Текст книги "Мэнсфилд-парк"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mensfild-park-3046.jpg)
Автор книги: Джейн Остен
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 11
День в Созертоне, при всех его несовершенствах, вызвал у сестер Бертрам куда более приятные чувства, чем они испытали при чтении писем с острова Антигуа, которые скоро после того прибыли в Мэнсфилд. Много приятней было думать о Генри Крофорде, чем об отце; а думать о том, что через несколько времени папенька вернется в Англию, о чем напоминали эти письма, было и вовсе несносно.
Ноябрь был тот недобрый месяц, когда следовало ждать его возвращения. Сэр Томас писал об этом с той мерой уверенности, какую могли позволить опыт и горячее желанье. Дела его уже почти завершились. Это давало основания предполагать, что он отправится сентябрьским пакетботом, и тем самым он мог надеяться на встречу со своим любимым семейством в начале ноября.
Марию стоило пожалеть более, нежели Джулию, ибо для нее возвращение отца означало замужество, поскольку отец, который прежде всего заботился об ее счастии, соединит ее с влюбленным в нее Рашуотом, союз с которым, как она полагала недавно, сделает ее счастливой. Будущее казалось ей мрачным, и только и оставалось, что закрыть его самой от себя некоей туманной завесой в надежде, что, когда завеса рассеется, она увидит что-нибудь иное. Вряд ли папенька воротится в самом начале ноября, всегда неизбежны задержки, отсутствие попутного ветра или что-нибудь еще; любезное нам «что-нибудь», коим успокаивает себя всякий, кто закрывает глаза, чтобы не видеть, и не слушает доводов рассудка, чтобы не уступить им! Может быть, он появится хотя бы в середине ноября; до середины ноября еще три месяца. Три месяца заключают в себе тринадцать недель. За тринадцать недель многое может случиться.
Сэр Томас был бы глубоко оскорблен, догадывайся он хотя б наполовину о чувствах, которые испытывали дочери по поводу его возвращенья, и навряд утешился бы, знай он об интересе, который оно возбудило в груди другой молодой особы. Мисс Крофорд, отправясь с братом в Мэнсфилд-парк, чтобы провести там вечер, услышала сию добрую весть; и, хотя ее это словно бы не касалось и она только из вежливости спокойно всех поздравила с возвращением главы семьи, она выслушала весть с интересом, который не так-то легко было насытить. Миссис Норрис поведала подробности, почерпнутые из писем, и на том разговор кончился; но после чаю, когда мисс Крофорд стояла с Эдмундом и Фанни у раскрытого окна, глядя, как в сгущающихся сумерках тонут окрестности, а сестры Бертрам, Рашуот и Генри Крофорд хлопотали вокруг свечей на фортепиано, она вдруг поворотилась, глянула на них и вернулась к прежнему разговору:
– Какой счастливый вид у мистера Рашуота! Он думает о ноябре.
Эдмунд тоже обернулся и посмотрел на Рашуота, но не нашел что сказать.
– Возвращение вашего отца будет поистине событием.
– Да, несомненно, после столь долгого отсутствия, да притом полного опасностей.
– Оно будет также предвестником других событий: ваша сестра выйдет замуж, а вы примете сан.
– Да.
– Не обижайтесь, – смеясь сказала мисс Крофорд, – но мне, право, приходят на ум некоторые древние герои-язычники, которые, совершив великие подвиги в чужой земле, приносят жертвы богам за свое благополучное возвращенье.
– В этом случае никакой жертвы нет, – отвечал Эдмунд с серьезной улыбкою и опять бросил взгляд на фортепиано. – Сестра сама решила выйти за него замуж.
– О да! Я знаю. Я просто пошутила. Она поступила всего лишь так, как поступила бы всякая молодая девушка, и я не сомневаюсь, что она совершенно счастлива. Какую вторую жертву я имею в виду, вы, конечно, не понимаете.
– Я принимаю сан так же добровольно, как Мария выходит замуж.
