, что наш дом – это наш духовный и психологический путь взросления. И когда мы осознаем это, мы можем чувствовать себя дома в любом месте, пока движемся вперед по этому пути.

Высшее начало

Стоит поразмышлять на тему принадлежности. Все мы на каком-то уровне хотим быть частью чего-то большего, чем мы сами. Часто в нашем раздробленном мире мы все больше уповаем на современные средства связи, но одновременно мы становимся все более разобщенными и изолированными. Я знаком с современными социологическими исследованиями, которые показывают, что 40% жителей больших городов чувствуют себя глубоко одинокими. (В нескольких странах, например Японии и Великобритании, созданы целые министерства по борьбе с одиночеством.) Технологическая революция позволила нам увидеть целый мир, не покидая своей комнаты, но одновременно мы оказались изолированы от мира в этой самой комнате. Мы потеряли сообщества.

Возможно, вы чувствуете, что не разделяете многие ценности вашего времени. Возможно, вам кажется, что вы не вписываетесь в общество. Надеюсь, эта книга поможет вам понять, что вам не обязательно подстраиваться под других. Вы здесь для того, чтобы проторить собственную дорогу, пройти своими нехожеными тропами. Такие как мы формируют сообщество изгнанников, изгоев, если хотите. Мы не cтремимся занять высокие должности. Мы не обладаем большой властью в обществе, но тем не менее в мире больше таких людей, чем вы можете вообразить. Вы не так одиноки, как вам кажется. Мне повезло работать со многими такими людьми, со многими и многими за годы моей практики. Сообщество изгнанников состоит из людей, которые каким-то образом слышат ритм собственных душ, которые идут под особенный марш. Иногда они могут винить в чем-то себя. Они не ставят себя выше других людей. Они не просветленные или одаренные, но они пытаются жить в согласии с собственным чувством справедливости, со своим мироощущением. Они знают, что это непрерывный процесс, они не застывают на месте, а непрерывно растут, и учатся, и меняются – пересобирают себя.

Собрать себя заново – это захватывающее приключение, потому что, в конце концов, наша задача действительно состоит в том, чтобы осознать, как предполагал Юнг, что мы живем в неизведанном. Мы с головой погружены в неизведанное, в непостижимое, и нам нужно отследить движение Божественного в материальном мире, попытаться рассмотреть роль бессознательных сил, которые мы по определению не можем осмыслить. Но мы можем увидеть, как они проявляются в наших снах, в нашем теле, через наши паттерны. Тогда придет осознание, что мы лишь носители, скромные носители жизненной силы, которой нет дела до нашего комфорта или спокойствия.

Мы (и у каждого из нас тут свой путь!) призваны участвовать в создании собственной истории, писать ее, возможно, более осознанно, даже зная, что одновременно кто-то другой, незримо присутствующий в нашей психике, будет пытаться написать ее за нас.

С одной стороны, прошлое, которое раз за разом возвращается и причиняет нам боль, – наш враг. С другой стороны, мы можем использовать его как союзника, чтобы осознанно перезаписать свои паттерны. Существует глубокая связь между ребенком, которым мы были, и взрослым, которым мы стали. Нельзя забывать об этой невидимой связи, ее нужно извлечь и перенести в реальный мир, зная, что наши настоящие враги не там, не вовне. Они внутри нас, нашей психики. Помните, Юнг отмечал, что каждое утро мы просыпаемся и боремся с желанием опять погрузиться в сон детства, остаться в бессознательном состоянии. Вот как я описывал это много лет назад, в «Перевале в середине пути»: каждое утро у нашей кровати появляются два ухмыляющихся гремлина; что бы мы ни делали вчера, они здесь, и они опять придут завтра. Один из них – страх, а другой – летаргия. Они подбираются к нашим ногам, явно хотят искусать их. Если мы позволим цапнуть хоть за мизинец ноги, они захотят сожрать нас целиком.

