Текст книги "Вниз по реке"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vniz-po-reke-211840.jpg)
Автор книги: Джон Харт
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 3
Во сне часть боли прошла, а проснулся я от грозы, которая заставляла дребезжать старые стекла и отбрасывала на стену ажурные тени всякий раз, когда вспыхивала молния. Стихия пронеслась через город, обрушивая на него потоки воды, а затем удалилась к югу в сторону Шарлотта. Над асфальтом еще курился парок, когда я вышел на улицу, чтобы забрать свою сумку из машины.
Дотронулся до шелушинок поврежденной краски на капоте, провел пальцами по накорябанным на нем буквам.
«Убивец».
Вернувшись в квартиру, бездумно прошелся по маленьким комнаткам. Во мне горела неугомонная энергия, но я чувствовал себя в полном разладе с самим собой. Хотел навестить родной дом, но знал, что это может оказаться болезненным. Хотел поговорить с отцом, но боялся тех слов, которые могут при этом последовать. Его слов. Своих собственных. Слов, которые не возьмешь назад, не забудешь – того рода слов, что оставляют глубокие и практически незаживающие шрамы.
Пять лет…
Пять чертовых лет!
Открыл дверь шкафа и тут же закрыл ее, даже не посмотрев, что там внутри. Выпил воды, отдающей металлом, поглазел на книги; мои глаза пробежали по корешкам, даже не видя их, – но что-то, должно быть, мозг все-таки зафиксировал. Наверное, все-таки получил какой-то толчок. Поскольку, расхаживая взад и вперед, я все больше думал о том своем судебном процессе: ненависти, что обрушивалась на меня каждый день, неуклонно возводимых аргументах в пользу смертного приговора, смятении среди тех, кто действительно знал меня лучше остальных… А еще о том, как все это усугубилось, когда моя мачеха заняла свидетельскую трибуну, произнесла слова присяги и попыталась своими словами окончательно закопать меня.
Бо́льшая часть процесса прошла словно в тумане: обвинения, опровержения, показания экспертов об «ударах тупым предметом» и траекториях разлета капель крови… То, что я действительно помню, – это лица в зале суда, решительный гнев людей, которые некогда делали вид, будто хорошо знают меня.
Кошмар любого невиновного человека, осужденного несправедливо.
Пять лет назад Грею Уилсону было всего девятнадцать – только что закончил школу. Сильный, молодой, симпатичный. Звезда футбола. Один из излюбленных сынов Солсбери. А потом кто-то взял камень и пробил ему здоровенную дыру в черепе. Он умер на ферме «Красная вода», и моя собственная мачеха заявила, что это моих рук дело.
Кружа по комнате, я опять слышал это слово – «невиновен», и вновь переживал весь тот накал эмоций, который оно во мне вызвало: осознание своей правоты и облегчение, вновь обретенную убежденность в том, что все способно вернуться на тот путь, каким раньше и шло. Мне надо было знать тогда, что я ошибался, надо было ощутить это в душном воздухе забитого до отказа зала суда!
Никакого возвращения не последовало.
На вердикте все вроде бы должно было и закончиться, но нет. Была еще финальная стычка с моим отцом и короткое, горькое прощание с единственным местом, которое я называл своим домом. Вынужденное расставание. Городу я был больше не нужен. Отлично. Просто прекрасно. Как это ни было больно и обидно, я мог это пережить. Но мой отец тоже сделал свой выбор. Я уверял его, что я этого не делал. Его новая жена твердила ему, что это сделал я. Он предпочел поверить ей.
Не мне.
Ей.
И велел мне убираться.
Наше семейство обитало на ферме «Красная вода» более двухсот лет, и с самого детства меня воспитывали в мысли, что со временем дело полностью перейдет в мои руки. Отец понемногу сдавал; Долф тоже. Это было многомиллионное предприятие, и я практически правил им, когда шериф явился посадить меня за решетку. Это место было чем-то бо́льшим, нежели просто часть меня. Оно было тем, кем я был, что я любил и чем был рожден заниматься. Когда эта ферма и моя семья перестали быть частью моей жизни, больше мне в округе Роуан делать было нечего. Я не мог бы стать тут Адамом Чейзом, банкиром, или Адамом Чейзом, фармацевтом. Только не здесь. Никогда не смог бы.
