Текст книги "Вианн"

Я не раскладывала карты с Нью-Йорка. Непривычное чувство свободы. Всю жизнь я слушалась их. А теперь они единственное, что связывает меня с матерью. Наверное, стоило посоветоваться с ними, прежде чем выходить утром из дома. А мне и в голову не пришло. Мне кажется, я теряю ее. От этого мне и легко, и грустно. Я все думаю о той деревне, Вианн. Крошечное селение на реке Баиз в сотне километров на северо-запад от Тулузы. «Там наверняка готовят на гусином жире», – сказала бы мать с презрением коренной горожанки к сельской глуши. И все же меня тянет туда, и не только потому, что у нас общее имя. Небольшое огороженное селение на Баизе, притоке великой Гаронны с ее плодовыми садами и виноградниками, маленькими фермами и замками на реке. Возможно, там я найду себя, после того как столько лет пыталась затеряться. И возможно, там родится мое дитя, моя дочь, моя маленькая незнакомка.

Но сперва мне нужна работа. Нужны деньги. Не знаю, смогу ли найти работу в Вианне. На дорогу уйдут все мои сбережения, про запас ничего не останется. В Марселе, где не задают лишних вопросов, найти работу проще. Поэтому все утро я ходила по ресторанам и спрашивала насчет мест. Мне всегда нравились рестораны. В них часто платят наличными. Можно мыть посуду; разносить еду. Иногда удается тайком попробовать что-нибудь вкусное, остатки с чужой тарелки. Мать никогда не готовила. Она видела в еде источник беспокойства, а не наслаждения. Мы ели что подешевле.

Я воровала и втайне коллекционировала меню. Вырезала из журналов рецепты блюд, которые никогда не приготовлю. Во время странствий блюда менялись. Я шептала их названия, как волшебные заклинания. В Милане продавали фрикадельки mondeghili в бумажных кульках и michette – пышные булочки, похожие на растрепанные розы. В Неаполе – pasta alla Genovese и пиццу с оливками и анчоусами, в Риме – артишоки в масле, цикорий с чесноком, чили и двадцать видов пасты. В Берлине – Currywurst и пиво, оладьи с голубикой и квашеную капусту. А в Нью-Йорке можно было найти что угодно. Поколения иммигрантов готовили свои блюда, чтобы вспоминать о доме.

Я смотрю на солнце. У меня нет часов. Судя по теням, уже далеко за полдень. Я заглядываю в кафе-ресторан во внутреннем дворике на Канебьер. Все в нем медовое от солнца, и корявая смоковница отбрасывает тень на булыжную мостовую. Я спрашиваю, наверное, в двадцатый раз за день, нет ли работы. Любой. Мыть посуду. Разносить еду. Подметать.

Вход сторожит женщина средних лет; скорее ухоженная, чем красивая. Я широко улыбаюсь, но она лишь моргает.

– Мы не нанимаем сотрудников напрямую, – говорит она. – Только через агентство.

Такой же ответ я получала весь день, куда бы ни зашла. Я прекрасно знаю эти агентства. Иметь с ними дело можно только отчаявшись. Проклятые монополии забирают сорок процентов заработка. На тенистой террасе под деревом сидят люди и едят. Наверное, что-то вкусное. Все столики заняты. Ближайшая ко мне пара ест тапенад из одной миски. Я понимаю, что ужасно проголодалась. Я знаю, что в La Bonne Mère меня ждет обед, и бегу обратно на Рю-дю-Панье. По пути я несколько раз теряю дорогу. Когда подхожу к кафе, в бистро ни души, и Луи вытирает столы. Дверь на улицу закрыта, и заведение выглядит темным и неприветливым.

Он бросает на меня взгляд.

– Обед закончился.

– Простите. Я потеряла счет времени.

– Вы ели? – мрачно спрашивает он.

Я качаю головой.

– Я оставил вам кусок писсаладьера. Как по мне, холодным вкуснее.