Страх говорит: жизнь – это чересчур. Она невыносимо огромна. Тебе такое не под силу. Ты не справишься. Прячься, шатайся без дела, держись подальше от всех. Так будет лучше.

Летаргия говорит: расслабься, остынь, съешь конфетку, включи телевизор. Завтра будет новый день.

Оба гремлина – враги всего живого. Все, что у нас есть, чтобы противостоять им, – это наша осознанность, наше мужество, наше упорство. Страх понятен. Жизнь трудна и неизбежно заканчивается смертью. И все же позволять страху командовать собой – значит жить обескровленной, выхолощенной жизнью. В слове «летаргия» тот же корень, что в названии одной из пяти рек подземного мира мертвых в древнегреческой мифологии, Леты – λήθ-, «забвение, забывчивость». Лета – река забвения. Если выпить воды из Леты, вы забудете. Что именно? Свой путь. Причины жить. Вы забудете, как идти, двигаться вперед.

Итак, когда я размышляю о своем собственном путешествии – а я постоянно размышляю о нем, – поиск непостижимого, незримого в реальном мире связующей нитью проходит через всю мою жизнь. Я думал об этом, когда был ребенком. Я думал об этом будучи подростком. В то время я не смог бы облечь это в правильные слова, но именно это всегда интересовало меня. Наблюдать за звездами. Изучать отношения. Заглядывать внутрь себя и всматриваться в природу. Несмотря на то что этот последовательный поиск часто приводил к разочарованию или даже причинял боль, он также приносил счастье и позволял лучше понять тайные знаки и присутствие скрытых сущностей на моем пути. Все это стоило того и заслуживало уважения и места в моей памяти. Потому что, в конце концов, жить более насыщенной жизнью, жизнью, которая нарушает наше самоуспокоение, которая вырывает нас из обыденности, требует большей вовлеченности, чем мы планируем или чем нам комфортно, – это по-настоящему значимо.

Эти старые способы адаптации (я надеюсь, вы уже поняли, что на определенном этапе они необходимы каждому из нас) сдерживают, ограничивают. Эти паттерны, как и признание могущества окружающего мира, необходимы для того, чтобы справиться с ограничениями, которые постоянно возникают на нашем жизненном пути. В конце концов, быть здесь, стараться изо всех сил, ломать голову над важнейшими вопросами, видеть неизведанное впереди, с радостью ждать, чтобы «высшее начало нас все чаще побеждало» – ради этого мы здесь.

Меня всегда занимали эти последние строки стихотворения «Созерцание» Рильке:

 
Он ждет, чтоб высшее начало
Его все чаще побеждало,
Чтобы расти ему в ответ[9]9
  Перевод Бориса Пастернака; цит. по [Звездное небо. Антология. М.: Прогресс, 1966. С. 78–79].


[Закрыть].
 

Мое юношеское эго возмущалось ими. Что еще за поражение? Я хочу быть победителем. Я хочу одержать верх над этим высшим началом. Но я осознал, что откровение поэта в следующем: я терплю поражение от непостижимого, и поэтому я расту, я развиваюсь, я познаю это неизведанное, и это становится все более захватывающе.

Терпеть поражение от высшего начала – это, пожалуй, кратчайший путь навстречу предназначению. Отправиться в путешествие по этой темной, горькой, сияющей, удивительной вселенной, рискнуть быть теми, кто мы есть на самом деле, – в этом наша высшая цель. Вместо того чтобы раздувать свое эго, в путешествии мы учимся принимать неизбежное и, самое главное, наслаждаться тем чудесным мгновением, когда мы выныриваем из неизвестности, чтобы вновь погрузиться в нее.

Глава 3. Тень

В этой главе мы рассмотрим столкновение с тенью личности и тенью общества. Архетип тени – один из самых неоднозначных и сбивающих с толку концептов и в юнгианской психологии, и в мире, в котором мы живем.

