Читать книгу "Красота жизни. Дневник Кришнамурти"

20 сентября, 1973

Этим утром река была особенно красива; солнце только восходило над деревьями и спрятавшейся в них деревушкой. Воздух был недвижим, и на воде не было ни всплеска. Днем будет довольно жарко, но сейчас стояла легкая прохлада, и на солнце грелась одинокая обезьяна. Большая и грузная, она обычно сидела там в одиночестве. Днем она исчезала и появлялась рано утром на верхушке тамаринда; когда становилось жарко, дерево будто проглатывало ее. На парапете, вместе с голубями, сидели золотисто-зеленые мухоловки, а на верхних ветках другого тамаринда расположились грифы. Тишина была безмерной, и он сидел на скамье, потерянный для этого мира.

Возвращаясь из аэропорта по тенистой дороге, где среди деревьев кричали красные и зелёные попугаи, посреди трассы ты увидел нечто похожее на большой тюк. Когда машина приблизилась, «тюк» оказался человеком, который лежал на дороге почти без одежды. Машина остановилась, и мы вышли. Тело его было большим, а голова очень маленькой; он смотрел сквозь листву на пронзительно синее небо. Мы тоже взглянули вверх, чтобы понять, куда он вглядывается: с дороги небо выглядело по-настоящему синим, а листва – по-настоящему зелёной. Он был недоразвит, и про него говорили, что он был одним из деревенских дурачков. Он так и не сдвинулся с места, и его пришлось очень осторожно объехать на машине. Мимо проходили крикливые дети и нагруженные верблюды – они не уделяли ему ни малейшего внимания. Описав широкий круг, пробежала собака. Попугаи были заняты своей болтовней. Засушливые поля, жители деревни, деревья и жёлтые цветы – все они были поглощены своим собственным существованием. Эта часть мира была малоразвитой, и не было никого, ни одной организации, чтобы позаботиться о таких людях. Тут были открытые сточные канавы, грязь и скученная масса людей, а священная река все несла свои воды вдаль. Безрадостность жизни была всюду, и высоко в синем небе парили тяжелокрылые грифы: они кружили часами, поджидая, высматривая.

Что есть здравый ум и что есть безумие? Кто разумен, а кто нет? Политики – они в здравом уме? А священнослужители – не безумны ли они? Находятся ли в здравом рассудке приверженцы идеологий? Они формируют нас, контролируют нас и помыкают нами, так в здравом ли мы уме?

Что есть здравый ум? Быть целостным, не фрагментированным в своем действии, в жизни, в отношениях любого рода – вот самая суть здравого ума. Быть в здравом уме – значит быть целостным, разумным, святым. Быть безумным, невротичным, неуравновешенным, страдающим шизофренией, психически больным человеком – как бы вы это ни назвали, – означает быть фрагментированным, раздробленным в действии и в динамике отношений, которые и представляют собой существование. Сеять вражду и разобщенность, что является ремеслом политиков, которые вас представляют, вот что значит поощрять и культивировать безумие, и не имеет значения, являются ли они диктаторами или находятся у власти под знаменем мира либо другой идеологии. А священнослужители! Взгляните на мир духовенства. Священники стоят между вами и тем, что они и вы считаете истиной, Спасителем, Богом, раем, адом. Это толкователи, это посредники; у них в руках ключи от рая; они влияют на человека посредством веры, догм и ритуалов; это настоящие пропагандисты. Они подчинили вас, потому что вы хотите утешения и безопасности, и вы страшитесь завтрашнего дня. А деятели искусства и интеллектуалы – разумны ли они? Или они живут в двух разных мирах: в мире идей и воображения, с его навязчивым самовыражением, и в оторванной от него повседневной действительности, с ее печалью и наслаждениями?

Окружающий вас мир раздроблен, так же как и вы сами, и это находит выражение в конфликте, растерянности и страдании. Вы – это мир, и мир – это вы. Быть в здравом уме – значит жить в действии в отсутствие конфликта. Действие и идея находятся в противоречии. Видеть – значит делать, а не порождать идеи и поступать в соответствии с полученными заключениями, что приводит к конфликту. Анализирующий – это анализируемое. Когда анализирующий отделяет себя как нечто отличное от анализируемого, он порождает конфликт, а конфликт – это зона неуравновешенности. Наблюдающий есть наблюдаемое, и в этом заключается здравый ум, целостность, а где святость – там любовь.

