Текст книги "Бунт на «Баунти»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bunt-na-baunti-118918.jpg)
Автор книги: Джон Бойн
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
13
Когда я жил в портсмуте у мистера Льюиса, то о море и не задумывался, оно было для нас таким привычным соседом, что мы, можно сказать, почти не сознавали его присутствия, однако и утром, и вечером я постоянно слышал голоса моряков, слонявшихся по городу, заигрывая с женщинами, бражничая в пивных, производя множество – одному лишь Спасителю ведомо сколько – бесчинств после того, как они высаживались в порту, проведя месяцы, если не годы, в море и думая лишь об одном. А удовлетворив свои грязные нужды, они, прожившие бок о бок столько времени, что всякий мог заподозрить их в желании расстаться хоть на какие-то сроки, сходились, чтобы напиться, а мы с братьями через окно, глядевшее на «Ловкую свинку», слушали их разговоры.
– Татарин он, вот он кто, – мог сказать один о капитане, под началом которого они плавали. – Да проживи я еще сто лет, я отказался бы снова служить с ним на одной посудине. Клянусь.
– Если б я встретил его нынче на улице, – мог ответить другой, – я бы смело плюнул ему в рожу, а после сказал:
«Прошу прощения, сэр, сожалею, но я вас не заметил».
И всегда находился еще один, третий, сидевший за тем же столом, но пивший меньше своих товарищей, – и он, покачивая головой, высказывался голосом до того негромким, что расслышать его я мог, лишь высунув голову в окно и напрягши слух.
– Если бы я встретил сейчас вонючего ублюдка, капитана Такого-то, – говорил он, – а поверьте мне, парни, придет день и наши пути пересекутся еще раз, я вспорол бы его ножом от брюха до глотки и отрезал ему язык. А перед тем как оставить его истекать кровью в канаве, запихал бы ему в пасть кошку-девятихвостку.
Меня, мальчишку, такие разговоры волновали, и сильно, и я вбил себе в голову, что капитан каждого фрегата Его Величества – чудовище, до крайности жестокое и внушающее тем, кто служит под его началом, такую ненависть, что остается только дивиться, как ему удается, проведя в море годы, вернуться домой живым. Вот почему я поначалу побаивался капитана Вильяма Блая. Ведь что мне было известно о капитанах вообще, помимо услышанного от пьяных в стельку, недовольных матросов? Но, разумеется, с ходом месяцев я обнаружил, что он нисколько не похож на человека, которого я ожидал увидеть, и попытался понять, повезло ли мне получить в хозяева единственного на весь флот капитана или те матросы привирали и капитаны – они все такие. Возможно, думал я, дурными людьми были как раз матросы. Так или иначе, я проникался к капитану Блаю все большей приязнью и уважением и, продолжая держать на него обиду за унижение, которому подвергся при переходе экватора, думал, что когда настанет день и наши пути разойдутся – а не разойтись они не могли, поскольку ничто не заставило бы меня возвратиться в Англию, – мне будет грустно проститься с ним.
Его заботу о гигиене на борту корабля стоило видеть, ибо никогда еще в истории христианского мира не было человека, обращавшего такое внимание на телесную чистоту. Раз за разом он строил команду на палубе и проверял ногти матросов, не грязны ли, и каждому, кто не удосуживался очистить свои, приходилось оттирать их в бадейке с водой до тех пор, пока пальцы его не становились под полуденным солнцем такими красными, точно с них слезла кожа. Колени матросов – да что там, и мои порою тоже – покрывались волдырями, столько времени мы проводили, ползая на них со щетками по палубе и отчищая ее, однако капитан твердил, что лишенный пятнышка корабль будет хранить нас в добром здравии и сотворит наше плавание успешным, что и было его единственной и истинной целью. А в тот вечер, когда мистер Эльфинстоун поинтересовался у него за обедом, правда ли, что капитан Кук обеззараживал палубу с помощью уксуса, наш капитан воскликнул, что так оно и было, а затем, устыдившись, судя по лицу его, своей забывчивости, потребовал, чтобы до истечения часа то же самое было проделано и у нас. Но если капитан и гордился чем-то превыше всего – а его письмо к жене, которое я, к стыду моему, прочитал, подтверждало это, – так тем, что за месяцы нашего отсутствия на родных берегах ни одного из членов команды не выпороли. Да, конечно, случалось, что на борту нарастало напряжение, и почти каждый день можно было услышать, как офицер приказывает матросу пошевеливаться, не то он, офицер, покажет ему, матросу, где раки зимуют, однако с тех пор, как мы в канун Рождества вышли из Спитхеда, никого еще не выпороли и палками не побили, и я очень хорошо знал: капитан надеется, что такое положение сохранится до поры, когда мы – они то есть – возвратимся в Англию, на какую бы дату это возвращение ни пришлось.