Пирог оказался превосходным – сладким от лука и пикантно-соленым от анчоусов, – как и небольшая порция салата из помидоров, и крем-карамель. Кофе даже просить не пришлось, и к нему снова полагались наветты. Луи смотрел, как я ем, со странной, неохотной симпатией.

– Очень вкусно, – похвалила я. – Вы правда сами все готовите?

Он кивнул.

– Моя жена хорошо готовила. Я до сих пор использую ее рецепты.

Он рассказывает мне, что его жену звали Маргарита – Марго. Она умерла почти двадцать лет назад. Она помогала ему с бистро, и он готовит по ее рецептам в память о ней. Мне это нравится. Мне бы тоже так хотелось. Но я никогда по-настоящему не готовила. Лапша быстрого приготовления. Вареные яйца. Тосты. То, что можно на скорую руку соорудить в гостиничном номере или в хостеле, где из оборудования только чайник или газовая конфорка. Без сковородок. Без посудного шкафа. Без духовки. Без ножей. Без простых деревенских рецептов, доставшихся по наследству от матери или бабушки. Внезапно мне захотелось обладать чем-то еще, помимо маминых карт и заклинаний. Не быть ведьмой из пряничного домика, а самой мирно печь пряники.

– Вы в одиночку управляетесь с бистро? Или вам помогает сын или дочь?

Он глянул на меня.

– Бог не дал.

– Я могу помогать, если научите, – предложила я. – Я схватываю на лету. И мне нужна работа.

Луи с удивлением посмотрел на меня. Я чувствовала, что он сомневается. Ощущала его горе, воспоминания, которые он бережно хранил. Я посмотрела на себя его глазами и увидела молодую женщину в одежде с чужого плеча. Она могла быть полезна. Она была опасна.

Я мягко сказала:

– Попробуйте. Помощь вам не помешает. Я сильная. Я уже трудилась на кухне. Я не боюсь тяжелой работы. И если вы меня научите, я всегда буду с почтением относиться к рецептам вашей жены.

А затем я использовала мамин трюк, нарисовала лучик на ладони, чтобы его лицо немного просветлело, как будто на него упал солнечный зайчик.

Когда Луи опускает щиты, на его лице мелькает улыбка, и он выглядит более мягким, более уязвимым. Словно солнце выглядывает из глубин затаенного горя, отразившись от пластинки слюды. И в отражениях я вижу сцены из ее драгоценной жизни. Маргарите семнадцать, это беззаботная девочка, мечтательница. Маргарите двадцать три, она перенесла первый выкидыш и надеется, что в следующий раз все получится. Маргарите тридцать пять, в каштановых кудрях появились первые серебристые проблески, похожие на волосы ангела…

– Кхм.

Он словно прочищает горло. Я уже знаю, этот звук может означать что угодно, от одобрения до презрения.

– Думаю, дела для вас найдутся. Ходить за покупками. Готовить. Но много я платить не могу. Предлагаю еду и крышу над головой. Я и так едва свожу концы с концами.

Начало положено. Мое сердце забилось быстрее. Я кивнула, чувствуя, что улыбка будет лишней.

– Хорошо, – сказала я. – Когда можно приступать?

Он с подозрением посмотрел на меня.

– Не сейчас. Завтра пойдем на рынок.

Он ходит на рынок рано утром, до открытия бистро. Marché aux Poissons начинает работать, как только рыбаки возвращаются с уловом. Луи все делает сам, трудится допоздна и очень устает.

– Дайте мне список. Я сама схожу, – предложила я.

– Вы никого не знаете, – возразил он. – Торговцы этим воспользуются.

– Я умею торговаться, – ответила я. – Честное слово, им меня не надуть. С чего начнем?

Он снова хмыкнул.

– Вам надо взглянуть на рецепты. Начнете с чего-нибудь попроще, с чем справится даже новичок. Но сперва надо освоиться на кухне. Посуда. Сковородки. Ножи. Ложки. Рецепт – это не только слова на странице. Нужно знать, что и как сочетать, чтобы все получилось. Так что начнем с кухни.

Он пристально посмотрел на меня.