– Какая удача, что ваши наклонности и удобство вашего родителя так совпали. Я полагаю, здесь поблизости вас дожидается очень хороший приход.
– Который, по-вашему, и влияет на мое решение.
– Вот уж ничего похожего! – воскликнула Фанни.
– Спасибо тебе на добром слове, Фанни, но сам я не сказал бы этого с такою уверенностью. Напротив, сознание, что меня ожидает хорошее обеспечение, и вправду повлияло на меня. И я не вижу в том ничего дурного. Мне не пришлось преодолевать никакого предубежденья, и я не вижу, почему человек станет менее достойным священнослужителем, если ему известно, что он смолоду будет жить в достатке. Я был в верных руках. Я надеюсь, что не склонился бы в дурную сторону, и убежден, что отец мой слишком совестлив, чтобы позволить мне подобное. На меня, без сомненья, было оказано влияние, но, по-моему, это не заслуживает упрека.
– Это то же самое, как если сын адмирала идет во флот или сын генерала – в армию, и никто не видит в том ничего дурного, – сказала Фанни после короткого молчания. – Никого не удивляет, что они выбрали путь, на котором им всего лучше послужат друзья, никто не подозревает их в том, будто их выбор менее серьезен, чем кажется.
– Нет, дорогая мисс Прайс, не то же самое, и на то есть веские причины. Профессия моряка или солдата говорит сама за себя. Все свидетельствует в их пользу: героизм, опасность, общий толк, обычай. Солдаты и моряки всегда угодны свету. Никого не может удивить, что мужчины становятся солдатами или моряками.
– А мотивы человека, который принимает сан, со всей определенностию предпочтя его иным поприщам, по-вашему, достойны подозрений? – сказал Эдмунд. – Чтобы оправдать себя в ваших глазах, он должен так поступить, не имея ни малейшей уверенности, что будет хоть сколько-нибудь обеспечен.
– Как? Принять сан, не имея прихода! Ну что вы, да это безумие, совершенное безумие!
– Позвольте тогда спросить вас, откуда ж браться служителям церкви, если человек не должен принимать сан, надеется ли он на достаток или не надеется? Нет, вам, конечно же, нечего ответить. Но я попросил бы вас отдать должное священнику, исходя из ваших же доводов. Если на него не должны влиять чувства, которые достойны, по вашему мненью, соблазнить и вознаградить при выборе профессии солдата и моряка, если героизм, шумиха, мода – все это не про него, значит, тем менее оснований подозревать его выбор в недостатке искренности и добрых намерений.
– О, он, без сомненья, искренен, предпочитая верный доход необходимости трудиться ради него; и у него самые прекрасные намерения до конца дней своих ничего не делать, только есть, пить и жиреть. Это праздность, мистер Бертрам, и ничто иное. Праздность и любовь к покою. Недостаток столь похвального честолюбия, вкуса к интересному обществу или охоты взять на себя заботу быть приятным в общении – вот что рождает священников. Священнику только и остается, что быть неряхой и себялюбцем, читать газету, следить погоду да пререкаться с женою. Всю работу за него исполняет викарий, а дело его жизни – обедать.
– Есть, разумеется, такие, но, я думаю, их не так много, чтобы согласиться с мисс Крофорд, полагающей, будто таков вообще и есть священник. Я подозреваю, что сие исчерпывающее и, да позволено мне будет сказать, банальное сужденье принадлежит не вам, но тем предубежденным особам, чьи мнения вы постоянно слышали. Невозможно, чтоб ваши собственные наблюденья дали вам достаточное представление о духовенстве. Вы сами могли быть знакомы всего лишь с несколькими из того круга людей, которых так решительно осуждаете. Вы повторяете то, что вам говорили за столом вашего дядюшки.
– Я повторяю то, что мне кажется общепризнанным мненьем, а что общепризнано, то обычно верно. Хотя сама я мало видела домашнюю жизнь духовного сословия, ее видели слишком многие, чтобы можно было говорить о каком-либо недостатке знания.