И потому не удивился, поняв по его лицу – в день, когда мы прошли 47-ю широту, – что он разочарован и опечален, поскольку весь экипаж вызвали на палубу, где должен был предстать перед судом Мэттью Квинталь.
Следует сказать: Спасителю ведомо, что я никогда не был жестоким мальчиком. Разумеется, я поучаствовал в положенном числе драк с моими братьями, но то были сущие пустяки: сначала обмен обидными словами, потом затрещинами, а потом мы катались по полу, молотя друг друга руками и ногами, – да и с этим быстро заканчивали, увидев, сколько удовольствия доставляем мистеру Льюису. Тот, бывало, усаживался у очага и провожал нас обезумелым взглядом, квохча, как старая ведьма, и покрикивая: «Правильно, Тернстайл, врежь ему!» или «Никакой пощады, Майкл Джонс, тяни его за нос да дери уши!» Мы с братьями дрались, конечно дрались, но для себя, а не для его забавы, и, когда он вмешивался, вставали, обменивались рукопожатиями, объявляли друг друга молодчинами и уходили, обняв один другого за плечи. И я был рад, что этим все и кончалось, потому как драк не люблю, а наблюдая за страданиями людей, радости не испытываю.
Но Мэттью Квинталь? Боже милостивый, глядя на него, поставленного перед командой, чтобы он ответил на обвинения, от которых, знал я, отпереться ему нечем, трудно было не испытывать удовольствия, поскольку из моряков «Баунти» он нравился мне меньше всех, а страх внушал наибольший. Почему? Да потому что я знал его раньше, вот почему.
Согласен, поворот неожиданный. Я исписал уже столько страниц, а о прежнем моем знакомстве с одним из тех, кто плыл на нашей развеселой посудине, поведать не удосужился? Ну, я не был таким уж нечестным, как вы могли бы подумать, поскольку, говоря о моем знакомстве с Квинталем, подразумевал знакомство с людьми такого пошиба. Я видел по его глазам, по тому, как он наблюдал за мной, что настанет миг – и ему захочется получить от меня то, к чему меня принуждали когда-то и в чем я никогда больше участвовать не желал.
Куда бы я ни направлялся, я ощущал на себе его взгляд. Если я был на палубе, оттирая ее, или, быть может, изучая паруса и управление ими (я занимался и этим), или присматриваясь к работе штурмана, то чувствовал, как глаза Квинталя прожигают мне спину. А штормовыми ночами, в трюме, сидя в матросском кубрике и слушая скрипача, я мог не сомневаться, что он не упустит случая усесться рядом со мной и заставит меня что-нибудь спеть, чего я терпеть не мог, поскольку умение петь стояло в списке моих дарований последним, и, когда я запевал (а голос у меня был громкий), вороны падали с неба и бились в истерике.
– Ой, перестань! – восклицал Квинталь, закрывая ладонями уши и тряся головой, как будто пел не я, а баньши, и как будто не сам же он и потребовал от меня пения. – Перестань сейчас же, Турнепс, пока мы все не оглохли. Такой хорошенький мальчик и с таким кошмарным голосом… кто бы мог подумать, а, парни?
Матросы хохотали, конечно, и наваливались на меня, чтобы я замолчал, и от тяжести их тел меня пробирала дрожь, ибо тяжесть эта напоминала мне о доме, обо всем, что я там делал, что принуждаем был делать. И всякий раз, как это случалось, я мог быть уверенным, что затеет кучу-малу Квинталь, он же ее и прекратит.
– Я тебе безразличен, Турнепс, верно? – как-то спросил он, и я пожал плечами, неспособный взглянуть ему в глаза.
– Не могу сказать, что кто-то на борту мне нравится, а кто-то нет, – ответил я. – Я никаких мнений не составляю.
