Текст книги "Тень и Коготь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ten-i-kogot-243312.jpg)
Автор книги: Джин Вулф
Жанр: Героическая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
XII
Изменник
Весь следующий день меня мучила тошнота и головная боль. Но в силу давних традиций от уборки Большого Двора и часовни я, в отличие от большинства братьев, был освобожден. Меня поставили дежурить в темницах. Утренняя тишина коридоров успокаивала, однако вскоре примчались ученики (в их числе и тот малец, Эата, со вспухшей губой и победным блеском в глазах), принесшие клиентам завтрак – в основном холодное мясо, оставшееся от праздничного пира. Пришлось объяснять десятку клиентов, что мясо они получат только сегодня, в этот единственный в году день, и, кроме того, сегодня не будет никаких пыток, ибо день праздника и следующий за ним – особые, и даже если режим заключения требует применения в эти дни пыток, процедура откладывается. Шатлена Текла все еще спала. Я не стал будить ее – просто отпер дверь и поставил ее поднос на столик.
Примерно в середине утра я вновь услышал шаги и, подойдя к лестнице, увидел двоих катафрактов, анагноста, читающего молитвы, мастера Гюрло и молодую женщину. Мастер Гюрло спросил, имеется ли в ярусе свободная камера, и я принялся описывать пустующие.
– Тогда прими заключенную. Я за нее уже расписался.
Кивнув, я взял женщину за плечо; катафракты выпустили ее и четко, точно два сверкающих серебристым металлом механизма, развернувшись, удалились.
Судя по хорошему атласному платью (уже кое-где испачканному и порванному), женщина была оптиматой. Платье армигеты было бы скромнее, но дороже, а из классов победнее так одеваться не может позволить себе никто. Анагност хотел было последовать за нами, но мастер Гюрло не позволил. По лестнице сталью гремели шаги солдат.
– А когда меня…
В ее высоком голосе отчетливо слышался страх.
– …отведут в комнату для допросов?
Она вцепилась в мою руку, как будто я был ее отцом или возлюбленным.
– Меня в самом деле отведут туда?
– Да, госпожа.
– Откуда тебе знать?
– Туда попадают все, госпожа.
– Все? Разве никогда никого не выпускают?
– Изредка.
– Значит, могут выпустить и меня, ведь так?
Надежда в ее голосе напоминала расцветший в тени цветок.
– Возможно, но очень маловероятно.
– И ты даже не хочешь знать, что я такого сделала?
– Нет, – ответил я.
Случайно камера по соседству с Теклой была свободна; какое-то мгновение я размышлял, не поместить ли эту женщину туда. С одной стороны, у Теклы будет собеседница (через окошки в дверях при желании можно было переговариваться), с другой же – вопросы этой женщины и звук отпирающейся двери могут потревожить ее сон. Наконец я решил, что наличие компании компенсирует нарушение сна.
– Я была обручена с одним офицером и узнала, что он содержит какую-то шлюху. Он отказался бросить ее, и я наняла бандитов, чтобы подожгли ее хижину. Сгорела пуховая перина, кое-что из мебели да кое-какая одежда. Неужели это – такое уж преступление, за которое следует подвергать пыткам?
– Не могу знать, госпожа.
– Меня зовут Марселлина. А тебя?
Поворачивая ключ в замке, я размышлял, стоит ли ей отвечать. Текла, уже зашевелившаяся в своей камере, скажет ей в любом случае.
– Севериан, – сказал я.
– И ты зарабатываешь свой хлеб, ломая чужие кости. Хорошие, должно быть, тебе снятся сны!
Текла уже глядела сквозь окошко в своей двери. Глаза ее были огромны и глубоки, как два колодца.
– Кто это был с тобой, Севериан?
– Новая заключенная, шатлена.
– Женщина? Я слышала ее голос… Из Обители Абсолюта?
– Нет, шатлена.
Я не знал, когда им еще представится случай поглядеть друг на дружку, и потому подвел Марселлину к дверям камеры Теклы.
– Еще одна женщина… разве не удивительно? Сколько у вас здесь женщин, Севериан?
– На нашем ярусе сейчас восемь, шатлена.