Тень – это не просто что-то «плохое». Тень представляет что-то такое внутри личности или общества (религиозной или образовательной институции или даже целой страны), что вызывает дискомфорт, возможно, противоречит профессиональным ценностям или даже представляет угрозу, проблему, когда из подсознания мы вытаскиваем это на свет. Вполне может быть, что мы извлечем что-то «плохое», но тень часто характеризуется не этим, а тем, что вызывает в нас сопротивление, отрицание, непринятие. При столкновении с тенью нашему эго некомфортно, оно предпочло бы избежать этой встречи.

Наша маленькая адаптивная жизнь

Давайте представим, что до вас донесся шорох из подвала вашего дома. Захотите ли вы спуститься вниз и выяснить, в чем дело? Захотите ли вы спуститься и встретиться с некой гранью мира и, возможно, самого себя, которая встревожит вас, которая будет означать, что у вас есть проблема, с которой нужно разобраться? Что, если в подвале вы узнаете что-то такое о себе, чего не знали раньше? Что, если в подвале вы увидите то, что вам не понравится, то, что вы не хотели бы видеть? Это метафора тени.

Именно этот прием использует поэтесса Максин Кумин[10]10
  Максин Кумин (1925–2014) – американская поэтесса, писательница, лауреат Пулитцеровской премии.


[Закрыть] в стихотворении «Сурки»[11]11
  Maxine Kumin, Our Ground Time Here Will Be Brief. New York: Penguin Books,1972.


[Закрыть], когда рассказывает о том, как лесные зверьки оказываются в ее подвале. Героиня делает все то, что делало бы большинство людей, например находит и уничтожает все ходы, все щели, она даже подсыпает им отраву. Сурки оказываются неистребимы, и что бы героиня ни предпринимала, они появляются вновь.

Через некоторое время она начинает мучиться в поисках разумного объяснения происходящему. Сурки уничтожают овощи в подвале, и тут-то теневая часть личности героини дает о себе знать. Женщина называет себя неудавшимся пацифистом, сострадание которого развеяно единственным порывом убивать, уничтожать в дарвиновском смысле – произвести отбор. В конце концов она просто начинает палить из винтовки. Называя себя неудавшимся пацифистом, героиня признает: у меня высокие идеалы и благие намерения, но иногда я отступаю от них, забываю о своих ценностях. Вероятно, в нас просыпается дарвинист, когда мы хотим оправдать выживание наиболее приспособленного. Конечно, героине кажется, что мы куда более приспособленные, чем эти сурки.

Героиня уже ежедневно спускается в подвал, пока не уничтожает всех сурков, кроме одного «старого проныры». Она никак не может выкинуть из головы мысли об этом сурке. Он преследует ее, даже во сне. Героиня настолько утверждается в своей правоте, что ссылается даже на Холокост в попытке морального оправдания насилия. Она становится одержима тенью – для нее уже все средства хороши, если они позволяют добиться конкретной цели.

Все мы избегаем заглядывать в эту пропасть между нашей уверенностью в собственном благочестии – или, по крайней мере, добрыми намерениями – и той другой стороной нашей личности, которой управляет эгоизм. Но, как ни странно, жизнь иногда словно со злым умыслом освещает для нас те уголки нашей души, в которые мы предпочитаем не заглядывать и вообще отказываемся признавать, что они существуют. Одна из характерных особенностей наших комплексов и историй, как я уже писал в предыдущих главах, состоит в том, чтобы подыскивать рациональное обоснование их существованию.

Героиня Кумин сказала, что она привержена ценностям гуманизма, по крайней мере, большую часть времени. Сила тени в том, чтобы, используя наши потаенные мотивы, толкнуть нас в область противоречия, а потом каким-то образом рационализировать наши действия. Рационализация позволяет нам не отказываться от комфортного самоощущения, даже когда мы совершаем поступки, противоречащие тому, во что, по нашим словам, мы верим, нашим намерениям. «Сурки» – замечательное стихотворение об исследовании собственной души; оно представляет тень в понятной метафорической форме. Дело в том, что мы всегда сталкиваемся с тенью, осознавая это или нет. Поэтому время от времени мы должны спрашивать себя, какие грызуны бродят по темным подвалам нашей психики?