Так что я оставил единственных людей, которых когда-либо любил, единственное место, которое называл своим домом. Предпочел затеряться в городе – высоком, сером и неугомонном. Обосновался там, вдыхая шум, суету и бледный прах пустых бесконечных дней. Целых пять лет мне это более или менее успешно удавалось. На целых пять лет я затолкал все эти воспоминания и чувство потери на самое дно.
А потом позвонил Дэнни, и все разом разлетелось на куски.
* * *
Она оказалась на четвертой полке – толстая, корешком наружу. Блеклая. Белая. Я снял ее с полки – увесистую бумажную стопку, просвечивающую сквозь матовый пластик.
«Штат против Адама Чейза».
Судебная стенограмма. Все, что было сказано тогда, до последнего слова. И скрупулезно зафиксировано. На веки вечные.
Листы были основательно захватаны, с загнутыми уголками. Сколько раз Робин все это перечитывала? На протяжении всего судебного процесса она стояла за меня горой, клялась, что верит мне. И эта вера едва не стоила ей единственной работы, которая была ей по-настоящему дорога. Каждый коп в округе думал, что это сделал я. Каждый коп, кроме нее. Она была непоколебима, а в итоге я ее бросил.
Она могла поехать со мной.
Да, это так, но какое это имело значение? Ее мир. Мой мир. Ничего могло и не выйти. И вот кто мы теперь – почти что чужие друг другу люди.
Я позволил подшитым страничкам раскрыться у меня в руках – и увесистая стопка послушно распахнулась на тех самых показаниях, которые почти приговорили меня.
ПРЯМОЙ ДОПРОС СВИДЕТЕЛЬНИЦЫ ДЖЕНИС ЧЕЙЗ, ПРОВЕДЕННЫЙ ВЫСТАВИВШЕЙ СТОРОНОЙ В ЛИЦЕ ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА ОКРУГА РОУАН.
ЗАВЕРЕНО: Свидетельница предварительно должным образом приведена к присяге и поклялась говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды.
В: Не будете ли добры назвать свои имя и фамилию суду?
О: Дженис Чейз.
В: Какое отношение вы имеете к подсудимому, миссис Чейз?
О: Он – мой пасынок. Его отец – мой муж. Джейкоб Чейз.
В: У вас с мистером Чейзом есть еще дети?
О: Близнецы. Мириам и Джеймс. Мы зовем его Джейми. Им обоим по восемнадцать.
В: То есть они являются подсудимому единокровными братом и сестрой?
О: Сводными братом и сестрой. Джейкоб им не биологический отец. Он усыновил их вскоре после того, как мы поженились.
В: А где их биологический отец?
О: А это важно?
В: Я просто пытаюсь прояснить природу этих родственных связей, миссис Чейз. Чтобы присяжные поняли, кто кем кому приходится.
О: Его нет. Уехал.
В: Куда уехал?
О: Просто уехал.
О: Хорошо. Давно вы замужем за мистером Чейзом?
В: Тринадцать лет.
О: Так что и с подсудимым вы знакомы достаточно давно…
В: Ему тогда было десять.
О: А вашим другим детям?
О: Им было по пять.
В: Обоим?
О: Они близнецы.
В: Ах да. Точно. А теперь, я понимаю, что это нелегко – свидетельствовать против собственного пасынка…
О: Да, тяжело. Впервые в жизни мне так тяжело.
В: Вы были близки?
О: Нет. Мы никогда не были близки.
В: Гм… Это потому, что он был обижен на вас? Поскольку вы заняли место его матери?
Представитель защиты: Протестую! Ответ требует домыслов.
В: Вопрос снимается.