– Там, где огульно осуждается любая категория образованных людей, кем бы они ни были, там неизбежно недостает знания или (улыбнулся Эдмунд) чего-то еще. Ваш дядя и его собратья адмиралы, вероятно, мало знают священников, кроме судовых, от которых, хороши они или плохи, всегда рады бы избавиться.
– Бедный Уильям! Судовой священник на «Антверпене» был так к нему добр, – мягко прозвучал риторический возглас Фанни, как нельзя более отвечающий если не сей беседе, то ее чувствам.
– Я так мало была склонна заимствовать мненья у дядюшки, что вряд ли вы правы, – сказала мисс Крофорд. – Но коль скоро вы настаиваете, должна заметить, что, поскольку я гощу сейчас у своего брата доктора Гранта, я не вовсе лишена возможностей наблюдать духовенство. И хотя со мною доктор Грант чрезвычайно добр и предупредителен, и хотя он поистине джентльмен и, мне кажется, человек ученый, умный и весьма почтенный, и его проповеди часто очень хороши, я вижу, что он праздный себялюбивый бонвиван, у него все зависит от того, вкусно ли он поел, он и пальцем не шевельнет ради чьего-либо удобства, более того, если кухарка допустила промах, он гневается на свою превосходную жену. Сказать по правде, нынче вечером нас с Генри отчасти выгнало из дому его разочарование в недожаренном гусе, с которым он не мог совладать. Моя бедная сестра вынуждена была остаться и терпеть его недовольство.
– Право же, я не удивлен, что вы его осуждаете. Это большой недостаток, усугубленный прескверной привычкой потворствовать своим желаниям. И при вашей чувствительной натуре вам, должно быть, весьма больно видеть, как страдает от этого ваша сестра. Это свидетельствует против нас, Фанни. Нам нельзя пытаться защитить доктора Гранта.
– Да, – отвечала Фанни, – но это вовсе не значит, что нам не следует защищать его профессию. Ведь какую бы профессию доктор Грант ни избрал, он остался бы при своем характере. А так как во флоте ли, в армии ли под его началом оказалось бы куда больше людей, чем сейчас, я думаю, будь он моряком или солдатом, а не священником, плохо пришлось бы куда большему числу людей. И еще я поневоле думаю, что малоприятным свойствам доктора Гранта грозила бы еще большая опасность усугубиться, когда бы он избрал занятие более деятельное и мирское, где он имел бы меньше времени и обязательств перед самим собой, где не обязан был бы познать самого себя, во всяком случае, не так часто вынужден был бы пытаться познать самого себя, чего никак не избежать в нынешней его профессии. Человек, такой здравомыслящий человек, как доктор Грант, который привычен каждую неделю наставлять других в их обязанностях, каждое воскресенье дважды ходить в церковь и так прекрасно произносить такие прекрасные проповеди, поневоле при этом и сам становится лучше. Это должно побуждать его думать, и я не сомневаюсь, что он чаще старается сдерживаться, чем если б был не священником, а кем-нибудь другим.
– Противное мы, конечно, не можем доказать, но я желаю вам лучшей судьбы, мисс Прайс, чем стать женою человека, чья благожелательность покоится на его проповедях, потому что, хотя каждой воскресной проповедью он может привести себя в хорошее настроение, совсем нерадостно, если с утра понедельника и до вечера субботы он будет препираться из-за недожаренного гуся.
– По-моему, на того, кто способен часто пререкаться с Фанни, никакие проповеди не подействуют, – с нежностью сказал Эдмунд.
Фанни еще более отворотилась к окну, а мисс Крофорд едва успела очень мило сказать: «Сколько я понимаю, мисс Прайс чаще заслуживает похвалы, чем слышит ее», – как сестры Бертрам принялись усердно приглашать ее присоединиться к их веселому пенью, и она быстро прошла к фортепиано, а Эдмунд смотрел ей вслед в безмерном восторге ото всего множества ее добродетелей, начиная с предупредительности и кончая легкой грациозной походкою.
