Текст книги "Спектакль"
![](/books_files/covers/thumbs_240/spektakl-113419.jpg)
Автор книги: Джон Голсуорси
Жанр: Литература 20 века, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
Действие третье
Около одиннадцати часов утра на следующий день. Приемная в следственном суде, небольшая комната, похожая на зал ожидания маленькой железнодорожной станции, но несколько более опрятная; стены с широким выступом внизу выкрашены зеленой клеевой краской. Длинный четырехугольный стол стоит посреди комнаты; напротив него, вдоль правой стены – длинная скамья. Несколько стульев в ряд у левой стены, которая, заворачивая под прямым углом, образует проход, где прямо напротив зрительного зала видны широко раскрытые двери, ведущие в переднюю и вестибюль зала суда. На скамье сидят Одихем, его дочь и немного поодаль горничная Эллен. На стуле, в дальнем конце стола, – неподвижная фигура леди Моркомб. В проходе и в вестибюле толчется народ: все обступили помощника коронера, усатого человека в мантии.
Помощник коронера. Только лица, непосредственно заинтересованные в деле!
Дама с эгреткой. Ах, мы страшно заинтересованы! Пожалуйста, помогите нам найти места.
Помощник коронера. Свидетели?
Дама с эгреткой (подталкивая другую, помоложе). Не совсем, но вот моя приятельница, близкий друг миссис Моркомб.
Помощник коронера. Попытайтесь пройти, только там битком набито.
Дама с эгреткой. Какая досада. Идем, Урсула, мы должны попасть.
Репортер Форман (показывая свое удостоверение). Пресса.
Помощник коронера. Хорошо, проходите, там, кажется, для вас места за столом.
Репортер на минуту останавливается и смотрит на Одихема с дочерью: внезапно он видит, как леди Моркомб манит его рукой, затянутой в черную перчатку. Он подходит к ней и останавливается справа от стола.
Леди Моркомб (показывает на газету, которая лежит перед ней на столе). Это вы придумали такой заголовок?
Репортер. Я к заголовкам не имею никакого отношения. Простите, я должен пойти занять место.
Быстро идет обратно к проходу и сталкивается с входящими полковником Рэулендом и Энн.
Полковник Роуленд (понизив голос). Черт бы побрал вашу газету, сэр!
Репортер (невольно отшатываясь). Вполне с вами согласен, вполне!
Пробирается через толпу. Полковник Роуленд и Энн останавливаются у конца стола, ближе к рампе. Полковник машет рукой Одихему и кланяется леди Моркомб.
Мужчина с тремя дамами (в дверях). Я из министерства воздушного флота – вы можете нас провести?
Помощник коронера (взглянув на его визитную карточку). Попробую, сэр… Пожалуйста, не толпитесь, сюда нельзя – здесь только свидетели. (Пропускает тех троих к двери и поворачивается к собравшимся в приемной.) Все свидетели?
Полковник Роуленд. Я с дочерью – миссис Моркомб.
Помощник коронера. А, очень хорошо. (К леди Моркомб.) А вы, мэм?
Леди Моркомб. Мой сын.
Помощник коронера. Ах вот что. (Почтительно.) Гм… Я не знаю, хотите ли вы присутствовать на следствии, миледи. Если да, я буду рад услужить вам и распоряжусь поставить для вас стул.
Леди Моркомб (вставая). Да. Я пойду.
Помощник коронера (идет впереди). Тогда пожалуйте сюда, миледи.
Леди Моркомб (не глядя на Энн, устремляет взор на полковника Роуленда). Ничего не вышло, конечно? (Он качает головой.) Бодритесь!
Полковник Роуленд кивает, она уходит вслед за помощником коронера. Комната опустела, остались только Одихемы, горничная, Энн, полковник Роуленд и констебль в дверях. В открытые двери видно, как в вестибюле и у входа толпится народ.
Полковник Роуленд. Садись, дорогая.
Энн садится справа у стола, машинально берет газету и рассеянно перелистывает ее. У нее вид человека, который пришел вырвать зуб к дантисту и дожидается своей очереди в приемной. Полковник Роуленд стоит за ее стулом, опершись руками на спинку и покусывая ус. В дверях появляется инспектор с какой-то бумажкой в руке. Он поспешно заглядывает в комнату, быстро обводит взглядом пятерых присутствующих, из которых только один Одихем, заметив его, бормочет себе под нос «Прилипала»; затем он сейчас же идет обратно к дверям и что-то говорит констеблю.