– Можно подумать, что обычно бывает и больше!
– Нет, шатлена, их крайне редко бывает более четырех.
– И долго ли мне придется оставаться здесь? – спросила Марселлина.
– Нет, госпожа. Надолго задерживаются лишь немногие.
– Меня, видишь ли, вот-вот освободят, – с какой-то нездоровой серьезностью в голосе сказала Текла. – Севериан знает об этом.
Новая клиентка разглядывала Теклу с возрастающим интересом, насколько позволяло окошко.
– Тебя в самом деле освободят, шатлена?
– Он знает. Он отослал для меня письма – ведь так, Севериан? Пройдет несколько дней, и я распрощаюсь с ним. Он – в своем роде очень милый мальчуган.
– Теперь ты должна идти в камеру, госпожа, – сказал я. – Можете продолжать беседу, если желаете.
После раздачи клиентам ужина меня сменили. Дротт, встретив меня на лестнице, сказал, что мне стоило бы пойти прилечь.
– Это все из-за маски, – возразил я. – Ты еще не привык видеть меня в ней.
– Я вижу твои глаза, и этого достаточно. Разве ты не можешь узнать по глазам любого из братьев и сказать, зол ли он или же в шутливом настроении? Ты уже должен идти спать.
Я объяснил, что прежде должен сделать еще кое-что, и отправился в кабинет мастера Гюрло. Как я и надеялся, его не оказалось на месте, а среди бумаг на столе лежал – не могу объяснить отчего, но я был уверен, что найду его там, – приказ о применении к шатлене Текле пытки.
После этого я уже не мог просто лечь и заснуть. Я направился (в последний раз, хоть и не знал этого тогда) к мавзолею, где играл мальчишкой. Саркофаг моего старого экзультанта совсем потускнел, сухих листьев на полу поприбавилось, но в остальном ничего не изменилось. Однажды я рассказывал Текле об этом месте и теперь представил себе, что она – со мной; будто я устроил ей побег, пообещав, что здесь ее никто не найдет, а я буду приносить ей еду и, когда минует опасность, помогу уплыть на купеческой дау вниз по течению, к дельте Гьёлля, к морскому побережью.
Да, будь я героем наподобие тех, о которых мы вместе читали в старинных романах, – освободил бы ее в тот же вечер, одолев или подпоив чем-нибудь братьев, стоящих на страже. Увы, я не был героем старинного романа, да и ни снотворного, ни оружия серьезнее украденного с кухни ножа под рукой не имел.
И если уж быть до конца честным, между моим сокровеннейшим «я» и этим отчаянным поступком стояли слова, сказанные ею в то утро – первое после моего возвышения. Шатлена Текла назвала меня «очень милым в своем роде мальчуганом», и какая-то уже созревшая часть моего естества сознавала, что я, даже преуспев в столь отчаянном предприятии, все равно останусь для нее всего лишь «очень милым в своем роде мальчуганом». В те времена подобные вещи для меня значили многое.
На следующее утро мастер Гюрло назначил меня ассистировать при исполнении процедуры. Третьим с нами пошел Рох.
Я отпер ее камеру. Вначале она не понимала, зачем мы явились, и даже спросила, не допущен ли к ней посетитель и не освобождают ли ее наконец, но к тому времени, как мы добрались до места назначения, поняла все.
Многие мужчины в этот момент теряли сознание, но она устояла. Мастер Гюрло любезно осведомился, не желает ли шатлена получить объяснения относительно разнообразных механизмов, находившихся в комнате для допросов.
– То есть тех, которые будут применены ко мне?
– Нет, нет, зачем же! Я говорю обо всех тех любопытных машинах, которые мы увидим по пути. Некоторые изрядно устарели, а большую часть вообще вряд ли когда-либо использовали.
Прежде чем дать ответ, Текла огляделась вокруг. Комната для допросов – наше рабочее помещение – не поделена на камеры. Это довольно обширный зал, потолок коего подпирают, точно колонны, трубы древних двигателей, а пол загроможден принадлежностями нашего ремесла.
– И то, что будет применено ко мне, тоже устарело?
– Ну этот аппарат – самый почитаемый из всех!