– Вот оно, воплощение доброго нрава, – сказал он через минуту. – Вот натура, которая никого не заставит страдать. Какая у ней прелестная походка! и с какой легкостью она отзывается желаниям других людей! идет навстречу, едва ее позовут. – И на миг задумавшись, прибавил: – Какая жалость, что она была в таких руках! Фанни согласилась с этим и имела удовольствие видеть, что, несмотря на ожидавшееся пение, Эдмунд все еще стоит с нею у окна: вскоре он обратил взгляд за окно, где все, что было внушительного, навевающего покой, радующего глаз, предстало во всем великолепии ясной ночи, на фоне укрытой тенью рощи. Фанни дала волю чувствам.
– Это истинная гармония! – сказала она. – Истинный покой! То, с чем не сравнится никакая живопись, никакая музыка, о чем одной поэзии дано попытаться поведать. Вот что может утишить любую тревогу, вызвать в душе восторг! Когда я смотрю на такую ночь, мне кажется, будто на свете нет ни зла, ни горя; ведь конечно же, и того и другого будет меньше, если чаще внимать величию природы и, созерцая подобный вид, люди будут чаще печься не о себе.
– Меня радует твое воодушевление, Фанни. Ночь восхитительная, и можно лишь очень пожалеть тех, кого не научили чувствовать с той же глубиною, как ты, кого сызмала хотя бы не приохотили к природе. Они так много теряют.
– Это ты, кузен, научил меня думать о ней и чувствовать ее.
– У меня была очень способная ученица. Вон Арктур, он сегодня очень яркий.
– Да, и Большая Медведица. Хорошо бы увидеть Кассиопею.
– Для этого надобно выйти на газон. Ты бы не побоялась?
– Нисколько. Мы уже так давно не наблюдали звезды.
– Да, не знаю даже, отчего это получилось. – У фортепиано запели. – Мы дождемся, пока они кончат, Фанни, – сказал Эдмунд, отворотясь от окна; а те все пели и пели, и она с обидой замечала, что он понемногу, шаг за шагом отходит к фортепиано, и, когда певцы умолкли, он был рядом с ними и один из тех, кто всего настойчивей выражал желание послушать их еще.
Фанни вздыхала в одиночестве, пока тетушка Норрис не разбранила ее за неосторожность – так ведь недолго и простыть – и не отогнала от окна.
Глава 12
Сэр Томас должен был воротиться в ноябре, старшего же сына дела призвали домой раньше. Приближенье сентября принесло вести о мистере Бертраме, сперва в письме к леснику, а потом в письме к Эдмунду; а в конце августа приехал и он сам, по-прежнему готовый быть веселым, милым и галантным, как располагали обстоятельства или требовало присутствие мисс Крофорд, готовый рассказывать о скачках и Уэймуте, об увеселительных прогулках и знакомых, что полтора месяца назад было бы ей небезынтересно, а теперь силою наглядного сравнения привело к убежденью, что она решительно предпочитает ему младшего брата.
Это было весьма неприятно, и она искренне огорчалась, но так уж оно вышло; и теперь она столь далека была от намерения стать женою старшего, что, не считая простейших притязаний красавицы, знающей себе цену, даже не стремилась его пленять; его затянувшееся отсутствие из Мэнсфилда, вызванное одной только жаждой удовольствий да потворством собственной прихоти, с совершенной ясностью показало ей, что он ее не любит; но его равнодушие далеко уступало ее собственному, так что, окажись он уже сейчас новым сэром Томасом, полновластным владельцем Мэнсфилд-парка, каковым ему со временем предстояло стать, она и то навряд ли приняла бы его предложение.