21 сентября, 1973

Хорошо просыпаться без единой мысли, без свойственных им проблем. Значит, ум отдохнул; он навел внутри себя порядок, и именно поэтому сон так важен. Либо ум наводит порядок в своих отношениях и активности в часы бодрствования, что даёт ему полный отдых во время сна, либо в это время он будет пытаться организовать свои дела так, как его это устраивает. Затем, на протяжении дня снова возникнет беспорядок, вызываемый многими обстоятельствами, и в процессе сна ум будет пытаться выкарабкаться из этой путаницы. Ум, мозг может функционировать эффективно, непредубежденно лишь тогда, когда есть порядок. Конфликт в любой форме – это беспорядок. Задумайтесь, через что ум проходит каждый день его жизни: попытки добиться порядка во сне и беспорядок в состоянии бодрствования. Этот жизненный конфликт продолжается изо дня в день. Мозг может выполнять свои функции только в безопасности – не в смятении и противоречиях. Поэтому он пытается обрести ее с помощью какого-либо невротического шаблона, но конфликт только усугубляется. Порядок – это преобразование всей этой путаницы. Когда наблюдающий есть наблюдаемое, тогда есть совершенный порядок.

В тихой тенистой аллее, которая проходит рядом с домом, горько плакала девочка. Так умеют только дети. Ей, наверно, было пять или шесть лет, маленькая для своего возраста. Она сидела на земле, задыхаясь от рыданий, и по ее щекам катились слезы. Он присел рядом с ней и спросил, что случилось, но она не могла говорить: ей не хватало воздуха. Наверное, ее ударили или сломали любимую игрушку, или резким словом отказали в том, чего она хотела. Вышла мать, встряхнула девочку и унесла ее домой. Она едва взглянула на него, потому что они не были знакомы. Несколько дней спустя, когда он прогуливался по той же самой аллее, девочка с улыбкой выскочила из дома и прошла с ним небольшую часть пути. Должно быть, мать разрешила ей подойти к незнакомцу. Он часто гулял по этой тенистой аллее, и девочка вместе с ее братом и сестрой выходили и приветствовали его. Забудут ли они когда-нибудь свои обиды и печали или постепенно создадут для себя пути бегства и сопротивления? Помнить обиды, по-видимому, в природе людей, и от этого их действия искажаются.

Может ли ум человека избежать обид и боли? Не быть обиженным – значит быть невинным. Если вы не обижены, вы естественным образом не станете обижать другого. Возможно ли это? Культура, в которой мы живём, глубоко ранит ум и сердце. Шум и загрязнение окружающей среды, агрессия и соперничество, насилие и образование – все это и многое другое вносит свой вклад в страдание. Однако мы вынуждены жить в этом мире жестокости и сопротивления: мы – это мир, и мир – это мы. Так чему причиняют боль? Образ себя, который каждый из нас построил, вот то, чему причиняют боль. Удивительно, что эти образы, за некоторыми отличиями, одинаковы по всему миру. Сущность образа, который у вас есть, такова же, как у человека, который находится за тысячу миль. Таким образом, вы и есть тот мужчина или та женщина. Ваша боль – это боль тысяч других людей; вы и есть эти другие.

Возможно ли вообще избежать обид? Там, где есть душевная рана, не может быть любви. Там, где есть обида, любовь – это не более чем удовольствие. Только тогда, когда вы открываете для себя, какая красота заключена в жизни в отсутствие обид, все прошлые обиды уходят. В полноте настоящего прошлое перестает быть бременем.

Он никогда не чувствовал обиду, хотя случалось с ним многое: лесть и нападки, угрозы и покровительство. Дело не в том, что он был безразличным или невосприимчивым; у него не было образа себя, не было окончательного вывода, не было идеологии. Образ – это сопротивление, а когда его нет, есть незащищенность, но нет ранимости. Не стоит искать незащищенности, так как то, что ищут и находят, это другая форма все того же образа. Вникните в это движение целиком, не на словах, а в самую его суть. Безоговорочно осознайте всю его структуру. Видеть истину этого – значит положить конец построению образов.