– Не трогайте ничего, пока я не скажу.

5

23 июля 1993 года

Кухня в La Bonne Mère была крошечной, тесной и битком набитой всяким хламом. Старомодная плита, наверное, еще довоенная. Большая квадратная раковина, пожелтевшая от времени и испещренная глубокими царапинами и щербинами. Буфет, некогда красивый, с пирамидами чашек и прочей посудой. Здоровенные пестик и ступка из тяжелой тусклой керамики. И повсюду кастрюли и сковородки; грязные и чистые; некоторые висели на крюках на стене, другие на подвесной стойке под потолком. В кухне царил беспорядок, на всем лежал слой сажи, въевшейся коричневатой сажи, оседавшей десятки лет от дыма и жира. Из-за нее все в комнатке словно было покрыто патиной, как древняя бронза; и пахло грустью и призраками летних дней, которые давно рассыпались прахом.

Я вытянула пальцы вилкой за спиной. Кыш, кыш, пошли прочь! Мамин трюк, чтобы прогнать призраков.

Луи с подозрением посмотрел на меня.

– Ты что-то сказала?

Я покачала головой.

– Кхм. Начнем с основ. Буйабес. Это все знают. Тебе понадобится эта посуда. Эта деревянная ложка. Ступка. Глубокая кастрюля. И mouli.

Он протянул мне ложку из мелкозернистого дерева. От времени она стала почти бесформенной. Похоже на ручную работу. Возможно, Луи сам ее вырезал. Прежде это было обычным делом. Интересно, каково обладать подобной вещью? Использовать ее. Знать, откуда взялась каждая царапина, каждая подпалина, каждая зарубка. Я осторожно погладила потертое дерево.

– Ни в коем случае не замачивай деревянную ложку, – сказал Луи. – Просто протирай тряпкой. Не то она разбухнет от воды и покоробится.

Я кивнула. Наверное, я понимаю. Он хочет сохранить ее кухню нетронутой. Хочет сохранить следы ее рук на кухонной утвари; воздух, которым она дышала; частички ее кожи, ее волосы, ставшие пылью. Он снял со стены большую алюминиевую кастрюлю. Тоже старую и потемневшую от времени.

– Мы используем эту кастрюлю, – сказал он. – А это mouli.

Луи указал на большую хромированную штуковину, которая выглядела такой же древней и изношенной, как все на кухне. Деревянная ручка, несколько дисков, металлическая сетка внутри емкости размером с таз для умывания.

– Мы используем ее, чтобы отсеивать рыбьи кости и делать томатное пюре.

Я коснулась стенки mouli. Она была немного жирной, как будто он мыл ее еле теплой водой. Я попыталась представить, как использую ее, поворачивая деревянную ручку. Вся эта посуда старая, подумала я. У каждого предмета есть история. Каково это – иметь историю? Знать подноготную каждого инструмента, каждой сковородки, каждого рецепта.

– Прекрати, – сказал Луи. – Все должно оставаться на своих местах. Я должен знать, где что лежит.

Я кивнула. Да, я понимала. Кухня – это все, что от нее осталось. Для него беспорядок – часть ее памяти, темнота, которую следует поддерживать. Работать здесь будет тяжело. Его горе покрывает все, словно ржавчина. Я осмелилась намекнуть, что неплохо было бы открыть окно, но он лишь заворчал и открыл ящик буфета. В нем лежал какой-то сверток, перевязанная грязной розовой лентой стопка сшитой вручную бумаги. Он открыл его, и я увидела исписанные корявым почерком страницы. На одних красовались, вероятно, цитаты, на других – круги от кофе или вина либо отпечатки грязных пальцев. Но Луи обращался с листами с благоговейным трепетом, словно верующий с частицей Креста Господня.

– Это ее кулинарная книга. Не прикасайся к ней, – сказал он. – Здесь все ее рецепты. Я прочитаю их тебе, но ты не должна ничего менять. Ни единой мелочи, ясно?

Я еще раз кивнула.

– Ясно.