О: Она покончила с собой.
В: Прошу прощения?
О: Его мать покончила с собой.
В: Гм…
О: Я не из тех, кто рушит чужие семьи.
В: Так-так…
О: Я просто сразу хочу все прояснить, пока его адвокат не попытался подать это так, как на самом деле не было. Мы никогда не были близки, это правда, но мы все равно одна семья. Я ничего не выдумываю и не хочу как-то навредить Адаму. У меня нет никаких задних мыслей. Я люблю его отца больше всего на свете. И я и вправду старалась найти общий язык с Адамом. Но мы так и не стали с ним близки. Чего уж проще?
В: Благодарю вас, миссис Чейз. Понимаю, что вам сейчас нелегко. Расскажите нам про ту ночь, когда был убит Грэй Уилсон.
О: Я видела то, что видела.
В: До этого мы еще дойдем. Давайте начнем с приема, устроенного в тот день…
Я закрыл стенограмму и поставил ее обратно на полку. И так хорошо знал, что там написано дальше. Гостей созвали по случаю дня летнего солнцестояния – идея моей мачехи. А заодно чтобы отпраздновать день рождения близнецов, их восемнадцатилетие. Она развесила по деревьям гирлянды с разноцветными лампочками, подрядила лучшую в городе фирму по устройству банкетов, притащила свинговую группу из Чарльстона… Все началось в четыре часа дня, закончилось в полночь – и все же кое-кто засиделся допоздна. В два часа ночи – по крайней мере, как она показала под присягой, – Грей Уилсон пошел вниз к реке. Где-то около трех, когда и все остальные уже разъехались, я якобы поднялся к дому весь в крови парня.
Его убили острым камнем размером с большой мужской кулак. Камень нашли на берегу, рядом с черно-красным пятном на земле. Было понятно, что это и есть орудие убийства, поскольку тот был весь в крови потерпевшего, а его размеры и форма полностью соответствовали дыре у него в черепе. Кто-то проломил ему затылок – ударил так сильно, что осколки черепной кости глубоко проникли в мозг. Моя мачеха уверяла, что это сделал я. Объявила об этом во всеуслышание со свидетельской трибуны. Мужчина, которого она видела в три часа ночи, был в красной рубашке и черной бейсболке.
Точно таких же, как у меня.
Он двигался, как я. Выглядел, как я.
По ее словам, она сразу не вызвала копов только потому, что в тот момент не осознала, что темная жидкость у меня на руках и на рубашке может быть кровью. Понятия не имела о том, что поблизости совершено преступление, вплоть до самого утра, пока на полпути к реке мой отец не заметил тело. С ее слов, лишь потом она сложила все воедино.
Присяжные совещались четыре дня, после чего опустился судейский молоток и я вышел на свободу. Отсутствие мотива – вот что склонило чашу весов в мою пользу. Обвинитель устроил настоящий спектакль, но дело было построено исключительно на показаниях моей мачехи. Ночь, темно. Если она кого-то и вправду видела, то видела с большого расстояния. И у меня не имелось абсолютно никаких причин желать смерти Грею Уилсону.
Мы были едва знакомы друг с другом.
Я прибрался в кухне, принял душ и оставил Робин записку на кухонном столе. Дал ей номер своего сотового и попросил позвонить, когда она закончит свою смену.
Лишь в самом начале третьего я наконец свернул на гравийную дорогу, ведущую к ферме отца. Мне был знаком на ней каждый дюйм, и все же я чувствовал себя тут незваным гостем, словно сама земля вокруг знала, что я по собственной воле отказался от своих прав на нее. Трава вокруг все еще поблескивала после дождя, придорожные канавы наполняла жидкая грязь. Я гнал машину мимо полных скота выпасов, а потом сквозь глушь старого леса в сторону соевых полей. Дорога шла вдоль линии ограды до самой вершины подъема, и, поднявшись на взгорок, я увидел раскинувшиеся подо мной триста акров сои. На поле работали мигранты, жарясь под ослепительным солнцем. Ни бригадира, ни грузовика с фермы я не заметил – значит, у рабочих не было воды.