Сделав паузу, мастер Гюрло подождал, не последует ли ответная реплика, и, не дождавшись ответа, продолжил:
– «Воздушный змей» знаком тебе наверняка, его знают все, а вот за ним… сюда, пожалуйста, так будет видно лучше… за ним – то, что в нашем кругу зовется «Аппаратом». Он предназначен для впечатывания любого требуемого лозунга в плоть клиента, но постоянно ломается. Я вижу, ты смотришь на тот старый столб – в нем нет никаких секретов. Просто столб для обездвиживания рук плюс тринадцатихвостая плеть, посредством коей производится процедура. Раньше он стоял на Старом Подворье, но ведьмы жаловались, и кастелян заставил нас перенести его сюда. Это случилось около ста лет тому назад.
– Кто такие ведьмы?
– Боюсь, сейчас у нас нет времени вдаваться в подобные материи. Севериан объяснит тебе, когда ты вернешься в камеру.
Она взглянула на меня, словно спрашивая: «Я в самом деле вернусь туда?», и я, пользуясь тем, что мастер Гюрло не видит, на миг сжал ее ледяную ладонь в своей.
– А вон там…
– Подожди. У меня есть выбор? Существует ли способ уговорить вас… применить одно приспособление вместо другого?
Голос ее звучал по-прежнему твердо, но несколько тише и глуше.
Мастер Гюрло отрицательно покачал головой.
– В этом мы не вольны, шатлена. Как и ты сама. Мы приводим в исполнение присланный нам приговор. Ни более, ни менее. – Он смущенно кашлянул. – Вот это, пожалуй, окажется интересным – «Ожерелье Аллоуина», как мы его называем. Клиента привязывают к этому креслу, причем на грудину ему накладывается эта подушечка. Каждый вдох, сделанный после этого, туже затягивает вон ту цепочку; таким образом, чем больше клиент дышит, тем меньше воздуха получает с каждым следующим вдохом. Теоретически данная процедура может длиться бесконечно – если вдохи очень неглубоки и натяжение цепочки, соответственно, возрастает понемногу.
– Какой ужас! А как называется та путаница проводов и стеклянный шар над столом?
– О-о, – ответил мастер Гюрло, – это наш «Революционер»! Клиент ложится сюда… не угодно ли шатлене лечь?
Текла застыла на месте. Ростом она была гораздо выше любого из нас, однако невообразимый ужас на лице полностью скрадывал и ее рост, и величественную осанку.
– Иначе, – продолжал мастер Гюрло, – подмастерья будут вынуждены уложить тебя силой. И это тебе, шатлена, безусловно, не понравится.
– Я думала, – прошептала Текла, – что ты покажешь мне все эти механизмы…
– Мне просто нужно было отвлечь чем-либо мысли клиентки перед процедурой. На этом нам придется закончить экскурсию, шатлена. Теперь, пожалуйста, ляг: я не стану повторять просьбы.
Она тут же опустилась на стол – быстро, изящно, как ложилась на свою койку в камере. Ремни, которыми мы с Рохом пристегивали ее к столешнице, оказались такими старыми и растрескавшимися, что я даже засомневался, выдержат ли они.
Из конца в конец комнаты для допросов тянулись провода, подсоединенные к реостатам и динамо-машинам. На пульте управления, точно кроваво-красные глаза, замерцали древние огни. Зал наполнился гулом наподобие жужжания какого-то огромного насекомого. На несколько мгновений древние двигатели башни ожили вновь. Какой-то провод выскочил из гнезда; вокруг бронзовых штырей на его конце замерцали искры – голубые, будто пламя горящего бренди.
– Молния, – объяснил мастер Гюрло, вгоняя штыри в гнездо. – Для этого есть и другое название, но я забыл. Во всяком случае, «Революционер» приводится в действие посредством молнии. Конечно же, эта молния не ударит тебя, шатлена, но именно сила, заключенная в ней, заставляет механизм делать свое дело. Севериан, передвинь свою рукоять до этого шпенька.
Рукоять, мгновением раньше холодная, точно гадюка, успела ощутимо нагреться.
– Что же этот механизм делает с клиентами?
– Не могу описать, шатлена. На себе, понимаешь ли, пробовать ни разу не довелось.