Снова этот звук.

– Кхм. Да уж постарайся. Итак. Буйабес.

Он словно мастер боевых искусств, который объясняет мальчику из провинции, как правильно держать меч. Он дает мне подержать деревянную ложку. Остальное пока трогать нельзя.

– Просто слушай, – говорит он. – И чувствуй. Когда готовишь, надо чувствовать, а не знать.

Потрепанная страница исписана корявым почерком Марго. «Марсельский буйабес. Любимое блюдо Сирано». Луи заметил мой взгляд и убрал рецепт подальше.

– Сначала пассировка. Возьми лук, чеснок, фенхель, тимьян, шафран, кайенский перец и свежую апельсиновую цедру. Слегка обжарь все вместе в оливковом масле, пока ароматы не объединятся и не станут ярче. Улавливаешь?

Я кивнула.

– Свежий фенхель и семена фенхеля. Для этого рецепта нужно и то и другое.

Он хранит специи на полке сбоку от старой почерневшей плиты. Семена фенхеля лежат в желтой жестянке из-под шоколадного напитка Banania. Шафран – в стеклянной банке из-под вишневого джема Andros. Он показывает, сколько брать; большую щепотку семян фенхеля; маленькую – шафрана. Он оставляет папку открытой, и я снова замечаю эту странную небрежную пометку на полях.

«Сирано его обожает».

– Кто такой Сирано?

Луи отмахнулся от вопроса нетерпеливым жестом.

– Неважно. Слушай внимательно. Теперь насчет томатной пасты и свежих помидоров для сладости. Возьми «Марманд». В нем меньше семян.

Должно быть, на моем лице отразилось некоторое недоумение.

– Ты же знаешь, что такое «Марманд»?

– Узнаю, – пообещала я.

Если честно, мне становилось не по себе. И это простой рецепт?

– И рыба, – продолжил Луи. – Нужна разная мелкая морская рыба. Морской угорь, мерланг, скорпена, ласкирь, солнечник, барабулька. Возьми разной понемногу. Бери что подешевле. Смотри, чего сегодня больше поймали. Бери самую неказистую. Этот суп придумали для того, чтобы пустить в дело неказистую рыбу, которую иначе никто есть не станет.

Я снова кивнула. Я понятия не имела, как выглядит вся эта рыба.

– Рыбу добавляй слоями. С той, что получше, сними филе и отложи на потом. А головы и кости смело клади в суп. Слоями по всей кастрюле. Окропи белым вином и плесни капельку пастиса. Приправляй по ходу дела. Залей рыбу водой и кипяти, пока из нее не выйдет жир. Нам не нужен чистый бульон; он должен быть чертовски мутным. Затем закрой кастрюлю крышкой. Убавь огонь, и пусть побулькает часок, пока готовишь rouille. Нужно перетереть чеснок, яичный желток, кайенский перец и шафран с хлебными крошками в ступке, добавить оливковое масло и хорошенько растолочь. Его подашь с поджаренными ломтиками хлеба, когда суп будет готов.

Он покосился на меня.

– Ты еще слушаешь?

– Да.

– Кхм. Теперь насчет mouli. Она нужна, чтобы пюрировать суп и отделить крупные кости и рыбью чешую. Используй мелкий диск и налегай что есть сил – это тяжелая работа. Затем вылей суп обратно в большую кастрюлю и свари в нем остатки рыбы. Вынь их, как только приготовятся. Подашь отдельно. Суп должен стоять теплым на плите, а рыба – в кастрюле для подогрева. Выносишь в зал, и пусть сами себе наливают. Rouille подашь на этой тарелке в цветочек, вместе с поджаренными хлебными ломтиками. Обычно у нас с полдюжины гостей на блюдо дня, но все прекрасно знают: кто не успел, тот опоздал.

Я снова кивнула.

– Поняла?

– Я разберусь. Вот увидишь.