– А ты не думаешь, что со временем я могу тебе и понравиться? – спросил он, ухмыльнувшись и склонившись ко мне, и я прочел в его глазах такую опасность, что смог лишь удрать от него в мое убежище на койке вблизи капитанской каюты. Готов сознаться, что я далеко не один раз благодарил Спасителя, расположившего ее столь удачно.
В тот день, когда все мы собрались ближе к вечеру на палубе, море поуспокоилось. На самом деле преступление, в котором обвиняли Квинталя, было совершено им два дня назад, но с тех пор нам приходилось бороться со штормами, а их в то время налетало с каждым днем все больше. Собственно говоря, плавание по спокойным водам обратилось в редкий праздник, и потому тратить его на дела вроде этого казалось постыдным, однако в другие дни даже зачитать обвинительный приговор было бы невозможно. Капитан стоял на палубе, окруженный командой, а мистер Квинталь замер, низко свесив голову, перед ним.
– Мистер Эльфинстоун, – прокричал капитан Блай голосом, показалось мне, несколько театральным, однако его даже на носу слышно было, это уж точно. – Перечислите обвинения, сэр!
Мистер Эльфинстоун выступил вперед и окинул Квинталя презрительным взглядом; за мичманом стояли мистер Кристиан с мистером Хейвудом – как обычно, ибо эти двое походили на пару горошин в стручке: один, с напомаженными волосами и в отутюженном мундире, словно с картинки сошел, другой выглядел так, точно его перед самым завтраком шесть раз протащили под килем за то, что он играл со своими прыщами, – а за ними виднелся мистер Фрейер, который казался еще более обеспокоенным, чем обычно, и вообще походил на человека никчемного.
– Мэттью Квинталь, – сказал мистер Эльфинстоун, – вы предстали сегодня перед нами, чтобы выслушать обвинение в воровстве. Я утверждаю, что вы украли кусок сыра, а затем, будучи призванным к ответу, нарушили, разговаривая с офицером, субординацию.
– Справедливы ли эти обвинения, мистер Квинталь? – спросил капитан, положив пальцы на отвороты мундира. – Чем вы на них ответите?
– Так точно, справедливы, – сказал, кивая, Квинталь. – Я взял сыр; утверждать иное по чистой совести не могу. Голоден был, а он попался мне на глаза, и хоть самого преступления не припоминаю, не могу забыть, до чего хорошо стало от него у меня в животе.
Матросы одобрительно загоготали, и капитан, бросив на них гневный взгляд, громко приказал им умолкнуть.
– А второе обвинение? – спросил он. – Нарушение субординации. Кстати, кто его выдвинул, мистер Эльфинстоун?
– Мистер Фрейер, сэр, – ответил тот.
Имя заставило капитана помрачнеть и оглядеться вокруг.
– И где же он, мистер Фрейер? – спросил капитан, поскольку судового штурмана загораживала от него открытая дверь камбуза. – Проклятье! – воскликнул капитан, и шея его покраснела над воротом мундира. – Разве я не приказал, чтобы на палубу вышел каждый матрос и офицер…
– Я здесь, сэр, – произнес мистер Фрейер и выступил вперед, и капитан Блай круто повернулся, чтобы посмотреть на него, и мне показалось на миг, что, увидев штурмана, он почти расстроился, поскольку, не окажись того на палубе, можно было бы обвинить в нарушении субординации и его.
– Хорошо, только не прячьтесь в тени, милейший, будто мышь от кота! – воскликнул мистер Блай. – Выйдите под свет солнца и позвольте мне взглянуть на вас.
Матросы негромко забормотали, переглядываясь. Нелады между капитаном и штурманом давно уже секретом для них не были, но слышать, как один презрительно отчитывает другого, да еще и в присутствии команды, им случалось редко. Мистер Фрейер побагровел и приблизился к капитану, хорошо сознавая, что все мы наблюдаем за ним, выискивая в нем признаки слабости.
– Итак, если вы нас слушали, этот матрос, – продолжал капитан, заставив меня задуматься, что его так прогневило – утрата ли рекорда по части телесных наказаний, а вернее, отсутствия их или нечто иное, – обвиняется в нарушении субординации при разговоре с вами. Это правда?
– Он не проявил неуважения ко мне, сэр, – ответил мистер Фрейер. – Этого я о нем сказать не могу. И думаю, что формулировка «нарушение субординации» содержит в себе преувеличение.
Капитан Блай изумленно воззрился на него.