Во владении моего отца находилось более четырнадцати сотен акров – одно из крупнейших сельскохозяйственных угодий, оставшихся в центральной части Северной Каролины. Его границы не менялись с момента приобретения, с тысяча семьсот восемьдесят девятого года. Я проехал через соевые поля и холмистые выпасы, пересек несколько распухших от воды ручейков и миновал несколько скотных дворов, прежде чем поднялся на вершину последнего взгорка и наконец увидел дом. Одно время он представлял собой на удивление маленький, потрепанный непогодой хутор; но до́ма, который я помнил с детства, давно уже не было. Когда отец женился вторично, его новая супруга принесла с собой немало различных идей, и теперь подворье расползлось чуть ли по всему окрестному пейзажу. Переднее крыльцо, однако, осталось в неприкосновенности и, по-моему, таким и останется навсегда. Уже два века Чейзы стояли на этом крыльце, глядя на реку, и я знал, что мой отец в жизни не позволит снести его или перестроить. «В каждой избушке – свои погремушки, – сказал он мне однажды, – Мне так вот это крыльцо подавай».
На подъездной дорожке стоял рабочий пикап. Я поставил свою машину рядом с ним, увидел в кузове большие пластиковые бутыли с водой, с мокрыми от конденсата боками. Вырубил зажигание, выбрался наружу – и сразу же миллионы кусочков моей прошлой жизни слились вокруг меня в одно целое. Неторопливое, теплое детство и яркая улыбка моей матери. Вещи, которым отец меня с удовольствием обучал. Мозоли, растущие у меня на руках. Долгие дни на солнцепеке. А потом все это разом изменилось – самоубийство матери и беспросветно-черные месяцы, понемногу бледнеющие до уныло-серых, когда я пытался вновь обрести себя после того, что произошло. Повторный брак отца, новые брат и сестра, новые проблемы, требующие решения… Потом Грейс на реке. Взросление и Робин. Планы, что мы с ней строили, которые в итоге разлетелись в пух и прах.
Ступив на крыльцо, я посмотрел на реку и подумал про отца – интересно, что теперь осталось от нас обоих? – после чего отправился его искать. Его кабинет был пуст и ничуть не изменился: сосновые полы, заваленный всякой всячиной письменный стол, высокие книжные шкафы и стопки книг на полу рядом с ними, заляпанные грязью сапоги возле задней двери, фотографии давно почивших охотничьих собак, ружья рядом с каменным камином, куртки на крючках, шляпы; а еще фотография с нами обоими, снятая девятнадцать лет назад, через полгода после смерти матери.
За несколько месяцев, прошедших с ее похорон, я потерял в весе двадцать фунтов. Едва мог говорить, едва мог спать, и отец решил: хорошего понемножку, время двигаться дальше. Просто вот так – как отрезало. «Давай чем-нибудь займемся, – сказал он тогда. – Давай выберемся из дома». Я даже не поднял взгляд. «Ради бога, Адам…»
И вот одним ясным осенним днем отец взял меня с собой на охоту. Высокое голубое небо, даже единый листок не шелохнется. Олень показался уже через час, и таких оленей я еще в жизни не видел. Его шкура отливала серебристо-белым под такими широченными рогами, что в них, как в кресле, запросто уместился бы взрослый мужчина. Олень был просто здоровенный и предстал перед нами во всей своей красе, горделиво подняв голову, всего в пятидесяти ярдах[10]10
50 ярдов – около 46 м; 1 ярд – 0,91 м.
[Закрыть] от нас. Пристально посмотрел в нашу сторону, а потом копнул землю копытом, словно в нетерпении.
Он был великолепен.