Мастер Гюрло коснулся ручки на пульте управления, и распростертую на столе Теклу залил ослепительно-белый, обесцветивший все, чего коснулся, свет. Текла закричала. Я всю свою жизнь слышу крики, однако этот был самым ужасным, хотя и не самым громким из них, ибо обладал размеренностью скрипа плохо смазанного колеса.
Когда ослепительный свет погас, Текла еще пребывала в сознании. Широко раскрытые глаза ее смотрели в потолок, однако руки моей она словно бы не увидела, а прикосновения не почувствовала. Дыхание ее участилось.
– Может быть, подождать, пока она не сможет идти? – спросил Рох, явно представив себе, как неудобно будет нести женщину столь высокого роста на руках.
– Нет, забирайте, – велел мастер Гюрло, и мы взялись за дело.
Покончив с дневными работами, я спустился в темницы навестить Теклу. К тому времени она вполне пришла в себя, но встать еще не могла.
– Мне следовало бы возненавидеть тебя, – сказала она.
Чтобы расслышать ее, пришлось наклониться к самой подушке.
– Я бы не удивился.
– Но я не стану… Нет, не ради тебя… если я возненавижу последнего своего друга, что мне останется?
На это сказать было нечего, и потому я промолчал.
– Знаешь, каково это? Долгое время я даже думать об этом не могла…
Ее правая рука вдруг медленно поползла вверх, подбираясь к глазам. Я поймал ее и прижал к кровати.
– Я словно увидела своего злейшего врага, сущую дьяволицу. И дьяволица эта – я сама.
Скальп ее кровоточил. Достав чистую корпию, я промокнул ранки, хотя и знал, что вскоре кровь свернется сама. В пальцах левой руки Теклы запутались пряди вырванных с корнем волос.
– После этого я уже не властна над собственными руками… могу управлять ими, только если специально думаю об этом и понимаю, что они намерены сделать. Но это очень тяжело, а я так устала… – Склонив голову набок, она сплюнула на пол кровавой слюной. – Кусаю сама себя – щеки изнутри, язык, губы… Один раз собственные руки хотели задушить меня, и я подумала: «Вот и хорошо, наконец я умру…» Но стоило мне потерять сознание, они, должно быть, тоже утратили силу – я очнулась. Совсем как с тем механизмом, верно?
– Да, как с «Ожерельем Аллоуина», – подтвердил я.
– И даже хуже. Теперь мои руки пытаются ослепить меня, вырвать веки. Я в самом деле ослепну, да?
– Да, – сказал я.
– А долго ли я еще проживу?
– Возможно, с месяц. Эта тварь внутри тебя, подспудная ненависть к себе самой, разбуженная «Революционером», будет слабеть вместе с тобой, ведь ее сила – твоя сила. В конце концов вы умрете вместе.
– Севериан…
– Да?
– Впрочем… Эта тварь от Эреба или Абайи – вполне подходящий для меня компаньон. Водал…
Я наклонился еще ближе к ней, но не смог расслышать ни слова и наконец сказал:
– Я хотел спасти тебя. Украл нож и целую ночь ждал удобного случая. Но заключенного может вывести из камеры только мастер, и мне пришлось бы убивать…
– …своих друзей.
– Да, своих друзей.
Руки ее вновь зашевелились; из уголка рта потекла кровь.
– Ты принесешь мне этот нож?
– Он у меня с собой.
Я вынул нож из-под плаща – обычный кухонный нож, около пяди в длину.
– С виду острый…
– И не только с виду. Я знаю, как обращаться с лезвием, и хорошо наточил его.
Больше я ничего не сказал. Просто вложил нож ей в руку и вышел прочь.
Я знал, что на некоторое время ей еще хватит воли, чтобы сопротивляться. Тысячу раз в голове мелькала одна и та же мысль: повернуть назад, отнять нож, и тогда никто ничего не узнает. И я смогу спокойно прожить в гильдии всю свою жизнь.
Если она и захрипела перед смертью, я не услышал этого – лишь через некоторое время увидел багряную струйку, ползущую в коридор из-под двери. Тогда я отправился к мастеру Гюрло и признался во всем.