– Содержит в себе преувеличение? – переспросил он, изменив тон так, что в голосе его прозвучала напыщенность лишь немногим меньшая, чем в словах мистера Фрейера. – По-вашему, сэр, это ответ? Будьте любезны обходиться без лингвистических махинаций. Нарушил он субординацию или не нарушил?
– Обнаружив пропажу сыра, сэр, – сказал мистер Фрейер, – я заподозрил, что его взял Квинталь, поскольку незадолго до того увидел его слонявшимся вблизи хранилища припасов и, сделав ему выговор за безделье, отправил работать. Я сразу же отыскал его на палубе и обвинил в воровстве, и он сказал мне… – Тут мистер Фрейер замялся и взглянул на Квинталя, и тот ответил ему такой ухмылкой, точно все происходящее было уморительным фарсом, а затем уставился в палубу под своими ногами и нахмурился, словно желая принимать во всем дальнейшем участие сколь можно меньшее.
– Ну, говорите начистоту, милейший, – воскликнул капитан. – Он сказал вам? Что он сказал?
– Я не хотел бы повторять его слова, сэр, – сказал мистер Фрейер.
– Не хотели бы? – спросил капитан, хохотнув и поведя вокруг удивленным взглядом. – Вы слышали это, мистер Эльфинстоун? – осведомился он. – Мистер Кристиан? Мистер Фрейер не хотел бы повторять его слова! И почему же, позвольте спросить? – продолжил он тоном еще более напыщенным. – Почему вам не хочется повторять его слова?
– Потому, сэр, если позволите, что считаю их не годными для публичного употребления.
– А я считаю, сэр, что, когда ваш капитан задает вам вопрос, вы либо отвечаете на него, либо рискуете и сами быть обвиненным в нарушении субординации! – закричал капитан Блай, и я изумленно затаил дыхание. Посмотрев на мистера Кристиана, я увидел, что даже он немного шокирован тем, что такие слова прозвучали в присутствии всей команды. – Итак, спрашиваю еще раз, мистер Фрейер, – и в третий раз спрашивать не буду, а потому поспешите с ответом, – что сказал вам мистер Квинталь, когда вы обвинили его в краже сыра?
– Сэр, точные слова его были такими, – ответил мистер Фрейер, на сей раз громко, твердо и без какого-либо промедления, – он сожалеет о краже провианта, но счастлив признаться в ней, тем более что сыр оказался таким же вкусным, как титька капитановой мамаши.
Я был потрясен до того, что у меня челюсть отвисла, – и это не преувеличение, отвисла буквально, – и, клянусь, мне показалось, что сам океан изумленно стих, услышав мистера Фрейера. Я был уверен, что и морские птицы замерли в полете, и повисли над нашими головами, и переглядываются, неспособные поверить своим ушам. Уверен, что Земля запнулась в своем вращении, а Спаситель пристально всматривается в нас с небес, пытаясь понять, правильно ли Он расслышал прозвучавшую только что фразу. Неожиданными были не только слова – все знали мистера Фрейера как человека богобоязненного, никогда не произносившего чего-либо посильнее «ах, чтоб его» или «пропади оно пропадом» и уж тем более не упоминавшего чьих-либо титек. Само время, услышав его, замедлило ход свой, все молчали. Я начал мысленно повторять про себя похабный стишок, которому с год назад научил меня один из моих братьев, – про бедную деву на улицах города, где ей никто не дает прохода, – загибая палец всякий раз, как добирался до последней строки, и загнул их три, прежде чем снова услышал голос капитана Блая.
– Прошу прощения, сэр, – произнес он с таким ошеломлением, точно мистер Фрейер только что вытащил из заднего кармана селедку и отхлестал его таковой по щекам. – Мне кажется, мистер Фрейер, я не все понял. Будьте добры, повторите.
– Я сказал, что Квинталь украл сыр и заявил, что тот оказался таким же вкусным, как…
– Молчать, милейший, я расслышал вас с первого раза! – проревел капитан и, по-моему, был при этом не совсем прав, ведь сам же попросил мистера Фрейера повторить. – Квинталь, – сказал он затем, гневно глядя на матроса, – что же вы за пес такой?!
– Нехороший я человек, – ответил Квинталь, продолжая фиглярничать, ибо он знал, что заслужит этим одобрение товарищей, а любые попытки выкрутиться из переплета, в который попал, бессмысленны, порки ему все едино не миновать, – плохой пес, это уж точно, и породы самой никчемной. Сущая дворняга, которую нипочем не приручишь.