Инспектор (понизив голос). Вот эти три женщины, смотрите, чтобы они были здесь. Полицейский Симпсон там, и оба врача: все на месте. (Констебль кивает.) Так вот, значит, поглядывайте. Я за ними приду.
Уходит.
Энн (вдруг поворачивается). Не ходи со мной, папа, прошу тебя.
Полковник Роуленд. Пустить тебя одну, дитя. Немыслимо!
Энн. Прошу тебя, папа, пожалуйста! Я просто не выдержу, если ты будешь там.
Полковник Роуленд. Дорогая моя, я хочу оградить тебя, чтобы они не посмели…
Энн. Я буду держаться спокойно, папа, уверяю тебя… я могу… Мне будет в тысячу раз хуже, если ты будешь там. Ну прошу тебя.
Берет его за пуговицу и крутит ее.
Полковник Роуленд (бормочет). Все эти разряженные мегеры, любопытные, как сороки, и эти шимпанзе с блокнотами будут упиваться…
Энн. Мне все равно, только чтобы ты этого не видел.
Полковник Роуленд. Ты думаешь, если я останусь здесь, я не буду этого видеть? Все будет у меня перед глазами, все до последней мелочи, так вот, как ты сейчас.
Энн. Наверно, все это не так страшно, как мы себе представляем? (Улыбаясь.) Правда, папа, мне будет спокойнее.
Полковник Роуленд резко поворачивается, делает несколько шагов, возвращается обратно, кладет руку ей на плечо.
Полковник Роуленд. Ну хорошо. Я останусь здесь. Помоги мне, Боже…
Констебль (делает несколько шагов от двери, заглядывает к ним). Коронер уже на месте, скоро начнут.
Они молча смотрят на него. Он возвращается к двери.
Одихем. Пора ему быть на месте. Болтается где-то! Точно спектакль готовят, первое представление. (Горничной.) Придвигайтесь к нам, сюда.
Горничная подвигается и садится рядом с девушкой. Энн и полковник молча смотрят.
Одихем. Она сегодня с утра губ не разжимает, молчит. Как она там выдержит? У вас с собой нет нюхательной соли?
Горничная качает головой.
Энн (встает и подходит к ним). Возьмите вот это.
Одихем. Спасибо, мэм. Вовремя нюхнешь, сил наберешь.
Энн надламывает ампулу с нашатырным спиртом и машет ею перед лицом Дэзи.
Одихем. Очнись, Дэзи. Нюхни.
Девушка безучастно нюхает. Энн возвращается на свое место.
Одихем (горничной). Никогда в жизни я ее такой еще не видел. Знаете, я вас попрошу, вы там за ней не присмотрите? Сам-то я боюсь за себя поручиться. Как бы чего не наговорить… А вот когда она вернется, тут уж я от нее не отойду.
Констебль (заглядывает к ним). Ну, теперь недолго ждать, минутки две-три. Присяжные ушли осматривать труп.
Дэзи (вскакивает). О Боже!
Мертвая тишина. Констебль, степенный, пожилой человек, молча уставился на нее, остальные застыли на месте и тоже не сводят с нее глаз. Дэзи опускается на скамью, сидит в оцепенении, как прежде. Одихем машет на нее шляпой. В дверях появляется инспектор; он делает знак констеблю, явно стараясь не попадаться на глаза своим жертвам.
Констебль. Пожалуйста, проходите, леди.
Энн (подходит к Дээи). Эллен! (Горничная берет девушку под руку; Энн Одихему.) Мы за ней посмотрим, мистер Одихем. (Крепко сжимает руку девушки.) Идемте! Все равно надо претерпеть!
Девушка поднялась и идет между ними, как лунатик. Констебль сзади загораживает их, когда они проходят в дверь. Одихем и полковник, оба стоят как вкопанные.
Полковник Роуленд (сам с собой). Я видел, как расстреливают людей, но им хоть глаза завязывают. (Продолжает стоять, не двигаясь.)
Одихем медленно подходит к столу, берет газету, идет обратно к скамье, усаживается, кладет газету себе на колени, проводит рукой по глазам и, судорожно глотнув, говорит.
Одихем. А эти парни из Челси здорово бьют. Уж не знаю, на сколько очков, но сегодня они, видать, выиграют.