Пруд разлился, и в нем мелькали тысячи отражений. В сгустившейся темноте разверзлись небеса.

22 сентября, 1973

В соседнем доме пела женщина; у нее был чудесный голос, и те немногие, кто ее слушал, были очарованы. Солнце пряталось за зеленые, ярко позолоченные пальмы и манговые деревья. Она пела песни преданности, и ее голос становился все богаче и нежнее.

Слушание – это искусство. Когда вы слушаете классическую западную музыку или пение этой сидящей на полу женщины, вы можете испытывать романтические чувства или вспоминать прошлое, мысль может стремительно воздействовать на ваше настроение посредством ассоциаций, либо возникают предвкушения будущего. Или же вы слушаете без всякого движения мысли. Вы слушаете из глубокой тишины, из полного безмолвия.

Слушание без отклика мысли, будь то слушание своего ума, черного дрозда на ветке или беседы, несет в себе совершенно иное значение, нежели движение мысли. Это и есть искусство слушания, слушания с полным вниманием: отсутствует центр, который слушает.

Тишина гор обладает глубиной, какой не бывает в долинах. У всего своя тишина; тишина облаков и тишина деревьев весьма отличаются; тишина между двумя мыслями – вне времени; тишина удовольствия и тишина страха вполне осязаемы. Искусственная тишина, которую может воспроизвести мысль, это смерть; тишина между звуками – это отсутствие шума, но это – не тишина, как отсутствие войны не есть мир. Мрачная тишина собора или храма берет начало в древности и красоте, намеренно созданной человеком; существует тишина прошлого и тишина будущего, тишина музея и кладбища. Но все это – не тишина, не безмолвие.

На берегу красивой реки неподвижно сидел человек; он был там уже больше часа. Он приходил туда каждое утро сразу после купания. Некоторое время он распевал что-то на санскрите, а затем погружался в свои мысли; казалось, его не беспокоило солнце, по крайней мере утреннее. Однажды он пришел и завел разговор о медитации. Он не принадлежал ни к одной из медитативных школ, считал их бесполезными, неважными. Он был одинок, не женат и давно оставил мирскую жизнь. Он обуздал свои желания, навел порядок в мыслях и жил в уединении. Он не был озлобленным, тщеславным или безучастным; все это он забыл много лет назад. Его жизнью были медитация и реальность.

Пока он говорил и подыскивал нужные слова, солнце село, и опустилась глубокая тишина. Он замолчал. Через некоторое время, когда звёзды засияли совсем близко к земле, он сказал: «Это та тишина, которую я искал повсюду, в книгах, у многих учителей и внутри себя. Я нашел многое, но не ее. Теперь она пришла сама по себе, без приглашения. Неужели я потратил свою жизнь впустую, на вещи, которые ничего не значили? Вы не представляете, через что я прошел: голодание, самоотречение и различные практики. Я давно понял, что все они напрасны, но я так никогда и не обрел этой тишины. Что мне делать, чтобы сохранить ее, чтобы оставаться в ней, чтобы удержать ее в своем сердце? Я подозреваю, вы скажете, что делать ничего не нужно, потому что её невозможно привлечь. Но неужели я так и буду скитаться по этой стране, с этим повторением и контролем? Сидя здесь, я ощущаю эту священную тишину. Через нее я вижу звёзды, те деревья и реку. И хотя я вижу и чувствую все это, в действительности меня там нет. Как вы сказали недавно, наблюдающий есть наблюдаемое. Теперь я понимаю, что это значит. Благословение, которого я искал, нельзя найти через поиск. Пора мне идти».

Река темнела, и в ее водах, близ берегов, отражались звёзды. Шум дня постепенно стихал, сменяясь мягкими шорохами ночи. Ты смотрел на звёзды и на почерневшую землю, и мир был так далеко. Казалось, на землю и на все вещи на земле нисходила красота, которая есть любовь.