– На этот счет мы примем все необходимые меры, сэр, – сказал капитан. – Определенно примем, и часу не пройдет. Мистер Моррисон, где вы, сэр?
Из задних рядов выступил, поигрывая кошкой-девятихвосткой, помощник боцмана, мистер Моррисон. Бедняга не один месяц ждал своего дебюта и ныне наслаждался представившейся ему возможностью блеснуть. Я почти ожидал, что он откашляется и помедлит немного в расчете на аплодисменты.
– Две дюжины ударов мистеру Квинталю, будьте любезны! – крикнул капитан. – Скоро мы выясним, можно ли приручить этого пса или он уже безнадежен.
Квинталя провели по палубе, сорвали с него рубаху, привязали к решетчатому палубному настилу, растянув в стороны его руки и ноги. Мы наблюдали за ним, каждый из нас, в страхе и волнении, ведь и это тоже было переменой в приевшемся распорядке, а поскольку ничего подобного за предыдущие несколько месяцев не происходило, мы позорно, кровожадно и нетерпеливо ожидали дальнейшего.
Кошка-девятихвостка – веревка примерно восемнадцати дюймов в длину с девятью кожаными ремешками на конце и затянутыми на каждом тремя узлами – выглядела совсем не так устрашающе, как я ожидал, и действительно, при первой паре ударов Квинталь лишь негромко взвизгивал, как человек, получивший во сне пинок от неведомого врага. Однако после третьего лицо его исказилось. При четвертом он громко вскрикнул. А после пятого каждый удар сопровождался воплем боли, от которого у меня сводило живот, даром что я этого матроса недолюбливал. Спина его покрылась красными полосами, и еще до того, как число ударов стало двузначным, из полос этих забила кровь. Каждый из нас мысленно считал удары, на тринадцатом, четырнадцатом, пятнадцатом я уверовал, что капитан прекратит порку, поскольку Квинталь, судя по всему, впал в беспамятство – тело его обмякло, спина обратилась в карту боли и сочившихся кровью ран, – однако мистер Блай не промолвил ни слова, и помощник боцмана продолжал порку, пока не нанес двадцать четвертый удар, после чего повернулся, приподняв бровь, к капитану.
– Отнесите его вниз, – сказал тот, и с лежащего на палубе бедняги тут же сняли узы.
Четверо товарищей Квинталя подняли его, поскольку после порки матроса полагалось относить к хирургу, чтобы тот обработал раны, – вот она, великая ирония морской жизни, подумал я. Впрочем, Квинталь еще сохранял запас жизненных сил, ибо, когда его, оставляющего на палубе кровавый след, проносили мимо меня, он взглянул мне в глаза и гавкнул. Клянусь вам, гавкнул, как пес, коим себя объявил. Я, обалдуй, даже подпрыгнул на месте.
– Будьте любезны вымыть палубу, – сказал, разворачиваясь, капитан. – И протереть ее уксусом. Всех офицеров прошу немедленно явиться в мою каюту.
Он начал спускаться по трапу, мистер Кристиан, мистер Хейвуд, мистер Фрейер и мистер Эльфинстоун последовали за ним. Последовал и я – вдруг им захочется чаю. На палубе уже появились бадьи с водой, оглянувшись, я увидел, что матросы ропщут, обсуждая ущерб, причиненный их товарищу, жалеют его, хоть он и был вором и сквернословом.
– Рано или поздно это должно было случиться, сэр, – сказал мистер Кристиан, когда все они вошли в каюту капитана. (Я остался снаружи, чтобы предотвратить возможное вторжение туда кого-либо еще и, ну да, послушать разговор офицеров. Не вижу, чего тут стыдиться.) – Не огорчайтесь. Матросам полезно время от времени присутствовать при небольшой экзекуции. Это указывает им их место.
– Я не испытываю разочарования, мистер Кристиан, – ответил капитан, голос которого еще подрагивал от гнева. – И не боюсь давать матросам понять, кто на этом судне командует, а кто нет. Вы в этом сомневаетесь, сэр?
– Никак нет, капитан, – сказал мистер Кристиан. – Разумеется, нет. Я просто хотел отметить, что…
– А вы, мистер Фрейер, – продолжил свою тираду капитан, подступая к судовому штурману, – вы, сколько я понял, получили немалое удовольствие от только что разыгранной перед нами сцены?
– Я, сэр? – удивился штурман. – Почему я должен был…
– Ведь это вы занесли происшедшее в вахтенный журнал, не так ли, сэр? Два дня назад, я не ошибаюсь, сэр?
– Да, я тогда же уведомил вас об этом, и вы совершенно правильно решили, что с наказанием следует повременить, пока мы не выйдем в спокойные воды…
– Совершенно правильно, вот как, мистер Фрейер? Совершенно правильно? Как я счастлив получить ваше одобрение, сэр. Так, по-вашему, капитан корабля нуждается в одобрении своего штурмана? Это что же, новое положение морского права, которое я не успел оценить по достоинству?
– Я не имел намерения оскорбить вас, сэр.
– Проклятье, милейший! – рявкнул капитан, да так громко, что, готов поклясться, морские птицы, замешкавшиеся над нашим судном, услышав мистера Блая, наверняка бросились врассыпную. – Чтоб вас разорвало! У вас было полных два дня, чтобы рассказать мне о его проступке, и что вы сделали? – упомянули всего лишь о краже сыра и нарушении субординации…
– Сэр, вы не спрашивали меня о…
– Не перебивайте меня, когда я говорю, сэр! Не перебивайте! – Капитан подступил к мистеру Фрейеру почти вплотную, до того близко, что мог бы при желании поцеловать штурмана, но тон мистера Блая так походил на визг, как ничто когда-либо доносившееся из его каюты. – Прах вас возьми, сэр, вам надлежит помалкивать, когда к вам обращается старший офицер! Вы меня слышите, сэр? Слышите?
– Да, капитан, – тихо ответил мистер Фрейер.
– У вас было два полных дня, мистер Фрейер. Два полных дня, чтобы рассказать о нанесенном мне оскорблении, и где же я впервые услышал о нем? На палубе. Перед наказанием. В присутствии офицеров и всех матросов. Вам не кажется, что вы могли бы упомянуть о нем несколько раньше?
Мистер Фрейер поколебался, несомненно из желания сначала удостовериться, что капитан закончил свою тираду, а уж потом дать ответ или объяснение.
– Я пытался рассказать вам вчера, сэр, – медленно и осторожно произнес мистер Фрейер. – Я сказал, что он позволил себе непристойное замечание, которое не стоит повторять при матросах, а вы…
– Вы ничего подобного не говорили, сэр! – грянул капитан и начал метаться по каюте, разбрасывая туда-сюда лежавшие на столе бумаги, – а я потом подбирай. – Ничего!
– Говорил, капитан, – твердо ответил мистер Фрейер. – Я стоял там, где стою сейчас, и…
– А, так теперь вы называете меня лжецом, мистер Фрейер, не так ли? – снова подскочив к нему, осведомился капитан. – Говорите прямо! Вы называете меня лжецом? Мистер Кристиан, вы будете свидетелем.
Наступило долгое молчание. Больше всего мне хотелось сунуть голову в дверь и взглянуть на лицо мистера Фрейера, да и на лица остальных офицеров – за все месяцы, проведенные ими в море, они при таком разговоре еще не присутствовали, – однако я не решился проделать это, полагая, что капитан в своем гневе вполне мог эту самую голову снести.
– По-видимому, я ошибся, сэр, – в конце концов сказал мистер Фрейер.
– Вот как! Ошибся! – проорал утвердившийся в своей правоте капитан. – Вы слышите, джентльмены, он ошибся. Не понимаю, что мешает мне выпороть заодно и вас.
– Сэр, – неразумно вмешался в разговор мистер Эльфинстоун, – мистер Фрейер – мичман. Его пороть нельзя.
– Молчите, мистер Эльфинстоун, – тут же сказал мистер Кристиан, которому хватило ума понять, что капитан произнес эффектную фразу, но отнюдь не угрозу.
Вмешательство этих двоих застало, надо полагать, капитана врасплох, потому что он огляделся в поисках новой причины для гнева, а затем посмотрел на дверь и увидел меня, не успевшего выпрыгнуть из поля его зрения.
– Тернстайл! – рявкнул он, и сердце мое перевернулось, ибо капитан находился в том состоянии, когда урезонить человека невозможно, и если ему и впрямь хотелось кого-нибудь выпороть, что же, я был единственным из присутствующих, ничем от порки не защищенным. – Тащи сюда свою клятую костлявую задницу, мигом!
Я опасливо вступил в каюту, постаравшись ни к кому близко не подойти, и обвел всех взглядом. Мистер Фрейер был бледен. Мистер Кристиан и мистер Эльфинстоун казались встревоженными, а мистер Хейвуд, паскудник, выглядел так, точно он от всей души наслаждался представлением, которое разыгрывалось на его глазах, а уж подобного удовольствия не получал с тех пор, как в последний раз выдавил на своей физиономии прыщ.
– Капитан? – сказал я, готовый попросить прощения за все, безотносительно того, повинен я в чем-либо или нет.
– Напиши от моего имени уведомление, Тернстайл, – сказал капитан. – Дата сегодняшняя. Флетчер Кристиан производится в лейтенанты и занимает должность корабельного штурмана. Джон Фрейер сохраняет свое положение и помогает, буде то потребуется, мистеру Кристиану в выполнении его обязанностей.
– Сэр, я вынужден протестовать… – начал мистер Фрейер, но багровый от гнева капитан резко повернулся к нему.
– Протестовать, вы? – завопил он. – Протестовать против моих решений? Прах вас возьми, вы были пойманы на… Прах вас возьми! Вы оскорбили на палубе корабля меня и мою семью и думаете, что я стерплю ваше предательство, так? В училище, где всем заправляют подобные вам, сэр, может быть, и стерпел бы. Таков был бы мой долг, да, долг моряка. Но не здесь, сэр! Не на борту «Баунти»! Я капитан, каким бы мое происхождение ни было, а вы мой подчиненный, каким бы ни был титул вашего отца. И вы будете выполнять мои приказы, сэр! Не так ли, сэр? Вы будете делать то, что я прикажу, сэр, вам понятно?
Мистер Фрейер, чьи ноздри, клянусь, раздувались, как у разгоряченного коня, гневно смотрел на капитана.
– Вам понятно, сэр?! – снова взревел капитан, и мистер Фрейер наконец медленно кивнул.
– Вы, как вы сами сказали, капитан, – произнес он.
– Да, именно так, – подтвердил мистер Блай, одергивая китель и стараясь успокоиться. – Капитан для всех, от офицеров до мичманов и юнг, и пусть никто не забывает об этом. Вы довольны повышением, мистер Кристиан?
– Так точно, сэр, – ответил наш новый штурман; я видел, что он старается не улыбаться и не выпячивать грудь более, чем следовало. Что до его закадычного угреватого дружка, тот готов был лопнуть от радости.
– Хорошо, в таком случае все свободны, – сказал капитан. – Убирайтесь отсюда, всей вашей клятой компанией.
Офицеры один за другим покинули каюту, я же замешкался и остался наедине с капитаном, севшим в не видное из коридора кресло, сжавшим на миг ладонями голову, а затем поднявшим взгляд на меня.
– Ты тоже можешь идти, Тернстайл, – негромко сказал он, и я прочитал в его лице такую печаль и опустошенность, что у меня просто сердце чуть не разорвалось от сострадания, несмотря на всю гневливость мистера Блая.
– Вы не хотите чаю, сэр? – спросил я. – Или чего покрепче? Стаканчик бренди, быть может?
– Можешь идти, – тихо повторил он, и я, помявшись еще мгновение, кивнул ему и покинул каюту.
Одно последнее наблюдение. Когда я вышел в коридор, там стоял триумвират – мистер Кристиан, мистер Хейвуд и мистер Фрейер. Первые двое смотрели в лицо последнему; мистер Кристиан взял мистера Фрейера за руку.
– Не надо, Флетчер, – резко произнес тот. – Вы получили, что хотели.
– Джон… – начал мистер Кристиан, и штурман усмехнулся.
– О, я уже «Джон», вот оно как? – спросил он. – Час назад я был «сэром».
Они постояли, глядя друг на друга, потом мистер Кристиан пожал плечами и пошел по коридору, а паскудник, который не заслуживает, чтобы его упоминали по имени, разумеется, засеменил за ним.
Мистер Фрейер оглянулся, встретился со мной взглядом. Недолгое время он смотрел на меня, а после вошел в свою крошечную каюту и тихо закрыл за собой дверь.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?