Полковник вздрагивает, потом идет к Одихему и присаживается против него на край стола.
Полковник Роуленд. Да! Сильная, кажется, команда.
Молчание. Оба прислушиваются. Одихем достает из кармана трубку.
Одихем. Вы как думаете, полковник, можно мне здесь покурить?
Полковник Роуленд. Вряд ли.
Одихем. Рискну все-таки. Без этого тут просто не высидишь. (Набивает трубку.) У вас, полковник, простите за прямоту, дочка на редкость мужественная.
Полковник Роуленд. Женщины храбрее мужчин, – да, безусловно.
Одихем. А от мыши сломя голову бегут. Посмотрели бы вы, как моя дочка от таракана спасается. Никакому бегуну за ней не угнаться. (Умолкает. Вздрагивает.) Похоже, лейбористы у нас все-таки удержатся, вы как думаете, полковник, или вы в политику не входите?
Полковник Роуленд. Нет, с тех пор, как у меня зубы мудрости прорезались, избегаю.
Одихем. Д-да! Общественная деятельность – это у нас так, для показу.
Полковник резко оборачивается, как если бы он вдруг что-то услышал. Одихем тоже замолкает и прислушивается с трубкой в руке. Затем оба успокаиваются.
Одихем (раскрывая газету). Видели вы эти заголовки? «Загадочное самоубийство», «Лучший пилот Англии», «Ожидаются сенсационные разоблачения». Вот из-за этого-то здесь сегодня такая толкучка. А газетчики денежки загребают!
Полковник Роуленд. Черт бы их побрал!
Одихем. А у нас теперь из всего зрелище! Затеяли два воробья драку, гляди – тут же кругом толпа вырастет. Я вот как-то на днях читал про одного американского журналиста, как он эту катастрофу на Ниагаре пропустил; помните, мужчина с женщиной на льдине в водопад попали, полтора часа их крутило, пока не засосало; народу собралось тысячи, и никто ничего сделать не мог. Один какой-то предложил спустить им веревки с моста; мужчина поймал, зацепился, а женщина нет, так он свою тоже выпустил, и так они оба вместе и погибли. Так вот этот журналист говорит, что для него это величайшая трагедия, что он такую вещь пропустил!
Полковник Роуленд. Бесподобно!
Одихем. А кто знает, может, и нам тоже любопытно было бы посмотреть, если бы с кем другим такое несчастье случилось. Что бы вы сделали, полковник, если бы вам своими глазами привелось такое увидеть?
Полковник Роуленд. Бежал бы опрометью.
Одихем (мотает головой). Э, нет! Случись эдакое у вас на глазах, вы, как и всякий другой, стояли бы и смотрели, не отрываясь. Такая уж, видно, природа у человека, на все-то ему поглядеть хочется.
Полковник Роуленд. Я вот ни за что не пойду смотреть на бой быков.
Одихем (задумчиво). А ведь верно, вы на своем веку немало крови видели. (Умолкают, прислушиваются.) Простите, нет ли у вас спичек? (Полковник достает коробку спичек.) Спасибо. (Одихем зажигает трубку и раскуривает.)
Полковник Роуленд. Что это такое? (Оба слушают.)
Одихем. Автомобиль, похоже. Иной раз бывает услышишь это вытье, ну прямо человек вопит!
Полковник Роуленд. Истязать женщин!
Одихем (попыхивая трубкой). А как, по-вашему, полковник, что заставило майора наложить на себя руки? Вы не думаете, что тут еще какая-нибудь женщина замешана?
Полковник Роуленд (раздраженно отмахивается). Вы что же, его за мормона принимаете?
Одихем. Но что-то его все-таки доняло, отчего ему так туго пришлось, что он в себя пулю всадил.
Полковник Роуленд. Одному Богу известно, отчего человек сам себя жизни лишает.
Одихем. Д-да! Ему много чего известно.
Констебль (отходит от двери и заглядывает к ним). Здесь курить не разрешается.
Одихем вытряхивает трубку и кладет ее на скамью. Констебль уходит.
Одихем. А закон у нас все-таки обновить не мешало бы. Варварства много! (Прислушиваются оба. Одихем, не выдержав.) Нет, разве тут усидишь без трубки. (Встает.) Я, пожалуй, выйду, полковник, попробую походить там.