23 сентября, 1973

Он стоял один на низком берегу реки; река была не слишком широкой, и он мог видеть людей по ту сторону. Он почти мог их слышать, когда разговор был громким. В сезон дождей эта река встречалась с открытым морем. В последние дни шел дождь, и она прорывалась сквозь пески, туда, где оно ее дожидалось. Благодаря прошедшим ливням она снова стала чистой, и плавать было безопасно. Река была достаточно широка, чтобы вместить длинный узкий остров, зеленеющий кустарником, с несколькими невысокими деревьями и маленькой пальмой. Когда вода была не слишком глубока, животные переходили вброд и паслись на нем. Это была милая и дружелюбная река, и особенно это чувствовалось тем утром.

Он стоял там совершенно один, сам по себе, отрешенный, отстранившийся. Ему было четырнадцать или меньше[3]3
  Кришнамурти говорит о себе. – Прим. ред.


[Закрыть]. Они нашли его и его брата совсем недавно, и вокруг него был весь этот ажиотаж и внезапная придаваемая ему важность. Он был средоточием внимания и поклонения, и в последующие годы ему предстояло стать во главе организаций и крупных владений. Все они и их упразднение были еще впереди. То, как он стоит там, в одиночестве, забывшийся и странным образом отчужденный, было первым и отчетливым воспоминанием о тех днях и событиях. Он не помнил своего детства, занятий в школе и ударов тростью. Годы спустя тот самый учитель, который его бил, сказал ему, что он наказывал его тростью практически каждый день. Он плакал, и его выставляли на террасу, а когда школа закрывалась, учитель выходил и велел ему идти домой; иначе он так и стоял, забывшись, на той самой террасе. По словам этого человека, его били тростью, потому что он не был способен к обучению и запоминанию того, о чем он читал и что ему говорили. В дальнейшем этот учитель не мог поверить, что тот маленький мальчик был человеком, выступление которого он услышал. Он был необычайно удивлен и чрезмерно почтителен.

Все те годы прошли, не оставив в его уме ни шрамов, ни воспоминаний; его дружеские отношения, привязанности и даже годы с теми двумя, которые худо с ним обращались. По какой-то причине ни одно из этих событий – ни дружелюбие, ни жестокость – не оставило на нем своего отпечатка. В недалеком прошлом один писатель спрашивал его, может ли он вспомнить все те довольно-таки странные события – как были найдены он и его брат и прочее, – и когда он ответил, что вспомнить он не может и может лишь повторить то, что говорили другие, этот человек открыто, с ухмылкой, заявил, что он притворяется и делает вид. Он никогда сознательно не мешал какому-либо событию, будь то приятному или неприятному, проникать в его сознание. Они приходили и уходили, не оставляя следа.

Сознание – это его содержимое: содержимое образует сознание. Они неотделимы. Нет вас и другого человека, есть только содержимое, которое формирует сознание как «я» и «не я». Содержимое различается, в зависимости от культуры, расовой принадлежности, обретенных способностей и навыков. Все это делится на творческих людей, учёных и так далее. Отличительные особенности – это результат обусловленности, а обусловленность – это общечеловеческий фактор. Эта обусловленность есть содержимое, сознание. И оно, в свою очередь, разделяется на осознаваемое и скрытое. Скрытое приобретает важность, потому что мы никогда не рассматривали сознание целиком. Фрагментация происходит, когда наблюдающий не является наблюдаемым, когда переживающий опыт воспринимается как нечто отличное от переживаемого. Скрытое подобно явному; наблюдение, слушание явного – это видение скрытого.

Видение – это не анализ. В анализе присутствует анализирующий и анализируемое, фрагментация, которая ведёт к бездействию, к беспомощности. В видении не существует наблюдающего, а значит, действие мгновенно; нет интервала между идеей и действием. Идея, умозаключение – это наблюдающий – тот, кто видит, отдельный от того, что видимо. Распознавание – это усилие мысли, а мысль – это фрагментация.

Островок, река и море, пальмы и здания – все они по-прежнему здесь. Солнце выглядывало из толщи клубящихся, вздымающихся к небу облаков. Рыбаки, в одних лишь набедренных повязках, забрасывали свои сети, чтобы поймать хоть какую-то мелкую, захудалую рыбу. Вынужденная нищета – это деградация. Поздним вечером было приятно находиться среди манговых деревьев и благоухающих цветов. Как же прекрасна земля!