XIII
Ликтор города Тракса
Следующие десять дней я прожил как клиент в камере верхнего подземного яруса (не так уж далеко от той, где держали Теклу). Поскольку гильдия не имела права держать меня в заточении в обход законных процедур, на замок двери не запирали, однако снаружи дежурили двое подмастерьев с мечами, и я переступал порог лишь единожды, на второй день, когда меня водили к мастеру Палемону, чтобы доложить о происшедшем и ему. Это, если хотите, и было судом надо мной, а оставшиеся восемь дней ушли на вынесение приговора.
Говорят, будто время имеет странное свойство – сохранять в целости факты, делая нашу прошлую ложь истиной. Так вышло и со мной. Я лгал, утверждая, будто люблю нашу гильдию и не желаю для себя иной жизни. Теперь ложь эта обернулась правдой: жизнь подмастерья или даже ученика казалась мне бесконечно привлекательной. Нет, не только от уверенности в скорой смерти – все это тянуло к себе оттого, что было бесповоротно утрачено. Теперь я смотрел на своих братьев глазами клиента, и с этой точки зрения они казались неизмеримо могущественными, воплощенными первоосновами огромного, враждебного, почти безупречного механизма.
Теперь, находясь в совершенно безнадежном положении, я ощутил на себе то, что внушил мне однажды мастер Мальрубий: надежда есть физиологический процесс, не зависящий от реалий внешней среды. Я был молод, я получал достаточно пищи и вволю спал и потому надеялся. Вновь и вновь, засыпая и просыпаясь, я мечтал о том, что в самый последний миг Водал явится мне на выручку – и не один, как в тот раз, в некрополе, но во главе армии, которая сметет с лица Урд тысячелетнюю гниль и снова сделает нас повелителями звезд. Мне часто казалось, будто из коридора доносится грохот шагов этой армии, а порой я даже подносил свечу к дверному окошку, так как думал, будто там, за дверью, мелькнуло лицо Водала.
Я, как уже было сказано, не сомневался, что буду казнен. Больше всего в те дни мои мысли были заняты тем, как именно это произойдет. Я был обучен всем премудростям палаческого искусства и теперь оценивал способы казни – иногда один за другим, в том порядке, в каком их нам преподавали, иногда же – все вкупе, словно впервые открывая для себя сущность боли. Жить день за днем в камере, под землей, и думать о муках мучительно само по себе.
На одиннадцатый день меня вызвали к мастеру Палемону. Я снова увидел яркий солнечный свет и вдохнул воздух, напоенный влагой, принесенной ветром, предвещающим скорую весну. Но чего стоило мне пройти мимо распахнутых дверей башни и увидеть сквозь нее ворота в стене, возле которых мирно почивал в кресле Брат Привратник!
Кабинет мастера Палемона показался мне огромным и бесконечно – словно все заполнявшие его пыльные книги и бумаги были моими собственными – дорогим. Мастер попросил меня сесть. Он был без маски и казался гораздо более старым, чем прежде.
– Мы с мастером Гюрло обсудили твой поступок, – сказал он. – Пришлось посвятить в происшедшее также и подмастерьев, и даже учеников. Им лучше знать правду. Большинство сошлось на том, что ты заслуживаешь смерти.
Он сделал паузу, ожидая, что я отвечу на это, но я молчал.
– Однако многие высказывались и в твою защиту. Некоторые подмастерья в частных беседах со мной и с мастером Гюрло настаивали на том, чтобы тебе было позволено умереть без боли.
Уж не знаю отчего, но мне вдруг показалось необычайно важным, сколько нашлось таких, кто выступил в мою защиту, и я спросил об этом.
– Более чем двое и более чем трое. Точное количество не имеет значения. Или ты не думаешь, что заслужил смерть в муках?
– Я желал бы казни на «Революционере», – сказал я, надеясь, что, если попрошу о такой смерти как о снисхождении, мне будет отказано.
– Да, пожалуй, это подошло бы. Но…
Он снова сделал паузу. Мгновения тишины тянулись бесконечно долго. Первая бронзовая муха нового лета, жужжа, билась о стекло иллюминатора. Хотелось и прихлопнуть ее, и, поймав, отпустить на свободу, и заорать на мастера Палемона, чтобы он продолжал, и даже убежать прочь из его кабинета, но ничего этого я сделать не мог. Вместо этого я опустился в старое деревянное кресло возле его стола, чувствуя, что уже мертв, хотя смерть была еще впереди.
– Понимаешь ли, мы не можем казнить тебя. Тяжеленько мне было убедить в этом Гюрло, и все же это так. Убей мы тебя без суда, окажемся не лучше, чем ты: ты обманул нас, а мы в этом случае обманем закон. Подобное Инквизитор, безусловно, объявил бы убийством, и на репутацию гильдии легло бы несмываемое пятно.
Он снова умолк, ожидая, что я скажу, и я заговорил:
– Но за то, что я сделал…
– Да. Приговор был бы совершенно справедлив. Однако мы не имеем законного права своевластно лишать тебя жизни. Обладатели этого права охраняют свои прерогативы ревностно. Обратись мы к ним, вердикт был бы однозначен, но дело получило бы нежелательную для гильдии огласку. Наш кредит доверия исчерпался бы раз и навсегда, что повлекло бы за собой строгий сторонний надзор над делами гильдии. Хотелось бы тебе, Севериан, чтобы наших клиентов стерегли солдаты?
Перед внутренним взором моим внезапно встало то же видение, что и тогда, под водой, когда я едва не утонул. Как и в тот раз, оно влекло к себе – мрачно, неодолимо.
– Я предпочел бы расстаться с жизнью добровольно, – ответил я. – Отплыть подальше от берега, где никто не придет на помощь, и утонуть.
Тень горькой улыбки мелькнула на морщинистом лице мастера.
– Я рад тому, что никто, кроме меня, не слышал твоего предложения. Мастер Гюрло был бы слишком уж рад отметить, что до наступления купального сезона придется ждать не менее месяца, иначе происшествие вызовет толки.
– Но я говорю совершенно искренне! Да, я хочу умереть безболезненно – но именно умереть, а вовсе не оттянуть гибель!
– Твое предложение неприемлемо, даже если бы лето уже было в самом разгаре. Инквизитор все равно мог бы счесть нас причастными к твоей смерти. Поэтому мы – к твоему счастью – сошлись на решении менее радикальном. Известно ли тебе, как обстоят дела с нашим ремеслом в провинции?
Я покачал головой.
– Там оно в полном упадке. Нигде, кроме Несса – кроме нашей Цитадели, – отделений гильдии нет. В провинциальных селениях имеется разве что… скажем так, казнедей, экзекутор, лишающий приговоренных жизни тем способом, какой назначают местные судьи. Человека этого неизменно боятся и ненавидят. Понимаешь?
– Эта должность слишком высока для меня, – отвечал я.
Это было сказано от чистого сердца – в тот миг я презирал самого себя гораздо сильнее, чем гильдию. С тех пор я часто вспоминал эти слова, хотя они были моими собственными, – и, будь даже я в беде, на сердце становилось как-то полегче.
– На свете есть город под названием Тракс. Тракс, Град Без Окон. Их архонт – он зовется Абдиесом – прислал в Обитель Абсолюта официальное прошение, оттуда гофмаршал переслал его кастеляну, а тот уж вручил мне. Траксу настоятельно необходим человек на ту должность, которую я описал. Ранее там просто миловали кого-нибудь из приговоренных при условии, что он возьмется выполнить эту работу, теперь же провинция насквозь пропитана ядом измены, и местные власти решили отказаться от своей обычной практики, так как названная должность предполагает определенную степень доверия.
– Понимаю, – сказал я.
– В прежние времена члены гильдии уже дважды отправлялись в удаленные селения, однако были ли их случаи подобны твоему – хроники о том умалчивают. Как бы там ни было, прецедент был создан, и это – выход из сложившегося на сегодняшний день неприятного положения. Ты отправишься в Тракс, Севериан. Я приготовил рекомендательное письмо к архонту и его магистратам. В нем сказано, что ты весьма искушен в нашем ремесле – для подобного городишки это не будет преувеличением.
Я уже успел смириться с тем, что натворил, но, сидя перед мастером Палемоном и старательно изображая подмастерье, единственное желание которого – повиноваться воле старших, вдруг ощутил новый прилив жгучего стыда. Стыд этот был не так силен, как прежний, причиной коему послужило бесчестье, причиненное мною гильдии, однако жег он даже больнее, ибо, в отличие от того, первого, к нему я еще не привык. Я был рад тому, что ухожу – ноги мои уже предвкушали ласку мягкой зеленой травы, глаза – красу незнакомых пейзажей, а легкие – новый, чистый воздух далеких, безлюдных земель. Подумав обо всем этом, я спросил, где находится Тракс.
– Вниз по Гьёллю, – ответил мастер Палемон. – На морском побережье. – Тут он осекся, как часто случается со старыми людьми. – Нет-нет, что я говорю… Вверх по Гьёллю, конечно же.
Сотни лиг морских волн, песчаный берег, протяжные крики морских птиц, на миг представившиеся мне при первых словах мастера, поблекли и исчезли. Мастер Палемон извлек из шкафа карту, развернул ее передо мной и сам склонился к ней так, что линзы, без помощи которых он вовсе ничего не разобрал бы, едва не коснулись пергамента.
– Вот, – сказал он, указывая на точку возле устья небольшой речки, у нижних ее порогов. – Имея деньги, можно было бы нанять лодку. Но тебе, в силу своего положения, придется идти пешком.
– Понятно, – ответил я.
Нет, я не забыл о золотой монете, данной мне Водалом и надежно припрятанной, однако хорошо понимал, что не могу воспользоваться благами, которые можно оплатить ею. Волею гильдии я должен покинуть Цитадель, имея в кармане не более, чем обычный молодой подмастерье. Ради чести и славы гильдии я был должен идти пешком.
Но понимал я и то, что это несправедливо. Не видя той женщины с безупречно прекрасным лицом, не заработав этой монеты, я, скорее всего, ни за что не принес бы Текле нож и сохранил бы свое место в гильдии. В каком-то смысле я продал за эту монету свою собственную жизнь.
Что ж, хорошо. Старая жизнь – позади…
– Севериан! – воскликнул мастер Палемон. – Ты меня не слушаешь. В классе ты никогда не отличался невниманием.
– Прости меня, мастер. У меня столько разного в мыслях…
– Несомненно. – В первый раз за время нашей беседы он действительно улыбнулся и на миг снова стал старым добрым мастером Палемоном из моего детства. – Однако же ты пропустил такой хороший совет на дорогу! Придется тебе идти без него… хотя ты все равно тут же обо всем бы и позабыл. О дорогах тебе известно?
– Я знаю, что ими запрещено пользоваться. Ничего более.
– Дороги закрыл автарх Маруфа – еще во времена моей юности. Свобода движения способствует бунту… и к тому же он хотел, чтобы товары ввозились и вывозились из города по реке – так легче облагать торговцев налогом. С тех пор этот закон остается в силе, и, как я слыхал, через каждые пятьдесят лиг установлены редуты. Но все же дороги сохранились. Говорят, кое-кто пользуется ими по ночам, несмотря на весьма плачевное их состояние.
– Понятно… Дорогой – закрыта она или нет – идти все же легче, чем по бездорожью.
– Сомневаюсь в этом. Я лишь пытался предостеречь тебя от соблазна. Дороги патрулируются уланами, имеющими приказ убивать всех нарушителей. Наделенные вдобавок правом на все имущество последних, они вряд ли очень уж склонны выслушивать оправдания.
– Понимаю, – сказал я, гадая про себя, откуда мастер Палемон так много знает о путешествиях.
– Вот и хорошо. Полдня уже прошло; если хочешь, можешь переночевать в гильдии и отправиться в путь завтра поутру.
– Переночевать в камере?
Мастер Палемон кивнул. Я отлично понимал, что он едва может разглядеть мое лицо, и все же чувствовал, что он каким-то образом внимательно изучает меня.
– Тогда я уйду сейчас.
Я изо всех сил старался вспомнить, что нужно сделать, прежде чем навсегда покинуть нашу башню. В голову ничего не приходило, однако что-то, несомненно, сделать следовало.