Понятие тени считается одним из самых глубоких и важных в психологии Юнга, но его часто неправильно понимают; тень не есть синоним зла. Естественно, люди хотят отречься от всего плохого в себе. У меня были клиенты, которые заявляли, что у них нет тени, из чего я, конечно же, заключал, что они понятия не имеют о том, что это такое. Парадоксально, но самая большая проблема, связанная с тенью, заключается не в том, что у нас есть темная сторона (хотя иногда зло проникает в мир через нас, хотим мы этого или нет), а в том, что она вынуждает нас приспосабливаться, умаляет нашу жизнь. В предыдущей главе я приводил цитату Юнга: «Все мы ходим в обуви, которая нам мала». Почему же? Потому что пугающая власть окружающего мира так велика, а мы так малы. Поэтому мы так легко убегаем в тень, чтобы там обустроить свою маленькую жизнь. Наше постоянное неприятие призыва к более полноценной жизни, вероятно, является самой большой проблемой, которую вызывает наша тень.

Быть человеком

Мы не можем избавиться от тени. Наше эго формируется подобно древнему материку, медленно растущему из вод океана. Рождаемся мы без эго. Оно постепенно складывается из осколков опыта, часто осколков болезненного опыта – «я» и «не-я», «я» и «другой», – которые возникают в результате травмы рождения на свет, отделения от тела матери. Подобно приливному каменистому морскому бассейну, который наполняется во время прилива, наше эго формируется медленно. На нем, как на коралловом рифе, атолле, нарастают все новые фрагменты, но, как и атолл, наше эго может быть и разрушено – подавлено – громадой океана. Я часто представляю эго в виде хрупкой вафельки, плавающей на водной переливающейся поверхности прекрасного, мощного океана: вафелька присваивает себе силы окружающей стихии, которых у нее нет.

Нам нужно наше эго, чтобы следовать целям, делать моральный выбор, развиваться, обеспечивать целостность нашей жизни, последовательность ее течения – день за днем. В этом отношении эго – это функциональный комплекс, который Юнг называл центральным комплексом сознания. Проблема начинается, когда эго заявляет о своем суверенитете. Конечно, в поисках верховенства и безопасности эго, как правило, защищает собственные привилегии и стремится отделиться от любых противоречивых ценностей, подавляя их или проецируя на других: если мне что-то не нравится в себе, я всегда могу увидеть это в другом.

Не забывайте слова Иисуса: «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?»[12]12
  Евангелие от Луки, глава 6, стих 41.


[Закрыть] Это и есть осознание собственной тени. Тень часто формируется в результате нашей защиты от того, что приносит нам беспокойство. Обычно нас тревожат перемены, неопределенность, амбивалентность. Эго предпочитает безопасность, ясность, уверенность и контроль. Все, что лишает контроля, неизбежно порождает амбивалентность; тогда, чтобы защититься, эго может вытеснить проблему или информацию в область бессознательного.

Конечно, все мы нуждаемся в социализации, постепенной интеграции в социальную структуру и налаживании различных (в зависимости от нашего возраста и места пребывания) взаимоотношений с людьми. Каждый ребенок нуждается в том, чтобы ему рассказали об общественном договоре: что он может и должен делать. Для меня не составляет труда остановиться перед знаком «СТОП» – потому что я рассчитываю на то, что мой сосед сделает то же самое. Однако эти же социальные нормы часто могут оказывать сильное давление на спонтанную, подвижную натуру ребенка, и тогда у человека развивается подавляющий его страх наказания и чувства вины. Часто чувство вины возникает не из-за того, что мы сделали что-то не так; часто нам кажется: я виноват в том, кто я есть. На самом деле это одна из форм тревожности. Мы приучаем себя к чувству вины.