Я сказала правду… ну почти. Я очень быстро учусь. Наш с матерью образ жизни требовал умения приспосабливаться. Я никогда не ходила в школу, хотя очень много читала – книги из распродажных корзин, книги из библиотеки, книги, найденные на автобусных остановках и железнодорожных станциях. Я могу ровно за десять секунд подсчитать стоимость тележки в магазине. Я бегло говорю на четырех языках и сносно еще на нескольких. И у меня в голове множество карт, множество местечек, множество городов, которые мы любили, или из которых бежали, или в которых оставались на время, а по пути я впитывала историю и культуру, как губка. Но это совершенно новый навык. Абсолютно незнакомый язык. Я невольно боялась того, что ничего не знаю, что у меня нет нужных инстинктов.

Я пытаюсь представить, как Маргарита хлопочет на этой кухне. Пытаюсь представить ее рядом с собой. Она ласково направляет мои движения. Луи суровый учитель. Она была бы мягче. Она бы посмеялась над его угрюмостью. Она бы открыла окно. Она бы напевала себе под нос за работой, не обращая внимания на тех, кто мог ее услышать. Она была бы хорошей матерью, хотя в La Bonne Mère нет никаких следов детей. С помощью Марго я могу научиться быть другим человеком. Человеком, который готовит, который слушает, который заботится; который не слышит зов ветра и не следует за ним, если ветер переменится.

6

24 июля 1993 года

Рыбный рынок находится рядом со Старым портом, Quai de la Fraternité. Хаотичное нагромождение палаток и лотков, некоторые под зонтами, другие прямо под утренним солнцем. Одни рыбаки продают улов прямо с лодок; другие из ведер, корзин и клетей, накрытых слоями водорослей.

Я не ожидала такого беспорядка. Где хотя бы ценники с названиями рыб? Но ценников не было, а я совсем не разбиралась в рыбе. Я узнала устриц. И лобстеров, хотя никогда их не пробовала, но что это за колючие чудища, и рыба сплошь из головы и зубов, и гладкие опаловые существа без глаз с щупальцами-бахромой?

Очередей видно не было. Покупатели уже толпились перед палатками и явно знали, что им нужно. Я задержалась у лотка с рыбой достаточно надолго, чтобы вызвать недовольство женщины за мной и самого торговца в желтом дождевике и с кислым выражением лица.

– Рыбу брать будете или как?

– Мне… мне нужно приготовить буйабес.

Женщина отпихнула меня и заявила:

– Шесть барабулек. Одного размера.

Торговец потянулся и достал из кучи шесть рыб. Они были гладкими и яркими, цвета осеннего заката, с глазами, похожими на глянцевые опалы. Я стояла в стороне, пока женщина расплачивалась, и держала свою корзинку на вытянутой руке. Затем я повторила, чуть громче:

– Мне нужно приготовить буйабес. Я от Луи. Из La Bonne Mère.

Мужчина поднял взгляд.

– Луи Мартена?

Я кивнула.

– Он говорит, надо взять мерланга, скорпену, солнечника…

Женщина из другой палатки фыркнула.

– Слишком жирные. Вам нужны колючие лангусты. Получится отличный наваристый бульон.

– Креветки. Мидии. Крабы, – возразила другая.

Вскоре все выкрикивали названия своего товара, а я стояла с корзинкой и чувствовала себя крайне глупо. Их голоса лязгали, как сковородки, и внезапно мне так захотелось к маме, что я чуть не заплакала…

– Не слушай их. Я знаю, что тебе нужно.

Голос донесся из палатки слева. Я подняла взгляд и увидела неопрятного блондина лет тридцати – тридцати пяти в обрезанных джинсах и гавайке. Он смотрел на меня из-под полей потрепанной соломенной шляпы. Он взял кусок газеты и быстро набрал рыбы с лотка перед собой.

– Барабулька. Разная костлявая мелочь. Тригла. Губан. Угорь. Пара скорпен.

Он завернул рыбу в газету и протянул мне с улыбкой.

– Вот. Это подойдет.

При виде моего нерешительного лица его улыбка стала шире.

– Поверь мне. Это то, что тебе нужно для буйабеса.