24 сентября, 1973

Для радикального изменения сложившейся культуры и социальной структуры необходимо новое сознание и совершенно новая мораль. Это очевидно, однако, что правые, что левые, что революционеры, по всей видимости, не принимают этого во внимание. Любая догма, любая доктрина, любая идеология – это часть старого сознания; это продукты мысли, деятельность которой есть фрагментация: левые, правые, центристы. Эта ее деятельность непременно ведет к кровопролитию либо со стороны правых, либо со стороны левых, либо к тоталитаризму. Именно это происходит вокруг нас. Необходимость социального, экономического и нравственного преобразования очевидна, но меры реагирования берут начало в старом сознании, где главная действующая сила – это мысль. Хаос, смятение и страдания, которые навлекли на себя люди, находятся в плоскости старого сознания, и, если это не изменится в корне, любая деятельность человека, политическая, экономическая или религиозная, приведет нас только к уничтожению друг друга и самой земли. Это очевидно для разумных людей.

Человек должен быть светом для самого себя; этот свет и есть закон. Другого закона не существует. Все остальные законы созданы мыслью, и потому они фрагментарны и противоречивы. Быть светом для самого себя – значит не идти за светом другого, каким бы разумным, логичным, исторически обоснованным или убедительным он ни казался. Нельзя быть светом для себя, если вы находитесь в густой тени авторитета, догм и умозаключений. Нравственность не формируется мыслью; это не результат давления внешней среды; она не принадлежит прошлому, преемственности. Нравственность – это дитя любви, а любовь – не есть желание или удовольствие. Сексуальное или чувственное наслаждение – это не любовь.

Здесь, высоко в горах, почти не было птиц; было несколько ворон, олень и изредка медведь. Кругом возвышались грандиозные «молчаливые» секвойи, и по сравнению с ними все остальные деревья казались малорослыми. Это прекрасная земля и абсолютно безмятежная, потому что охота здесь запрещена. Каждое животное, каждое дерево и цветок находятся под защитой. Сидя под одним из этих внушительных красных деревьев, он осознавал историю человечества и красоту, присущую земле. Мимо с необычайным изяществом промелькнула жирная рыжая белка, она остановилась на расстоянии нескольких футов, наблюдая и недоумевая, что делает здесь человек. Земля была сухой, хотя неподалеку протекал ручей. Ни один лист не шевелился, и среди деревьев разливалась красота тишины. За поворотом оказалась медведица, она медленно шла по узкой тропе с четырьмя медвежатами, размером с крупную кошку. Они поспешили забраться на деревья, а мать встала перед ним, не двигаясь и не издавая ни звука. Их разделяло около пятидесяти футов; она была огромная и бурая, и она готовилась к прыжку. Он немедля повернулся к ней спиной и ушел. Каждый знал, что не было ни страха, ни намерения причинить вред, и все же он был рад оказаться под защитой деревьев, среди белок и бранящихся соек.

Быть свободным – значит быть светом для самого себя; тогда это не абстракция, не творение мысли. Подлинная свобода – это свобода от зависимости, привязанности, от жажды ощущений. Освободиться от самой структуры мысли – значит быть светом для самого себя. В этом свете осуществляется всякое действие, и потому оно никогда не противоречиво. Противоречие существует только тогда, когда этот закон, свет, отделен от действия, когда действующий отделен от действия. Идеал, убеждение, есть бесплодное движение мысли, и он не может сосуществовать с этим светом; одно отрицает другое. Этот свет, этот закон, существует отдельно от вас; там, где есть наблюдающий, этого света, этой любови, нет. Сама структура наблюдающего сформирована мыслью, которая никогда не нова, никогда не свободна. Не существует никакого метода, практики или способа. Есть лишь видение, которое и есть действие. Вы должны увидеть, но не глазами другого человека. Этот свет, этот закон, не принадлежит ни вам, ни кому-либо ещё. Есть только свет. И это любовь.