Полковник Роуленд кивает. Одихем проходит мимо него, идет в переднюю, видно, как он в дверях разговаривает с констеблем. Полковник садится за стол спиной к проходу, облокачивается, опускает голову на руки.
Констебль (в дверях, какому-то, только что пришедшему человеку). Кого вам нужно, сэр?
Новоприбывший входит в переднюю – это Дарелл.
Дарелл. Миссис Моркомб.
Констебль. Вдову? Она сейчас там, у коронера, но, надо полагать, скоро выйдет. Хотите, подождите здесь. Могу попытаться узнать, вызывали ее уже или нет. (Зажимает в руке полученную монету.) Сейчас узнаю, сэр.
Дарелл. Спасибо.
Он проходит в приемную; в страшном нервном напряжении, взвинченный до последних пределов, он идет, уставившись прямо перед собой невидящим взглядом, подходит к скамье, берет газету, тут же выпускает ее из рук, идет дальше, поворачивает, останавливается у конца стола лицом к проходу. Полковник Роуленд сидит все так же, не двигаясь, опустив голову на руки. Дарелл, вдруг очнувшись, узнает его и невольно прикрывает рукой нижнюю часть лица.
Констебль (появляясь в проходе). Ее только что допросили, сэр.
Полковник Роуленд (выходя из оцепенения). Кого?
Констебль. Вдову, сэр. Она ведь обнаружила труп, с нее первой и снимали показания. (Дареллу.) Свидетелей иногда тут же отпускают, но бывает, что и задерживают, – это уж как когда, сказать трудно.
Полковник смотрит на него и ничего не отвечает. Констебль уходит к дверям. Полковник, повернувшись, глядит на Даррела и, смутно догадываясь, кто он, встает и делает шаг в его сторону.
Дарелл (отвечая на его взгляд). Да, это я. Полковник Роуленд, я полагаю?
Полковник Роуленд (выпрямляясь). Вы за все это ответственны.
Дарелл. Если бы мы не думали о вас, сэр, мы давным-давно поженились бы.
Полковник Роуленд. Вы что же, решили, что я скорей поощрю тайную связь?
Дарелл. Нет, но Энн…
Полковник Роуленд. Почему же у вас не хватило мужества настоять на своем?
Дарелл (вспылив). Я не вижу никакого мужества в том, чтобы насиловать волю любимой женщины. Она боялась огорчить вас.
Полковник Роуленд. Тогда надо было подождать, пока меня не будет.
Дарелл. Да сэр, но мы любим друг друга.
Полковник Роуленд. Это не оправдание для бесчестного поступка.
Дарелл. У нее все уже было порвано с Моркомбом, еще до того, как я познакомился с ней.
Полковник Роуленд. Это правда?
Дарелл. Безусловно.
Полковник Роуленд. Гм… что же вы теперь собираетесь делать?
Дарелл. Мы поженимся, и я сразу увезу ее за границу. Я бы вот сейчас руку дал себе отрезать, только бы избавить ее от этого. (Кивает на дверь.) Давно она там?
Полковник Роуленд. Можно тысячу раз умереть и за десять минут.
Констебль (в передней). Тут вас один джентльмен дожидается, мэм.
Дарелл. Энн!
Входит Энн. На щеках у нее красные пятна. Она подходит к концу стола и садится лицом к публике, спиной к обоим мужчинам: Дарелл бросается к ней. Полковник Роуленд подходит сзади, становится за спинкой ее стула.
Дарелл. Энн! Ангел мой!
Энн качает головой и ничего не отвечает, губы у нее дрожат, по выражению лица видно, что она перенесла и выдержала что-то такое, что свыше ее сил; теперь нервы ее сдали, она сидит неподвижно, уставившись в одну точку.
Полковник Роуленд. Идем, дорогая!
Ответа нет.
Дарелл. Энн! Скажи что-нибудь!
Энн (качает головой). Меня могут еще… вызвать. (Вздрагивает, с усилием овладевает собой.)
Полковник Роуленд. Черт возьми, это уже слишком!
Дарелл опускается на колено, целует ее руку. Она все так же неподвижна. Он вскакивает и растерянно смотрит на полковника.
Полковник Роуленд. Может быть, тебе дать воды, Энн?
Энн. Ничего не надо.
Дарелл порывается к ней, но полковник подзывает его жестом, и они отходят к другому концу стола.