Но отец отказался стрелять. Опустил винтовку, и я увидел заполнившие его глаза слезы. Шепнул мне, что что-то изменилось. Что он не может. «Белый олень – это знак», – сказал он, и я понял, что он говорит о моей матери. И все же зверь был уже и у меня на прицеле. Я крепко закусил губу, слегка выдохнул и ощутил на себе взгляд отца. Тот разок качнул головой и одними губами произнес: «Нет».
Но я выстрелил.
И промазал.
Отец забрал винтовку у меня из рук и положил мне ладонь на плечо. Крепко стиснул, и мы довольно долго сидели, не двигаясь. Он думал, что я промахнулся намеренно, что в последнюю секунду тоже почему-то пришел к мысли, что жизнь – самая высшая ценность, что смерть моей матери оказала свое влияние на нас обоих.
Но это было не так. Даже близко не так.
Я хотел попасть в этого оленя. Так жутко хотел, что тряслись руки.
И это испортило выстрел.
Я еще раз посмотрел на фотографию. В тот день, когда она была снята, мне было всего девять лет, и мою мать совсем недавно зарыли в землю. Старик думал, что самое страшное уже позади, что этот день в лесу был для нас первым шагом, признаком исцеления. Но я ничего не знал ни о знаках, ни о забвении. Я едва понимал, кто я сам-то такой.
Я поставил фото обратно на полку, аккуратненько выровнял. Отец думал, что тот день станет для нас началом новой жизни, и все эти годы бережно хранил этот снимок, даже не предполагая, что все это лишь огромная, гигантская ложь.
Я думал, что готов вернуться домой, но теперь был в этом далеко не уверен. Моего отца здесь не было. Вообще ничего здесь меня не ждало. И все же, повернувшись, я увидел белеющую на письменном столе страничку – лист хорошей канцелярской бумаги рядом с дорогущей бордовой авторучкой, которую однажды подарила ему моя мать. «Дорогой Адам», – было написано на нем. И больше ничего. Пустота. Интересно, как долго смотрел он на девственный лист, подумал я, и что бы написал, если б слова все-таки пришли к нему?
Оставив комнату такой же, какой ее нашел, я побрел в основную часть дома. Новые картины украсили стены, включая портрет моей сводной сестры. Ей было всего восемнадцать, когда я в последний раз ее видел, – хрупкой, совсем юной девушке, каждый день сидящей в зале суда, но все же неспособной встретиться со мной взглядом. Мы не общались с тех самых пор, как я уехал, но я не держал на нее зла. В том была в равной степени как моя вина, так и ее. Больше моя, на самом-то деле.
Теперь ей уже исполнилось двадцать три – зрелая женщина, и я опять посмотрел на ее портрет: открытая улыбка, уверенный взгляд. Такая перемена вполне могла произойти, подумал я. Наверное.
Портрет Мириам навел меня на мысли о Джейми, ее брате-близнеце. В мое отсутствие ответственность за рабочие бригады должна была целиком и полностью лечь на его плечи. Я подошел к широкой лестнице и позвал его по имени. Услышал шаги и приглушенный голос. А потом на верхней ступеньке появились ноги в носках, за которыми последовали измызганные понизу джинсы и невероятно мускулистый торс под бледными редкими волосами, торчащими вверх слипшимися пиками – явный результат использования какого-то геля. На лицо Джейми пополнел, утратил юношеские черты, но глаза ничуть не изменились, и в уголках их сразу образовались веселые морщинки, едва они остановились на мне.
– Офигеть, просто не могу поверить! – вскричал он. Голосина у него был мощный, как и он сам. – Господи, Адам, ты когда приехал?
Он слетел вниз по ступенькам, остановился и посмотрел на меня. При своем росте в шесть футов и четыре дюйма[11]11
Шесть футов и четыре дюйма – 193 см; 40 фунтов – 18 кг.
[Закрыть] Джейми теперь был потяжелей меня фунтов на сорок, причем одних только мускулов. Когда мы с ним в последний раз виделись, он был примерно моих габаритов.
– Блин, Джейми… С каких это пор ты такой кабан?
Он надул бицепс и обозрел его с явной гордостью.
– