Текст книги "И явилось новое солнце"
![](/books_files/covers/thumbs_240/i-yavilos-novoe-solnce-4997.jpg)
Автор книги: Джин Вулф
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
5. ГЕРОЙ И ИЕРОДУЛЫ
Стюард принес мне ужин и, не найдя меня в каюте, оставил его на столе. Мясо под крышкой было еще теплым; я жадно накинулся на него, а также на хлеб с соленым маслом, зелень и красное вино. Потом я разделся, умылся и лег спать.
Он разбудил меня, тронув за плечо. Странно, но когда я – Автарх Урса – поднялся на борт корабля, я едва заметил его, своего стюарда, хотя он принес мне пищу и сам, добровольно, взялся исполнять разные мелкие просьбы; без сомнения, именно эта добровольность незаслуженно лишила его моего внимания. Теперь же, когда я сам стал членом экипажа, я словно взглянул на него другими глазами.
Сейчас он смотрел на меня. Лицо у него было грубоватое, но умное, в глазах угадывалось волнение.
– Тебя хотят видеть, Автарх, – тихо сказал он.
Я сел.
– Это так важно, что ты решился разбудить меня?
– Да, Автарх.
– Наверно, капитан?
Не накажут ли меня за то, что я выходил на палубу? Ожерелья выдавались на случай опасности; но все же я отмел такую возможность.
– Нет, Автарх. Уверен, наш капитан уже виделся с тобой. Три иеродула, Автарх.
– Вот как? – Я решил чуть-чуть потянуть время. – Голос, который слышится иногда в коридорах, – это голос капитана? Когда это он виделся со мной? Не помню, чтобы я с ним виделся.
– Не имею понятия, Автарх. Но наш капитан встречался с тобой, я уверен. Наверное, даже часто. Наш капитан приглядывает за людьми.
– В самом деле? – Я натягивал чистую рубашку и обдумывал, не намек ли это на то, что внутри корабля есть еще один, тайный корабль, точно так же, как Вторая Обитель существует внутри Обители Абсолюта. – Это, должно быть, отвлекает его от дел.
– Я так не думаю, Автарх. Они ждут за дверью – не мог бы ты поторопиться?
После этого, разумеется, я стал одеваться еще чуть медленнее. Чтобы выдернуть пояс из запылившихся штанов, мне пришлось снять с него пистолет и нож, который нашла для меня Гунни. Стюард сказал, что они мне не понадобятся, однако я надел их; мне было немного не по себе, словно мне предстоял смотр только что сформированного подразделения улан. По длине мой нож немногим уступал мечу.
Мне и в голову не приходило, что этой троицей могут оказаться Оссипаго, Барбатус и Фамулимус. Как мне представлялось, я оставил их на Урсе, и их определенно не было со мной на шлюпе, хотя они, конечно же, имели собственный летательный аппарат. Сейчас все они были в человеческих – весьма неприглядных – обличьях, как и при первой нашей встрече в замке Балдандерса.
Оссипаго поклонился сухо, как всегда, Барбатус и Фамулимус – так же учтиво. Я ответил на их приветствия радушно, как мог, и предложил, если они хотят поговорить со мной, пройти в мою каюту, заранее извиняясь за беспорядок.
– Мы не можем войти, – сказала мне Фамулимус, – как бы нам ни хотелось. Та комната, куда мы поведем тебя, недалеко.
Ее голос, как всегда, был похож на пение жаворонка.
– Такие каюты, как твоя, не слишком уютны для нас, – добавил Барбатус своим мужественным баритоном.
– Тогда я пойду с вами, куда бы вы меня ни повели, – сказал я. – Если бы вы знали, как я искренне рад снова увидеть всех вас! Ваши лица – воспоминание о доме, пусть даже это не настоящие лица.
– Я вижу, ты знаешь нас, – сказал Барбатус, когда мы двинулись по коридору. – Но боюсь, что лица, которые мы прячем под этими, слишком ужасны для тебя.
Ширина коридора не позволяла нам идти всем вместе, поэтому мы с Барбатусом шли впереди, а Фамулимус и Оссипаго сзади. Долгое время я не мог побороть отчаяния, которое охватило меня в тот миг.
– Это первый раз? – переспросил я. – Вы не встречались со мной раньше?
– Хотя мы и не знаем тебя, но ты, Северьян, знаком с нами, – пропела Фамулимус. – Я видела, как ты был рад, когда мы впервые увидели тебя. Мы часто встречались и стали друзьями.
– Но больше мы не встретимся, – сказал я. – Это первый раз для вас, следующих во времени назад и покидающих меня. Поэтому для меня это последний раз. Когда мы встретились впервые, вы сказали: «Добро пожаловать. Приветствовать тебя, Северьян, для нас величайшее счастье», и вы были опечалены при нашем расставании. Я очень хорошо помню это – я все помню очень хорошо, как вы некогда знали, – помню, как вы стояли на борту своего корабля и прощались со мной, а я стоял на крыше башни Балдандерса под дождем…
– Среди нас только Оссипаго обладает такой памятью, как у тебя, – промолвила Фамулимус. – Но я не забуду.
– Так, значит, сейчас мой черед приветствовать вас и печалиться при расставании. Я знал вас больше десяти лет, и мне ведомо, что лица, которые вы скрываете под этими масками, – тоже всего лишь маски. Фамулимус сняла свою маску, когда мы встретились впервые, хотя я не понимал тогда, что она и прежде неоднократно проделывала это в моем обществе. Я знаю, что Оссипаго – машина, хотя он не так проворен, как Сидеро, который, как я начинаю думать, тоже машина.
– Это имя означает «железо», – сказал Оссипаго, впервые прервав молчание. – Хотя я с ним незнаком.
– А твое означает «растящий кости». Ты растил Барбатуса и Фамулимус, когда они были маленькими, следил, чтобы они были накормлены и ухожены, и с тех пор всегда оставался рядом с ними. Так когда-то говорила мне Фамулимус.
– Мы пришли, – сказал Барбатус и открыл передо мной дверь.
В детстве часто воображаешь, что за любой дверью может открыться чудо, нечто совсем не похожее на все прежде виденное. Проста в детстве наши ожидания часто оправдываются; ребенок, знакомый лишь с собственным тесным мирком, всегда бывает поражен и восхищен новым зрелищем, которое взрослому показалось бы чем-то обыденным. Когда я был маленьким мальчиком, дверь одного мавзолея представлялась мне воротами в мир чудес и, перешагнув его порог, я не остался разочарован. На этом корабле я снова стал ребенком и знал об окружающем меня мире не больше чем ребенок.
Комната, в которую Барбатус ввел меня, была такой же удивительной для взрослого Северьяна – для Автарха Северьяна, который видел все, что видела Текла, Старый Автарх и многие сотни других, – каким тот мавзолей виделся ребенку. Я написал бы, что комната казалась погруженной в воду, но это было не так. Скорее мы сами погрузились в какую-то жидкость, которая не была водой, но для какого-то другого мира она служила, наверно, тем, чем вода является для Урса; или, возможно, мы и в самом деле оказались под водой, но такой холодной, что она превратилась бы в лед в любом озере Содружества.
И все это было, как я думаю, лишь игрой света – леденящего воздуха, который бродил, почти замирая, по комнате, и цветов, нежнейших тонов зеленого и голубого оттенков: молодая зелень, берилл, аквамарин, и сквозь них просвечивало то блестящее золото, то пожелтевшая слоновая кость.
Мебели, в нашем понимании, здесь тоже не было. Пятнистые валуны, мягкие на ощупь, лежали вдоль двух стен и были разбросаны по полу. С потолка свисали какие-то ленты, которые из-за слабого притяжения корабля, казалось, свободно парили в пространстве. Насколько я мог судить, воздух здесь был так же сух, как и в коридоре за дверью; но, когда я вошел, меня обдало призрачными ледяными брызгами.
– Это дивное место – ваша каюта? – спросил я у Барбатуса.
Он кивнул, снимая свою маску и являя моему взору некогда красивое лицо, совершенно нечеловеческое и хорошо знакомое.
– Мы видели комнаты, которые обустроены для таких, как ты, – сказал он. – Они так же непривычны для нас, как эта, должно быть, в диковинку для тебя. И поскольку нас здесь трое…
– Двое, – поправил Оссипаго. – Для меня это не имеет значения.
– Я ничуть не против, я просто восхищен! Для меня – величайшая честь увидеть, как вы живете, когда вы предоставлены сами себе.
Фамулимус тоже сняла человеческую маску, продемонстрировав огромные глаза и длинные острые зубы-иголки; но она отбросила и это лицо, и я увидел (в последний раз, как я тогда думал) красоту богини, не рожденной от женщины.
– Как быстро, Барбатус, мы убеждаемся, что эти бедняги, с которыми мы встретимся, едва догадываясь о вещах, известных нам как свои пять пальцев, способны на высшую степень учтивости, будучи гостями!
Если бы я прислушался к ее словам, они заставили бы меня улыбнуться. Сейчас же я был слишком занят, разглядывая эту странную каюту. Наконец я произнес:
– Я знаю, что ваш род был создан иерограмматами так, чтобы он походил на тех, кто некогда создал их самих. Теперь я вижу или же мне лишь кажется, что когда-то вы были обитателями озер и водоемов, водяными, о которых рассказывают сказки наших крестьян.
– У нас дома, – ответил Барбатус, – как и у вас, жизнь вышла из моря. Но в этой комнате собрано впечатлений о тех временах не более, чем в твоей воспоминаний о деревьях, на которых обитали ваши предки.
– Так недолго и поссориться, – проворчал Оссипаго. Он не стал снимать свою маску, думаю, потому, что она не причиняла ему ни малейших неудобств; и действительно, я никогда не видел его без маски.
– Барбатус, он не сказал ничего обидного, – пропела Фамулимус и, обратившись ко мне, продолжала: – Ты покинул свой мир, Северьян. Как и ты, мы втроем покинули свой. Мы поднимаемся по реке времени – ты плывешь вниз по ее течению. Так этот корабль несет и тебя, и нас. Для тебя прошли те годы, когда мы были твоими советниками. Для нас они только начинаются. Автарх, мы принесли тебе один совет. Чтобы спасти солнце твоего рода, нужно лишь одно: чтобы ты послужил Цадкиэлю.
– Кто это? – спросил я. – И как я должен послужить ему? Я никогда ничего не слышал о нем.
– Что вовсе не удивительно, – фыркнул Барбатус, – поскольку Фамулимус не должна была называть тебе это имя. Больше мы не будем произносить его. Но он – тот, о ком упомянула Фамулимус, – он судит твое дело. Он – иерограммат, как можно догадаться. Что ты знаешь о них?
– Очень немного, кроме того, что они – ваши повелители.
– Значит, ты и впрямь знаешь очень немного; и даже это неверно. Вы зовете нас иеродулами, и это ваше слово, а не наше, как и Барбатус, Фамулимус и Оссипаго – ваши слова, имена, которые мы выбрали, потому что они не обыденны и описывают нас лучше, чем другие. Знаешь ли ты, что означает «иеродул» – слово из твоего собственного языка?
– Я знаю, что вы – творения этой вселенной, созданные жителями следующей, чтобы служить им здесь. Знаю также, что служба, которую вы должны сослужить им, заключается в создании нашего рода, потому что мы – родичи тех, кто создал их во времена предыдущего творения.
– «Иеродул» означает «священный раб», – прозвенела Фамулимус. – Как могли бы иеродулы зваться священными, если бы не служили Предвечному? Он – наш повелитель, и никто другой.
– Ты командовал армиями, Северьян, – добавил Барбатус. – Ты – царь и герой или, по крайней мере, был им до того, как покинул свой мир. Впоследствии, возможно, ты снова будешь править, если не пройдешь испытания. Ты должен знать, что солдат не служит своему офицеру или, во всяком случае, не должен служить ему. Он служит своему племени, а офицер лишь отдает команды.
Я кивнул.
– Значит, иерограмматы – ваши офицеры. Я понял. Я храню память моего предшественника, – чего вы, вероятно, еще не знаете, – поэтому мне известно, что он был подвергнут испытанию, как буду подвергнут я, и не прошел его. И мне всегда казалось, что то, как обошлись с ним, вернув его обратно лишенным мужества, заставив его смотреть, как Урс становится все хуже и хуже, и держать ответ за все, зная при этом, что он упустил один-единственный шанс навести порядок, было очень жестоко.
– Его память, Северьян? Только память? – очень серьезно спросила Фамулимус.
Впервые за много лет я почувствовал, как кровь приливает к моим щекам.
– Я солгал, – признался я. – Я – это он, так же как я – Текла. Вы трое были моими друзьями, когда их мне так не хватало, и я не должен лгать вам, хоть нередко обязан лгать самому себе.
– Тогда ты должен знать, что всех ждет одна кара, – пропела Фамулимус. – Но все же, чем ближе цель, тем горше боль поражения. Это закон, изменить который нам не под силу.
Снаружи в коридоре, совсем неподалеку, кто-то закричал. Я бросился к двери, и крик оборвался булькающим хрипом, означавшим, что чье-то горло полно крови.
– Северьян, постой! – окликнул Барбатус, и Оссипаго сделал шаг, загородив дверь.
Фамулимус быстро заговорила:
– Я должна сказать еще лишь одно. Цадкиэль справедлив и добр. Пусть даже тебе придется страдать, помни это.
Я повернулся к ней и не смог удержаться:
– Я помню другое. Старый Автарх так и не увидел своего судью! Я не вспоминал его имени, потому что он очень старался забыть его; но теперь мы вспомнили все, и имя это – Цадкиэль! А Старый Автарх был добрее, чем Северьян, справедливее, чем Текла. Разве Урсу сейчас есть на что надеяться?
Я не знал, чья это была рука – возможно, Теклы или одного из тех, что теряются в тумане за Старым Автархом – рука на моем пистолете; не знал я также, и в кого мне стрелять, если не в себя. Но я не вынул его из кобуры, потому что Оссипаго схватил меня сзади стальной хваткой.
– Это решит Цадкиэль, – сказала Фамулимус. – Урс надеется на тебя.
Оссипаго, не выпуская меня, каким-то образом открыл дверь, а может быть, она открылась сама по какому-нибудь приказу, которого я не слышал. Он развернул меня и вышвырнул в коридор.
6. ГИБЕЛЬ И ТЬМА
Это был стюард. Он лежал в коридоре лицом вниз, и истертые подошвы его тщательно вычищенных ботинок не доставали трех кубитов до двери моей каюты. Голова его была почти отсечена от туловища. Выкидной нож, так и нераскрытый, валялся рядом с его правой рукой.
Десять лет уже я ношу черный коготь, который достал из своей руки на берегу Океана. Когда я взошел на престол Автарха, я часто пытался воспользоваться им, и всякий раз без толку; последние лет восемь я почти забыл о нем. Сейчас я вынул его из маленького кожаного мешочка, который сшила для меня Доркас в Траксе, прикоснулся когтем ко лбу стюарда и начал делать то, что делал некогда для девушки в хижине, для обезьяночеловека у водопада и для мертвого улана.
Без всякой охоты я опишу то, что случилось потом: давно, когда я был пленником Водалуса, меня укусила летучая мышь-кровосос. Это было почти не больно, и мною овладели спокойствие, вялость и безразличие, с каждой минутой становившиеся все приятнее и сладостнее. Когда я, дернув ногой, прервал пиршество летучей мыши, дуновение ветра от ее черных крыльев показалось мне дыханием самой Смерти. Но это было лишь тенью, лишь предчувствием того, что я испытал в коридоре. Я был сердцевиной вселенной, как считает себя каждый из нас; и вселенная рвалась, точно гнилое тряпье на плечах клиента, и легкой серой пылью распадалась в ничто.
Долгое время я лежал, дрожа в темноте. Возможно, я уже пришел в сознание. Я, конечно, не мог знать об этом и ни о чем другом, кроме пурпурной боли и той слабости, какую, должно быть, ощущает мертвец. Наконец я увидел искру света; мне пришло в голову, что если я ослеп, но вижу эту искру, то у меня еще есть какая-то пусть слабая, но надежда. Я сел, хотя был так слаб и потрясен, что испытал при этом адские муки.
Искра вспыхнула снова, мельчайшая, меньше отблеска солнца на острие иглы. Она упала на мою руку, но исчезла, прежде чем я успел осознать это, прежде чем успел шевельнуть онемевшими пальцами и понять, что они слиплись от моей крови.
Кровь стекала с когтя, с твердого острого черного шипа, который вонзился в мою руку так много лет назад. Я, должно быть, стиснул кулак; коготь вошел под кожу указательного пальца и вышел изнутри, поддев ее, как рыбацкий крючок. Я выдернул его, почти не чувствуя боли, и убрал в кожаный мешочек, даже не обтерев от крови.
Тогда я снова подумал, что ослеп. Гладкая поверхность, на которой я лежал, видимо, была просто полом коридора; стена, на которую наткнулись мои шарящие пальцы, также вполне могла сойти за стену коридора. Но коридор был прежде ярко освещен. Кто же унес меня куда-то, в эту темноту, и измочалил до полусмерти? Я услышал человеческий стон. Это был мой собственный стон, поэтому я закрыл рот руками, чтобы сдержать его.
В юности, когда я путешествовал из Нессуса в Тракс с Доркас, а из Тракса в Оритью, большей частью в одиночестве, я всегда носил с собой кремень и огниво, чтобы разводить огонь. Я обыскал карманы и порылся в памяти в поисках чего-нибудь, что дало бы мне свет, но не придумал ничего лучше, чем воспользоваться пистолетом. Вынув его, я набрал в легкие воздуха, чтобы выкрикнуть предупреждение, и только потом догадался позвать на помощь.
Ответа не последовало. Я вслушался, но не услышал ничьих шагов. Удостоверившись, что пистолет все еще установлен на самую малую мощность, я решился пустить его в ход.
Я хотел дать одиночный выстрел. Если бы я не увидел фиолетового пламени, то подумал бы, что потерял зрение. Тогда бы я поразмыслил, не предпочесть ли мне расстаться также и с жизнью, если во мне еще осталось необходимое для этого отчаяние, или же искать помощи, какую только можно найти на корабле.
И все же даже тогда я понимал, что, если я и решу – мы решим – умереть, мы не сможем этого сделать. Разве у Урса есть другая надежда?
Левой рукой я коснулся стены, чтобы выяснить направление коридора, а правой поднял пистолет на высоту плеча, как стрелок, целящийся в дальнюю мишень.
Передо мной вдруг засветилась светлая точка, алая, точно Вертанди сквозь тучи. Это ошеломило меня настолько, что я почти не почувствовал, как мой поврежденный палец нажал на курок.
Энергия расщепила мрак. В фиолетовом сиянии я разглядел тело стюарда, приоткрытую дверь в мою каюту, скорчившуюся тень и блеск стали.
Тут же снова сгустилась тьма, но я не ослеп. Я был едва жив, чувствовал себя так, словно попал в смерч и ударился о гору, – но не ослеп. Я видел!
Вероятно, это корабль погрузился во тьму, будто в ночи. Я снова услышал человеческий стон, но это уже был не мой голос. Кто-то еще находился в коридоре – тот, кто покушался на мою жизнь, потому что увиденный мною предмет наверняка был клинком какого-нибудь оружия. Узкий луч опалил его, как лучи пистолетов иеродулов обожгли когда-то Балдандерса. Этот явно не отличался исполинским ростом, решил я, но он еще был жив, как остался жив Балдандерс; а может быть, он пришел не один. Нагнувшись, я стал шарить свободной рукой, пока не нащупал тело стюарда, и склонился над ним, точно раненый паук; затем мне удалось пробраться в дверь своей каюты и захлопнуть ее за собой.
Лампа, при свете которой я восстанавливал свою рукопись, погасла вместе с огнями в коридоре, но когда я стал обыскивать бюро, то наткнулся на восковую палочку и вспомнил, что у меня здесь есть еще золотая свеча для плавления воска, свеча, загорающаяся сама собой, если нажать на особую кнопку. Это хитроумное устройство хранилось вместе с воском в отдельном ящике бюро, чтобы его можно было достать при первой же надобности. Его не оказалось там, но вскоре я нашел его среди бесполезных бумаг на письменном столе.
Ясный желтый огонек зажегся немедленно. При свете его я увидел руины своей каюты. Моя одежда была разбросана по полу и вся изрезана на мелкие части. Острый клинок исполосовал мою постель от края до края. Ящики бюро были вывернуты на пол, книги свалены в угол, и даже мешки, в которых я перенес свои пожитки на борт корабля, были разрезаны.
Сначала я решил, что это обыкновенный вандализм; видимо, кто-то ненавидящий меня (а на Урсе таких было много) учинил подобный разгром в ярости от того, что не застал меня спящим. Немного поразмыслив, я понял, что моей первой версии противоречат масштабы разрушений. Едва я ступил за порог, кто-то проник в мою каюту. Без сомнения, иеродулы, чье время движется обратно известному нам времени, предвидели нападение и послали стюарда, чтобы спасти меня. Увидев, что каюта пуста, убийца стал искать в моих вещах нечто маленькое, предмет, который можно было бы спрятать в воротнике рубашки.
Что бы он ни искал, сокровище у меня было лишь одно: письмо, которое вручил мне мастер Мальрубиус, удостоверявшее, что я – законный Автарх Урса. Я не предполагал, что моя каюта может быть ограблена, и вовсе не стал прятать его, а просто сунул в ящик бюро между прочих бумаг, которые взял с собой с Урса; сейчас письма там, разумеется, не было.
Выходя из моей каюты, вор столкнулся со стюардом, который, должно быть, остановил его и спросил, в чем дело. Этого нельзя было так оставить, потому что стюард мог потом описать мне его внешность. Вор обнажил свое оружие; стюард попытался защищаться выкидным ножом, но замешкался. Его крик я слышал, когда разговаривал с иеродулами, и Оссипаго не дал мне уйти, чтобы я не встретился с вором. Ясно по крайней мере это.
Но вот что самое странное. Найдя тело стюарда, я попытался оживить его, пользуясь шипом вместо настоящего Когтя Миротворца. У меня ничего не вышло; но это лишь значит, что всякий раз, когда я старался воззвать к силам, полученным от настоящего Когтя, у меня тоже ничего не выходило. Впервые, наверно, тогда, когда я коснулся в нашем подземелье женщины, которая меблировала свою комнату телами украденных детей.
Все те неудачи, однако, были не более страшны, чем ошибка со словом власти: ты произносишь пароль, но дверь не открывается. Так и я прикасался своим шипом, но ни исцеления, ни воскрешения из мертвых не происходило.
На этот раз все было совсем по-другому. Я был оглушен так, что до сих пор чувствовал в себе слабость и дурноту, и я не имел ни малейшего понятия, что же со мной стряслось. Как бы абсурдно это ни звучало, подобная реакция несколько обнадеживала меня. Наконец-то хоть что-то случилось, хотя это чуть было не стоило мне жизни.
Что бы со мной ни произошло, после этого я оказался без сознания и в темноте. Осмелев с наступлением темноты, вор вернулся. Услышав мой крик о помощи, – на который человек с добрыми намерениями обязательно откликнулся бы, – он явился убить меня.
Все эти размышления заняли у меня гораздо меньше времени, чем потребовалось, чтобы записать их. Снова поднимается ветер, нанося, песчинка за песчинкой, новую землю на затонувшее Содружество; я же продолжу писать еще какое-то время, пока не отправлюсь спать в свою беседку. Итак, единственный полезный вывод, к которому привели меня мои рассуждения, заключался в том, что вор, должно быть, еще лежит там, в коридоре. Если это так, то я могу заставить его выдать мотивы преступления и сообщников, если они у него есть. Задув свечу, я открыл как мог тихо дверь, прислушался и рискнул осветить коридор.
Моего врага там не было, но больше никаких перемен не произошло. Мертвый стюард не ожил, выкидной нож так и остался лежать у его руки. Насколько можно было судить при свете дрожащего желтого огонька, коридор был пуст.
Чтобы не жечь зря свечу и не выдавать себя, я погасил ее. В узких коридорах охотничий нож, который нашла для меня Гунни, показался мне куда полезнее пистолета. Так, с ножом в одной руке, шаря по стене другой, я медленно двинулся по коридору в поисках каюты иеродулов.
Когда мы шли с Фамулимус, Барбатусом и Оссипаго, я не обращал внимания ни на дорогу, ни на расстояние; но я запомнил все двери, которые мы миновали, и сохранил в памяти почти каждый свой шаг. Хотя возвращение и заняло у меня больше времени, чем в первый раз, я точно знал (или мне лишь казалось), что я пришел туда, куда требовалось.
Я постучал в дверь, но ответа не последовало. Из-за двери тоже не доносилось ни звука. Я постучал еще раз, погромче, но с прежним успехом и наконец ударил по двери рукояткой ножа.
Когда и это ничего не дало, я перебрался в темноте к дверям на другой стороне коридора, хотя они были расположены на некотором расстоянии от первой и я был уверен, что это не те двери. И здесь на мой стук никто не ответил.
Вернуться в свою каюту означало добровольно сдаться в лапы убийцы, поэтому я от души поздравил себя с тем, что у меня уже есть безопасная запасная квартирка. К сожалению, попасть в нее единственным известным мне путем я мог, лишь пройдя мимо дверей своей каюты. Изучая историю моих предшественников и копаясь в памяти тех, чьи личности вплавлены в мою, я поражался, сколь многие из них потеряли свои жизни по какой-нибудь нелепой случайности – бросившись в последнюю победоносную атаку или забежав тайком попрощаться к подруге на другом конце города. Вспомнив дорогу, я подумал, что, наверно, знаю, в какой части корабля находится моя новая каюта; я решил идти дальше по коридору, свернув в другой, как только смогу, а потом вернуться в прежний и так как-нибудь добраться до цели.
Свои утомительные скитания я опущу, дабы не утомлять и тебя, мой предполагаемый читатель. Довольно будет сказать, что я нашел лестницу вниз и коридор, который, как мне показалось, шел точно под тем, откуда я ушел, но вскоре он уперся в другую лестницу, а та, в свою очередь, вывела меня в лабиринт коридоров, трапов и узких проходов, где было темно, как в преисподней, пол дрожал под ногами и воздух становился все более теплым и влажным.
Спустя некоторое время в этой духоте я вдруг различил запах, едкий и знакомый, и пошел, выслеживая как мог этот запах; я, который столько раз хвастался своей памятью, теперь пробирался нюхом, словно брахет. Я прошагал, как мне представлялось, не меньше лиги и готов был закричать от радости, когда после стольких часов пустоты, тьмы и безмолвия вдруг показались знакомые места.
И я действительно закричал, потому что вдалеке увидел отблеск какого-то слабого света. Мои глаза так привыкли к темноте за те несколько страж, которые я бродил по внутренностям корабля, что, как ни был слаб этот свет, я разглядел пол под ногами и замшелые стены вокруг; я вложил нож в ножны и побежал.
Через мгновение вокруг меня уже были круглые вольеры с сотнями невиданных тварей. Я вернулся в хозяйство, где содержался живой груз; свет исходил от одного из вольеров. Я пробрался поближе и увидел, что в нем сидит не кто иной, как тот лохматый зверек, которого я помогал ловить. Он стоял на задних лапах, опершись передними на невидимую стену, окружавшую его, а его брюшко и особенно голые пальцы передних лап светились ярким фосфорическим сиянием. Я заговорил с ним, как с любимой кошкой, после возвращения из путешествия, и он, казалось, приветствовал меня, точно кошка, прижимаясь мохнатыми боками к невидимой стене и мяукая, заискивающе заглядывая мне в лицо.
Вдруг он выгнулся, ощерил зубы, и глаза его загорелись словно у демона. Я отпрянул было в сторону, но тут чья-то рука обхватила меня за горло и у моей груди блеснул нож.
Поймав убийцу за запястье и остановив нож на расстоянии одного пальца от собственного тела, я попытался поднять нападавшего и бросить через голову.
Меня называли силачом, но этот был все же слишком крепок для меня. Поднять его я смог легко – на корабле это нетрудно проделать и с дюжиной человек, – но он обхватил меня ногами как капканом. Я изогнулся, пытаясь сбросить его, и мы оба рухнули на пол. Я отчаянно старался увернуться от его ножа.
Вдруг он взвыл от боли прямо мне в ухо.
Оказывается, мы упали внутрь вольера, и зубы лохматого зверя сомкнулись на запястье убийцы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?