Полковник Роуленд (тихо). Пусть побудет одна. Я видел однажды на северо-западной границе, как женщину… Ах! По-разному можно надругаться над человеком… Нервам успокоиться – время надо.
Голос констебля (в дверях). Нельзя туда, нету мест, сэр!
Голос лейтенанта Освальда (снаружи). Но я же говорю вам, мне нужно к коронеру.
Констебль. Пройдите сюда. (В приемную в сопровождении констебля входит человек лет тридцати, с выправкой моряка.) В чем дело, сэр? Может быть, я могу что-нибудь сделать?
Вошедший протягивает ему визитную карточку. Дарелл и полковник из глубины комнаты наблюдают за Энн.
Констебль (читает карточку). Лейтенант Освальд судна королевского флота Зевс (прикладывает руку к козырьку).
Освальд. Я получил это письмо в Портсмуте сегодня утром. Его нужно сейчас же вручить коронеру. У нас были маневры, и я только сегодня узнал об этом несчастье. Бедняга! Он был моим другом! (Протягивает конверт.)
Констебль (разглядывая конверт). Это от покойного?
Освальд. Да.
Констебль. Пойду позову инспектора, который ведет дело.
Освальд (внезапно видит Энн, которая повернулась и смотрит на него). Миссис Моркомб! Позвольте мне… (Умолкает, увидав ее лицо.) Ах, как все это нелепо получилось!
Энн (с горечью). Письмо?
Освальд. Только что дошло до меня.
Энн. Слишком поздно.
Освальд. Что…
Входит инспектор в сопровождении констебля.
Инспектор (отрывисто). Что такое, сэр? Вы получили письмо?
Освальд протягивает письмо. Инспектор сличает почерк на конверте с почерком другого письма, затем поспешно извлекает письмо и быстро пробегает глазами.
Инспектор. Господи Боже! Идемте со мной, сэр!
Уходят, он впереди, за ним Освальд. Констебль возвращается на свое место у двери.
Дарелл. Кто это такой?
Полковник Роуленд. Друг Моркомба, был у него шафером на свадьбе.
Энн повернулась лицом к столу и сидит, опустив голову на руки.
Подите к ней сейчас.
Идет в другой конец комнаты и стоит там, повернувшись к ним спиной. Дарелл подходит к столу и наклоняется к Энн.
Дарелл. Энн!
Энн. Что ж, что с тебя сдирают кожу? Разве по мне это видно? Им нужно, чтобы кровоточило… Боже, эти глаза!
Какое-то движение в передней.
Констебль (входя в приемную). Инспектор велел передать, вас больше не потребуют, мэм. (Уходит.)
Дарелл. Идем Энн, идем, подальше от всего этого.
Энн (поворачивает к нему лицо с закрытыми глазами). Поправь мою маску, Джефф, она соскользнула.
Дарелл (гладит ее по лицу). Сокровище мое! (Берет ее под руку, ведет к выходу.)
Полковник Роуленд (круто поворачивается и быстро направляется к выходу). Нет, это черт знает что, так бы, кажется, и взял их всех на мушку!
Вытягивает руку, словно прицеливаясь из ружья.
Констебль. Простите, сэр?
Полковник Роуленд (сознавая, что получилось смешно). Не вас, милейший…
Констебль. Вам что-нибудь требуется, сэр?
Полковник Роуленд. Да, вот эту ораву с разинутым ртом.
Выходит. Констебль стоит, разинув рот, выпучив глаза, потом обводит взглядом пустую комнату, словно выискивая следы повреждения, подвигает на место стул, поднимает газету, складывает ее; идет в дальний конец комнаты и обнаруживает на скамье трубку Одихема; хватает ее с таким видом, точно арестует преступника, держит перед собой в вытянутой руке, разглядывает со всех сторон, словно вещественное доказательство преступления, затем прячет в боковой карман и застегивает его. Наконец, окинув последний раз внимательным взглядом всю комнату, берет газету и идет к двери.
Голос Одихема (снаружи). Выйдите с ней на воздух, на улицу. Я сию минуту; трубка моя там осталась.
Входит в приемную, идет к скамье. Констебль наблюдает за ним с невозмутимым видом.
Одихем (в недоумении). Вот тут я ее оставил. (Констеблю.) Трубки не видели?
Констебль. Какая трубка? Из чего?
Одихем. Можжевеловая, мундштук малость пообтерся.
Констебль. Особые приметы есть?
Одихем. Приметы? Тоже выдумал! Татуировка что ли, на левом предплечье? Трубка, и все.
Констебль (достает из кармана трубку). Ваша вещь?
Одихем. Она самая!
Констебль. По правилам, мне следовало бы передать ее в Скотлэнд-Ярд. (Подбрасывает в руке.)
Одихем. Ого! Ну стоит ли вам из-за меня время терять? (Сует ему шиллинг.) Чего уж там…
Констебль (берет шиллинг). Трубка – друг человека.
Одихем (берет трубку). Д-да! И, пожалуй, единственный, другого такого и нет. Огоньку у вас не найдется?
Констебль протягивает ему коробку спичек, Одихем зажигает трубку.
Невеселая у вас служба здесь, с этими трупами-то. Будьте здоровы!
Констебль только успел открыть рот, собираясь что-то сказать, но Одихем уже исчез. Констебль прячет шиллинг, идет в переднюю. Оттуда доносится его голос.
Констебль. Расступитесь, не загромождайте проход. Дорогу присяжным. Сюда, господа. Здесь для вас все приготовлено, чтобы вы могли обсудить ваше решение. Сюда, пожалуйста.
Стоит в дверях и пропускает мимо себя присяжных. Они проходят один за другим; восемь человек, приличные люди, все под впечатлением тяжелого зрелища; на их лицах написано чувство облегчения и вместе с тем сознание своей ответственности. Старшина, ветеринарный фельдшер, держит в руке письмо.
Констебль (входит за ними следом). Все у вас здесь, что вам требуется, господа?
Старшина. Да, спасибо.
Констебль уходит и закрывает за собой двери.
Так вот, значит, мы можем здесь расположиться и подумать.
Четверо присяжных усаживаются на скамью справа, трое – на стулья с левой стороны стола. Старшина садится за стол в дальнем его конце.
Старшина. Ну что ж, господа, я думаю, для вас очевидно, что смерть настигла покойного в понедельник вечером, между восемью и девятью часами, у него дома, в Кенсингтоне?
Все кивают.
Значит, вы согласны. Теперь, сам ли он лишил себя жизни? Это второй вопрос, на который мы должны ответить.
Второй присяжный (справа от старшины, седой человек из небольших коммерсантов). Что ж, тут никаких сомнений быть не может после этого письма, и того, что показывали оба доктора.
Молчание.
Старшина. У кого есть какие-нибудь сомнения, высказывайтесь.
Все молчат.
Значит, все согласны. Он лишил себя жизни. Теперь, в каком состоянии он это совершил? Это третий вопрос.
Третий присяжный (второй слева от старшины, коммивояжер, в темных очках). А вот на это не так-то просто ответить. Я бы попросил старшину прочесть еще раз это письмо. Слушаешь, душа надрывается, прочтите-ка его еще раз.
Старшина. Хорошо. Оно адресовано лейтенанту Освальду судна королевского флота Зевс.
Пятый присяжный (на крайнем стуле слева, ювелирных дел мастер, не без эстетической жилки). «Зевс» – это по-древнегречески.
Шестой присяжный (крайний справа на скамье, парикмахер, имеет собственное заведение, упрямый, несговорчивый). Давайте-ка попросту, по-английски.
Старшина. Зевс. Портсмут. Написано из собственного дома: «17, Южная площадь, Кенсингтон, 23 марта» – тот самый роковой понедельник – «8.15 вечера». Как видите, и время точно записывает. А вот письмо: «Дорогой дружище. Пишу тебе, как самому моему близкому старому другу. Через несколько минут я отдаю концы…»
Четвертый присяжный (справа от старшины, аптекарь). Господин старшина, позвольте, я насчет этого выражения «отдаю концы», мне его не раз приходилось слышать, только не в таком смысле.
Шестой присяжный. В нашем парикмахерском деле «снять концы» значит подстричь покороче.
Старшина. Ну, здесь это не может означать ничего другого, кроме того, что он собирался сделать.
Третий присяжный. Ясно. Читайте дальше.
Старшина (возвращаясь к прочитанному). «…через несколько минут я отдаю концы. Ни ты, никто другой, ни даже моя мать, ни Энн, когда еще у нас не все было порвано, никто из вас не знает, что мой котелок дважды выходил из строя. Из-за этого, как ты понимаешь, и развалилась моя жизнь с Энн. Ей хотелось ребенка, – а я не мог на это решиться и не мог ей сказать, почему. Ну, просто я никому не мог об этом сказать. Первый раз это со мной случилось вскоре после войны. Я был в Шотландии, в очень уединенном месте: удил рыбу и вот три дня полный провал памяти, полная тьма. Со мной был один парнишка-рыбак; я с него клятву взял, что будет молчать. Второй раз это было незадолго до нашего разрыва с Энн: я поехал в Бельгию с этим своим проектом парашюта „РВ7“. И вот там на меня опять нашло, и я целых двое суток блуждал где-то, очнулся в лесу. Ты, старина, даже не представляешь себе, какая это пытка – быть постоянно под угрозой такого помрачения, чувствовать, как оно надвигается на тебя, медленно, и вот-вот прихлопнет опять. И не знать, выскочишь ли ты из этого в следующий раз, или это уже конец. (Старшина откашливается.) Вот так и живешь в вечном», – тут что-то не разберу дальше, – «мра»…, – ах нет, «стра… страхе»… да, в страхе. «Вот уже несколько дней я чувствую, на меня опять находит. Нет у меня сил терпеть это, дружище. Вот я и решил убраться. Так будет лучше и для меня и для всех. Прощай, и да хранит тебя Бог. Утешь мою дорогую матушку. Твой старый друг Колэн Моркомб».
Последние слова старшина читает прерывающимся хриплым голосом, а третий присяжный как-то подозрительно сопит. Да и все остальные явно удручены и подавлены, за исключением самого молодого, совсем юноши, и шестого присяжного; эти двое слушают с невозмутимым видом.
Пятый присяжный. Ужасно! Какое грустное письмо!
Шестой присяжный. Вопрос в том, писал его человек в здравом уме или нет? Коронер на этом особенно останавливался. Только мне показалось, что он больше о себе думает, чем о покойном.
Седьмой присяжный (второй с краю на скамье, белобрысый торговец овощами). Сказать по совести, в этом письме нет ничего такого, чего мы с вами не могли бы написать, ни единого слова. Все как есть в точности, даже и про то, как с женой разошлись.
Шестой присяжный. Ну, об этой дамочке нам нечего думать.
Третий присяжный. А чем она хуже других?
Пятый присяжный. Да ведь он и сам спутался с этой девчонкой.
Второй присяжный. По-моему, зря они все это сюда приплели, и коронер правильно сделал, что прекратил допрос, как прочел письмо. Чего там копаться, когда бедняги уже в живых нет.
Шестой присяжный. А я так думаю, только этот инспектор его и осадил.
Четвертый присяжный. Во всяком случае, коронера вовремя прервали, а то хлопнулась бы в обморок девчонка, вся побелела, смотреть на нее страшно было, а уж в аптеке чего не наглядишься.
Старшина. Давайте не отвлекаться – наше дело решить, в здравом уме он был или нет.
Шестой присяжный. Еще бы не в здравом – с девочкой в Ричмонд покатил!
Пятый присяжный. Это было за день до того, к делу не относится.
Седьмой присяжный. Последнее, что он сделал, – это написал письмо, а что там раньше было, нас не касается.
Старшина. По моему мнению, господа, для нас самое важное – эти его слова: «Надвигается на тебя медленно». Я как ветеринар могу вам точно сказать, собака еще до того, как взбесилась, чувствует это. И как только вы заметите, что она это чувствует, ее надо немедленно убить: она уже все равно что бешеная. А вот как человек, здоров ли, когда чувствует, как на него помрачение находит, – вот это нам и надо решить!
Шестой присяжный. Если он был не в своем уме, когда писал это письмо, тогда, значит, мы все тронутые.
Седьмой присяжный. Вот в этом-то все и дело! Коронер нас предостерегал, чтобы не объявлять невменяемым, если у нас насчет этого сомнения будут.
Шестой присяжный. А, этот коронер! Он только о себе и печется! Даже не счел нужным ответить, когда я ему задал вопрос.
Третий присяжный (неожиданно). Надо же, такой герой! Как сейчас помню, этот его полет! И вот теперь лежит бедняга!
Пятый присяжный. А семье каково! Вот о ком надо подумать.
Шестой присяжный. Ну, о вдове нам нечего думать. Она себе нашла утешение.
Пятый присяжный. А мать?
Шестой присяжный. Это та маленькая старушка в черном?
Старшина. Да уж тут, как ни поверни, всегда кого-нибудь заденешь. Так вот, господа, давайте решать, то или иное.
Седьмой присяжный. Ну как это сумасшедший человек вдруг скажет про себя, что у него котел вышел из строя.
Третий присяжный. Почему же нет? Самое ходовое выражение.
Седьмой присяжный. Вряд ли сумасшедшему придет в голову так выражаться.
Второй присяжный. Ну, если человек привык выражаться, уже он от этого не отстанет, так с этим и в могилу сойдет. (Обращается к своему соседу, восьмому присяжному, юноше.) Как по-вашему?
Восьмой присяжный (вздрагивая от неожиданности). По-моему? Конечно, сумасшедший!
Четвертый присяжный. Мне кажется, господин старшина, мы все-таки должны считаться с коронером, по-моему, он очень справедливо говорил и, в общем, дал понять, что он против решения о невменяемости.
Шестой присяжный. Слишком много у него за последнее время таких решений было, вот он теперь и вывертывается. Но нас это не должно касаться.
Старшина. Хорошо, господа! Так, значит, голосуем. Кто за то, что самоубийца был в невменяемом состоянии, поднимите руки.
Он сам, 2-й, 3-й, 5-й и 8-й присяжные поднимают руки.
Кто против?
4-й и 7-й присяжные поднимают руки, 6-й и на этот раз воздерживается.
Шестой присяжный. Я так думаю: раз мы не все согласны, надо еще поговорить. Они нас оторвали от дела, – пускай подождут.
Седьмой присяжный. Ну как он мог написать такое письмо в помрачении рассудка, ей-богу не верю! По-моему, господа, мы все-таки должны прислушаться к мнению коронера, как-никак опыт…
Шестой присяжный. Я с этим не согласен!
Пятый присяжный (возмущенно). Так почему же вы в таком случае руку не подняли?
Шестой присяжный. А что торопиться?
Старшина (успокаивая их). Ну, будет вам, господа. Позвольте мне высказать мое мнение. Я уже не первый раз заседаю на таких следствиях, и я вам скажу, что в таких случаях всегда бывает сомнение, но при всем том никому не повредит, если вы, даже и сомневаясь, все-таки примете решение в пользу покойного. Так оно просто по совести, по-человечески выходит, а человеческая совесть всегда правильно подскажет. Ну кто, в самом деле, может точно сказать, где тут черту провести? Не понимаю даже: зачем надо и задавать такой вопрос? Когда, где человек умер, сам ли он себя жизни лишил? Это да. А в каком состоянии он это сделал – нет. В здравом уме или в помрачении – все равно его уже нет в живых. А тут тем более он же сам говорит, что он сумасшедший и на него вот-вот опять найдет. Как бы мы ни сомневались, господа, я предлагаю решить в его пользу.
Четвертый присяжный. Я думаю, если так рассудить, наш старшина прав.
Второй присяжный. Конечно. По здравому смыслу только так и надо судить. Вот я, например, если по-деловому подойти, – заключил бы я сделку с человеком, который такое письмо написал? Разумеется, нет! Вот вам и проверка. Чего проще!
Седьмой присяжный. Ну, если так, я, конечно, спорить не стану; у меня тоже ведь совесть есть.
Шестой присяжный. Он не был сумасшедшим, когда писал это письмо, во всяком случае, не больше, чем мы с вами.
Старшина. Так вы, значит, решили следовать указаниям коронера? Так я вас понимаю?
Шестой присяжный. Да нет, пусть будет невменяемый!
Старшина. Итак, значит, принято всеми. Покончил с собой у себя дома, в понедельник между восемью и девятью вечера в состоянии невменяемости. Будем выражать соболезнование семье?
Шестой присяжный. Только не вдове – выразим соболезнование матери.
Старшина. Хорошо, так оно, пожалуй, даже и лучше будет.
Все единодушно одобряют.
Идемте. Пора уж объявить решение.
Уходят гуськом. Входит констебль, оглядывается по сторонам, словно выискивая, не попадется ли ему еще трубка. Появляется леди Моркомб.
Леди Моркомб. Констебль?
Констебль. Что угодно, мэм?
Леди Моркомб. Могу я повидать кого-нибудь из репортеров, прежде чем они разойдутся?
Констебль. Боюсь, что это не по правилам, мэм, свидетелям не…
Леди Моркомб. Я не свидетель.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.