Не одна книга исследует эту загадку: почему мы чувствуем вину, когда говорим «нет»? Это даже не вина, это страх и та роль, которую он играет в формировании наших защитных систем. Таким образом, мы неизбежно отодвигаем часть наших повседневных забот в мир тени и прилагаем все больше и больше усилий, чтобы вытеснить эту часть реальности из нашего сознания. Вот откуда у тени такая автономия. Все, на что мы не обращаем внимания, что не осознаем, будет играть в нашей жизни даже большую роль, чем мы можем себе представить.

Вот, вероятно, самое простое определение тени, которое Юнг когда-либо записывал: тень – это то, чем мы не хотим быть. Он признавал, что у каждого из нас есть тень, просто потому, что это свойство человеческой натуры. Почему вдруг я должен думать, что меня освободили от необходимости быть человеком? Все ценности, от которых я хотел бы отречься, заложены в природе человека, а я – всего лишь одно из воплощений этой природы.

Есть даже так называемая положительная тень. Все мы создали для себя ложную самость, адаптивные стратегии, истории, которые позволяют нам вписываться в общество и справляться с жизненными трудностями; но мы сложили их в подвале, вытеснили в область бессознательного. Там пылятся в том числе лучшие из наших черт, например спонтанность или энтузиазм. Спросите себя: куда делся тот импульсивный ребенок, полный радости и любви, которым вы когда-то были? А творческое начало? Мы превратились в практичных взрослых, погребенных под рутиной повседневности. Что осталось от нашей детской изобретательности? Человек – существо, движимое страстью, сильными чувствами, желаниями, – и мы хотим воплотить их в жизнь! Но они часто оказываются завалены обломками адаптивных стратегий, придавлены тяжестью ожиданий общества.

В 1864 году Достоевский в «Записках из подполья» пишет, что главная человеческая свобода в том, чтобы иметь возможность показать миру кукиш – такой нелепый жест говорит: «Смотрите, я не такой, как все», – но это не инфантильное высказывание, а заявление зрелого человека. «Я отдельная личность, независимая инкарнация человеческой натуры». Положительной тенью могут стать такие черты нашего характера, которые по сути своей спасительны, дают нам развитие, креативность, жизненные силы. Но они кажутся нам опасными, мы боимся, что, если примем их в себе, эта дорога приведет нас к одиночеству в этом большом пугающем мире.

Поэт и драматург ХХ века Томас Стернз Элиот в пьесе «Воссоединение семьи»[13]13
  Элиот Т. С. Бесплодная земля. Полые люди. Поэмы. Стихотворения. Пьесы. М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2019. С. 501.


[Закрыть] пишет, что в мире беглецов человек, идущий верной дорогой, будет казаться убегающим. Это тоже воплощение тени. Тень не равна злу. Когда мы говорим о тени, мы часто упоминаем такие аспекты человеческой натуры, как сексуальность, жадность, жестокость и так далее, которые представляют угрозу общественной безопасности, общественному порядку, врываясь в повседневную жизнь. Конечно, не нужно жить опрометчиво и бездумно, идя на поводу у каждого импульса. Общество действительно накладывает на нас определенные ограничения. Но зачем мы отрицаем, например, нашу сексуальность и подавляем эту природную энергию, превращая ее в чувство вины или в зависимость? Что хорошего может получиться из подавления сильного чувства? Где выплеснется эта энергия, если ей не давать выход естественным образом?

Тень человека и общества

Тень бывает как у отдельного человека, так и у большой общности людей. Тень отдельного человека, очевидно, связана с его личной жизнью, с любыми проблемами или намерениями, которые он подавлял в ходе своего развития. Тень – это то, чего мы не знаем о себе или не хотим знать: например, что часто нашей жизнью управляет, скажем так, «теневое правительство» – определенные автономные комплексы или совокупность наших историй. Мы неизбежно приобретаем их с течением жизни. У нас не может не возникать желаний и намерений, противоречащих ценностям нашего эго. Но все же есть существенная разница: мы главенствуем над комплексом или он – над нами. Некоторые наши комплексы переполнены энергией, которой мы же сами и снабжаем их на протяжении жизни. Личная тень – это то, что мы предпочитаем не осознавать, поскольку это противоречит тем ценностям, в согласии с которыми мы хотим жить.

Но есть и коллективная тень. Раньше я жил неподалеку от Филадельфии и работал там. Как-то раз я услышал любопытную присказку филадельфийцев о своих предках квакерах. «Они приехали в Филадельфию с благими намерениями и уж в благах недостатка не испытывали, будьте покойны». Своеобразная народная мудрость и остроумие жителей города приписывают квакерам теневую сторону. Согласно изречению, эти здравомыслящие люди хоть и желали сотворить рай на земле, все же не забывали и о личной выгоде. В наших действиях часто просматриваются смешанные мотивы, это и способствует созданию коллективной тени. Чтобы описать коллективную тень, нужно взглянуть на то, как работают и развиваются различные организации. Я помню еще с моего детства, как мои родители искренне верили в честность и благонамеренность своего правительства, своих религиозных и общественных, культурных лидеров и так далее. Намерения моих родителей всегда были чисты, и они верили, что все люди такие же.

События последних нескольких десятилетий подорвали их доверие к миру. Сегодня большинство из нас видит во власти циничных, жадных политиков, злоупотребляющих своим положением, руководствующихся в своих поступках скрытой выгодой. Мы признаем, что моральный авторитет любой общественной институции, будь то университет или религиозная организация, заведомо скомпрометирован, потому что сегодня скрыть любую неприятную историю гораздо сложнее, чем раньше. Когда мы хотим привести пример коллективной тени, на ум тут же приходит нацистская Германия, и на то есть много веских причин. Там мы видим терроризм, расцветший на государственном уровне, коррупцию, попрание национальных ценностей, что особенно трагично для нации, которая подарила миру стольких философов, ученых и художников и внесла огромный вклад в формирование гуманистических ценностей.

В 1933 году во многих университетских немецких городах студенты с восторгом жгли на кострах книги мыслителей, поэтов и художников, чьи отличающиеся от разрешенных властью ценности были препятствием на пути к новому порядку. Это работа тени. В память об этом событии установлена мемориальная доска с цитатой из стихотворения немецкого поэта Генриха Гейне, который пророчески сказал: «Там, где книги жгут, // Там и людей потом в огонь бросают»[14]14
  Строки из трагедии Генриха Гейне «Альманзор» (1821–1822) в переводе Вильгельма Зоргенфрея. Цит. по [Гейне Г. Полное собрание сочинений в двенадцати томах. Том 1. М.: Художественная литература, 1938. С. 250–315].


[Закрыть]. Поэтому всякий раз, когда правительство запрещает говорить правду, чтить свои традиции, когда власти не принимают в расчет науку, не слышат голоса ученых и педагогов, – быть большой беде. Тогда истина извращается, наука и образование обесцениваются, а реальность подгоняется под контуры, которые рисует комплекс власти. Это тоже порождение тени. Мы можем видеть много примеров отказа от достижений науки в современной культуре.

Те из нас, кто родился в США, выросли в атмосфере постоянного восхваления государства, на уроках истории нам рассказывали о том, что на мировой арене Америка всегда была эдаким супергероем. Нам всегда доставалась роль хороших парней, это мы вытащили мир из нищеты и варварства. Конечно, Америка дала миру много замечательного. Мы – нация иммигрантов. Мои предки – иммигранты, как и большинства американцев. Даже коренные народы прибыли сюда откуда-то еще. Но нам еще предстоит осознать, какой ценой нам далась вестернизация, американизация, которую мы определили для себя как судьбу, великое предназначение. Предназначение – это прекрасный пример того, как наш разум может объяснить себе, рационализировать теневые мотивы. Вспомните Максин Кумин, которая писала о дарвинистском порыве. Другими словами, Дарвин сказал, что выживает наиболее приспособленный, а мы, американцы, – самые приспособленные, по крайней мере мы в этом убеждены.