Время года и те же дела, которые привели мистера Бертрама в Мэнсфилд, вынудили мистера Крофорда отправиться в Норфолк. В начале сентября Эверингем не мог без него обойтись. Он уехал на две недели; две недели такого уныния для сестер Бертрам, что это должно было бы их насторожить, и Джулию, при ее ревности к сестре, заставило даже признать, что нельзя доверять его ухаживанью, и уж лучше бы он не возвращался; в эти две недели, когда между охотой с ружьем и сном было вдоволь досуга, и, будь сей джентльмен более привычен разбираться в своих побуждениях и размышлять, к чему ведет его праздное тщеславие, он убедился бы, что ему следует задержаться подолее; но преуспеяние и дурной пример сделали его слишком беспечным себялюбцем, и он не заглядывал в завтрашний день. Красивые, умные и столь много обещающие сестры забавляли его пресыщенную душу и, не найдя в Норфолке ничего, что могло бы сравниться с развлечениями мэнсфилдского общества, он с удовольствием возвратился к ним в назначенное время и с таким же удовольствием был там встречен теми, с кем намеревался развлекаться и дальше.
Мария, которую окружал вниманьем один только мистер Рашуот, обреченная выслушивать все одни и те же подробности его ежедневных занятий, удач и неудач, его похвальбу своими собаками, его завистливые сетования на соседей, его сомненья в связи с новым законом об охоте и гнев на браконьеров – предметы, которые находят путь к сердцу женщины единственно если есть кое-какой дар у рассказчика либо кое-какая привязанность у слушательницы, отчаянно скучала без мистера Крофорда; а Джулия, никем и ничем не занятая, чувствовала себя вправе скучать по нем и того более. Каждая из сестер полагала, что предпочтенье отдано ей. Джулию могли в том оправдать намеки миссис Грант, склонной верить в то, чего ей хотелось, а Марию – намеки самого мистера Крофорда. С его возвращением все вошло в ту же колею, что и до отъезда: с сестрами Бертрам он держался, не изменяя той живости и приятности, которая позволяла сохранить расположение обеих, но без тени того постоянства, прочности, заботы, тепла, которые бы могли привлечь внимание общества.
Фанни, единственная из всех, ощущала в происходящем что-то такое, что вызывало у ней неприязнь; но с того самого дня в Созертоне она, видя Крофорда с какой-либо из сестер, уже не могла не наблюдать за ними и почти всегда удивлялась или порицала; и, будь она уверена, что ее суждения в этом случае могут сравняться с ее оценками во всех прочих, не сомневайся она, ясно ли видит и не пристрастно ли судит, она бы, вероятно, поделилась иными важными мыслями со своим всегдашним наперсником. Однако же сейчас осмелилась лишь на единый намек, но и он пропал втуне.
– Меня несколько удивляет, что мистер Крофорд так скоро воротился после того, как пробыл здесь так долго, целых семь недель, – сказала она. – Мне казалось, он так любит смену впечатлений и переезды, и я думала, раз он уехал, что-нибудь непременно повлечет его куда-нибудь еще. Он ведь привык к местам куда более веселым, чем Мэнсфилд.
– Это к его чести, – был ответ Эдмунда, – и, по-моему, его сестру это радует. Ей не нравится неустойчивость его склонностей.
– Сколь мил он моим кузинам!
– Да, его обхожденье с женщинами должно доставлять им удовольствие. По-моему, миссис Грант воображает, будто он отдает предпочтенье Джулии; я же этого не замечаю, но был бы рад, будь это правда. Его недостатки не таковы, чтобы истинное чувство не могло их преодолеть.
– Не будь Мария обручена, я иной раз готова была бы подумать, что ею он восхищается больше, чем Джулией, – осторожно сказала Фанни.
– Что, быть может, скорее свидетельствует о том, что он увлечен Джулией сильнее, чем ты можешь предположить. Я полагаю, так случается часто – прежде, чем принять окончательное решенье, мужчина куда более отличает сестру или закадычную подругу той, которая подлинно занимает его мысли, чем ее самое. Крофорд слишком разумен и не оставался бы тут, если б ему грозила какая-нибудь опасность со стороны Марии. А за нее, после того как она столь ясно показала, что сильное чувство ей не свойственно, я нисколько не опасаюсь.
Фанни решила, что, должно быть, ошиблась, и положила впредь думать по-иному; но, как ни привыкла следовать за Эдмундом, как ни помогали утвердиться в его мненье взгляды и намеки, которые она замечала со стороны кое-кого из окружающих и которые словно бы говорили, что Крофорд избрал Джулию, она подчас не знала, что и подумать. Однажды вечером она ненароком услыхала о надеждах своей тетушки Норрис на сей предмет, а также о ее чувствах и о сходных чувствах миссис Рашуот, и, слушая, только диву давалась; и как же она была бы рада не присутствовать при разговоре, ибо происходил он, когда остальная молодежь танцевала, а она с великой неохотою сидела у камина в обществе пожилых дам, всем сердцем желая, чтобы вновь появился старший кузен, на кого она возлагала все надежды как на единственного свободного в ту минуту партнера. То был ее первый бал, хотя без приготовлений и великолепия, какие сопровождают первый бал многих молодых особ, ибо о нем подумали лишь сегодня днем, благодаря тому что на половине слуг недавно завелся скрипач, а к мистеру Бертраму только что пожаловал новый закадычный друг и с помощью миссис Грант можно было составить пять пар. Фанни, однако ж, была поистине счастлива, протанцевав первые четыре танца, и ей жаль было терять даже четверть часа. Пока она ждала и надеялась, поглядывая то на танцующих, то на дверь, она и услышала невольно разговор вышеупомянутых дам:
– Я полагаю, сударыня, мы сейчас опять увидим счастливые лица, – сказала тетушка Норрис, глядя на Рашуота и Марию, которые во второй раз танцевали вместе.
– Да, сударыня, без сомненья, – отвечала миссис Рашуот с величественной и самодовольною улыбкой. – Теперь будет на что посмотреть с некоторым удовлетвореньем, и я полагаю, это такая жалость, что они должны были расстаться. Молодым людям в их положении надо бы позволить несколько отступить от общепринятых правил. Удивляюсь, что мой сын этого не предложил.
– Мне кажется, он предложил, сударыня… Мистер Рашуот всегда так внимателен. Но у нашей душеньки Марии уж очень строгое понятие о приличиях и столько в ней истинного такта, какой нынче не часто встретишь, миссис Рашуот, такое стремленье избежать фамильярности!.. Дорогая сударыня, вы только взгляните, какое у ней сейчас лицо… совсем не то, что во время двух предыдущих танцев!
Мисс Бертрам и вправду выглядела счастливой, глаза у ней лучились радостью, и разговаривала она с большим одушевлением, потому что Джулия и ее партнер мистер Крофорд были с нею рядом; все они сейчас сошлись на одном месте. Как она выглядела перед тем, Фанни не могла вспомнить, ибо сама танцевала с Эдмундом и о ней не думала.
Миссис Норрис продолжала:
– Просто душа радуется, сударыня, когда видишь, что молодые люди таким надлежащим образом счастливы, так подходят друг другу, именно то, что надобно! Не могу не подумать, в каком восторге будет наш дорогой сэр Томас. А как вам кажется, сударыня, каковы надежды на второй брак? Мистер Рашуот подал хороший пример, а подобные примеры весьма заразительны.
Вопрос этот привел миссис Рашуот, которая не видела никого и ничего, кроме собственного сына, в совершенное недоумение.
– Вон те двое, сударыня. Вы не видите там никаких признаков?
– Боже мой!.. Мисс Джулия и мистер Крофорд. Да, в самом деле, очень милая пара. Каков его доход?
– Четыре тысячи в год.
– Прекрасно… Те, у кого собственность невелика, должны довольствоваться тем, что имеют… Четыре тысячи в год неплохое состояние, и он как будто весьма любезный, уравновешенный молодой человек, так что, я надеюсь, мисс Джулия будет очень счастлива.
– Тут еще ничего не условлено, сударыня… Мы пока говорим об этом единственно меж друзей. Но у меня почти нет сомнений, этого не миновать. Он последнее время уделяет ей совершенно исключительное внимание.
Дальше Фанни слушать не могла. На время она перестала и слушать и интересоваться услышанным, потому что в комнате снова появился мистер Бертрам, и, хотя она чувствовала, что быть приглашенной им большая честь, ей казалось, он все-таки ее пригласит. Он подошел к их кружку, но вместо того, чтоб пригласить ее на танец, пододвинул к ней стул и доложил ей, в каком состоянии сейчас находится его больная лошадь и каково мненье на этот счет его конюшего, с которым он только что расстался. Фанни поняла, что танцевать они не будут, и по свойственной ей скромности тотчас же почувствовала, что ожидать этого было вовсе неразумно. Поведав про свою лошадь, мистер Бертрам взял со стола газету и, со скучающим видом глядя поверх нее, сказал:
– Если ты хочешь танцевать, Фанни, я к твоим услугам.
Предложенье было отклонено еще того учтивей – танцевать она не хотела.
– Я рад, – сказал он куда оживленней и отложил газету, – а то я до смерти устал. Я только диву даюсь, как это почтеннейшая публика выдерживает столь долгое время. Чтоб находить в такой глупости хотя какое-то удовольствие, они все должны быть влюблены, и, наверно, так оно и есть. Если поглядеть на них, сразу видно, что они все тут влюбленные, все, кроме Йейтса и миссис Грант… а между нами говоря, ей, бедняжке, возлюбленный надобен, должно быть, не меньше, чем им всем. С этим доктором жизнь у ней, должно быть, отчаянно скучная, – он лукаво покосился в сторону доктора, но, оказалось, тот сидит совсем рядом, и выраженье лица и предмет разговора так мгновенно переменились, что Фанни, несмотря ни на что, едва удержалась от смеха. – Странная эта история в Америке, доктор Грант!.. Что вы о ней скажете?.. Я всегда обращаюсь к вам, чтоб знать, что мне следует думать о делах государственных.
– Дорогой мой Том! – вскорости воскликнула тетушка Норрис, – раз ты не танцуешь, я полагаю, ты не откажешься присоединиться к робберу, не так ли? – и, поднявшись со своего места и подойдя к нему, чтоб настоять на своем, прибавила шепотом: – Видишь ли, мы хотим составить партию для миссис Рашуот… Твоя маменька очень этого желает, но сама не может уделить нам время и сесть с нами, так она занята своим рукодельем. А ты, я и доктор Грант как раз будет то, что надобно, и, хотя мы-то ставим по полкроны, ты можешь ставить против него полгинеи.
– Я был бы весьма счастлив, – отвечал Том и поспешно вскочил, – до чрезвычайности приятно… но только сейчас я буду танцевать. Пойдем, Фанни, – сказал он, взяв ее за руку, – довольно попусту терять время, не то танец кончится.
![](i_007.jpg)
Фанни очень охотно дала себя увести, хотя не испытывала к нему особой благодарности и, в отличие от него, не видела никакой разницы между эгоизмом тетушки Норрис и его собственным.
– Ну и просьбица, ей-Богу! – негодующе воскликнул он, едва они отошли от почтенных дам. – Вздумала пригвоздить меня к карточному столу на целых два часа, с собою и доктором Грантом, с которым они вечно препираются, и с этой настырной старухой, которая понимает в висте не больше, чем в алгебре. Я бы предпочел, чтоб моя почтенная тетушка была не так навязчива. И таким вот образом меня попросить! Безо всяких церемоний, при них при всех, чтоб я не мог отказаться! Как раз это я особенно не люблю. Больше всего меня злит, когда делают вид, будто тебя спрашивают или предоставляют тебе выбор, а в действительности так к тебе обращаются, чтоб вынудить поступить только по их желанию… о чем бы ни шла речь! Не приди мне в голову счастливая мысль танцевать с тобою, нипочем бы не отвертеться. Прямо беда. Но когда тетушка заберет что-нибудь в голову, ее не остановишь.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?