– У меня есть стража на сборы? По истечении этого времени я уйду.
– Да, это время я тебе могу даровать легко. Но перед уходом вернись сюда – я хочу дать тебе кое-что. Хорошо?
– Конечно, мастер.
– И будь осторожен, Севериан. В гильдии у тебя немало друзей, но есть и другие, считающие, что ты обманул наше доверие и не заслуживаешь ничего, кроме мучительной смерти.
– Благодарю тебя, мастер, – ответил я. – Эти последние правы.
Скудные мои пожитки уже лежали в камере. Увязав их в узел, я обнаружил, что тот вышел совсем маленьким и его легко можно спрятать в висящую на поясе ташку. Движимый любовью и сожалением о случившемся, я спустился к камере Теклы.
Камера еще пустовала. Кровь была отмыта, но на металлическом полу темнело большое пятно кроваво-красной ржавчины. Платья ее и косметика исчезли, но те четыре книги, принесенные мной год назад, лежали на столике вместе с прочими. Я не смог одолеть соблазна взять одну – в библиотеке их столько, что одного-единственного томика не хватятся ни за что. Рука моя сама собой потянулась к книгам, но тут я понял, что не знаю, какую из них выбрать. Книга о геральдике была самой красивой, но слишком большой, чтоб брать с собой в дальнюю дорогу. Книга о теологии была самой маленькой – но и та, в коричневом переплете, ненамного превосходила ее размерами… В конце концов ее я и выбрал, предпочтя теологии сказания исчезнувших миров.
После этого я взобрался на самый верх башни – мимо складов, к артиллерийской площадке, где в колыбелях из чистой энергии покоились осадные орудия, и еще выше, в зал со стеклянной крышей, серыми экранами и креслами странной формы, и дальше, по узкому трапу, пока не выбрался, распугав испятнавших небо черных дроздов, на самую крышу.
Здесь я встал у флагштока – так, что наш стяг цвета сажи трепетал на ветру над самой головой. Отсюда Старое Подворье казалось крохотным и тесным, однако бесконечно, по-домашнему уютным. Брешь в стене была гораздо больше, чем обычно, но справа и слева от нее все так же гордо, непоколебимо высились Красная и Медвежья Башни. Башня Ведьм, ближайшая к нашей, была темна, стройна и высока; порыв ветра донес до моих ушей их дикий хохот, и я вновь ощутил старый страх перед ними, хотя с сестрами нашими, ведьмами, мы, палачи, всегда состояли в самых дружественных отношениях.
За стеной отлого спускался к Гьёллю, гладь коего местами поблескивала меж полуразрушенных зданий на берегу, огромный некрополь. Круглый купол караван-сарая казался отсюда не больше булыжника, а окружавшие его городские кварталы – лишь россыпью разноцветного песка, разметанного стопой мастера-палача.
Увидев каик под вздувшимся парусом, с высокими, заостренными носом и кормой, плывущий на юг, вниз по течению, я мысленно понесся следом за ним – к болотистой дельте Гьёлля, к сверкающим айсбергам моря, где огромный зверь Абайя, в доледниковые дни принесенный волнами с дальних берегов вселенной, нежится в донном иле, пока не придет для него и всего его рода пора пожрать континенты.
Затем я оставил мысли о юге и его скованных льдами морях и повернулся к северу, к горам вверх по реке. Я долго смотрел в ту сторону (уж не знаю, как долго, однако солнце к тому моменту, когда я вновь обратил на него внимание, заметно склонилось к закату). Горы видны были лишь моему мысленному взору; везде, куда достигал взгляд, лежал город – миллионы и миллионы крыш. К тому же обзор наполовину закрывала серебристая громада Башни Величия и окружающие ее шпили. Но мне не было дела до них – их я почти и не замечал: где-то там, на севере, находилась Обитель Абсолюта, и пороги, и Тракс, Град Без Окон, и просторные пампасы, и непроходимые леса, и гнилые джунгли, словно пояс охватившие мир.
Так я стоял, представляя себе все это, пока совсем не ошалел от богатства красок, а после спустился к мастеру Палемону и сказал, что готов.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?