Мать часто говорила мне, протягивая один из своих травяных амулетов: «Это то, что тебе нужно. Сандаловое дерево для сладких снов. Розмарин для памяти. Поверь мне. Это то, что тебе нужно».

Я положила рыбу в корзинку.

– Спасибо. Сколько с меня?

Мужчина ухмыльнулся.

– А это не моя палатка. Я друга жду.

Он указал на заведенный потрепанный серый фольксваген на той стороне улицы.

– Запрыгивай, подбросим.

Я нахмурилась и заплатила за рыбу, вспомнив, как платила за то, что воровала мать. Затем я направилась за ним в фургон. Очень уж лень было тащиться обратно вверх к бистро. Пассажирская дверь открылась с громким скрежетом. За рулем сидел еще один мужчина. Высокий; за сорок; короткая бородка, седеющие волосы небрежно связаны в хвост; приятное открытое лицо.

– Это Махмед, – сообщил мужчина в гавайке. – А я Ги. Можешь сесть посередине.

Я забралась в древний фургон, в котором пахло чем-то неожиданно сладким. На зеркале заднего вида висел стеклянный амулет в форме круглого синего глаза. У меня был такой, когда мы с мамой путешествовали по Греции. Амулет, чтобы отвращать дурной глаз; амулет, чтобы сделать нас невидимыми.

– Ты из Греции? – спросила я Ги, который забрался в машину следом за мной.

– Да вроде нет. А ты?

– Я отовсюду понемногу.

Мать научила меня так отвечать на вопросы, откуда мы. Отовсюду понемногу, словно семена, которые ждут тепла, чтобы прорасти. Ги что-то сказал Махмеду. Слишком тихо, чтобы я поняла, но я разобрала название La Bonne Mère и заметила, как между ними что-то промелькнуло, какая-то искра, теплая, дружеская.

Он снова повернулся ко мне.

– А тебя как зовут?

– Вианн.

– Как бастида в Ло и Гаронне?

– Да, – с удивлением сказала я. – Бывал там?

Ги улыбнулся.

– Я родился в Тулузе. Но мой дед жил в Монкрабо. Мне там нравилось. Я хотел остаться там навсегда. Но большинство людей хотят перебраться на побережье. Туда, где можно заработать.

– А чем ты зарабатываешь?

Он улыбнулся. Его глаза были сложного серо-зеленого оттенка, как у деревьев под зимним солнцем.

– Мы затеваем одно дело. На подготовку нужно еще несколько месяцев, но когда все наладится, мы будем…

– Купаться в золоте, – закончил Махмед с усмешкой человека, который слышал эту шутку множество раз.

– Вот именно. Мы будем купаться в золоте, – подтвердил Ги. – Вот увидишь, о маловерный.

– Проблема не в моей вере, – сказал Махмед. – Проблема в твоем здравом рассудке, друг мой.

Ги покачал головой.

– Все получится.

Он снова повернулся ко мне, глаза его сияли.

– Видишь, что мне приходится терпеть? – спросил он. – Скепсис и неуважение!

Махмед засмеялся. В его смехе было что-то особенное; я узнала это, но не чувствовала с тех пор, как заболела мать. В фургоне было жарко, я слышала запах тепла, перемешанный с непонятной сладостью; сладостью детства, знакомой только по книгам, ароматом ванили, специй и сливок, простыней, сушившихся на солнце. Из-под нее пробивался более сложный запах осенней листвы и петрикора, лесов, не видевших дневного света, затонувших кораблей и пиратских сокровищ, фейерверка и горящих поленьев.

– Что это? – спросила я, оглядываясь на груду коробок в глубине фургона.

Ги улыбнулся.

– А ты как думаешь?

– Толком не пойму. Но пахнет знакомо. Какая-то пряность?

– Не совсем, – он сделал паузу, и сказал с благоговением. – Это жареные бобы Porcelana из Перу, разновидность бобов Criollo, возможно, лучшие – и самые редкие – какао-бобы в мире.

– Какао, – повторила я. – То есть…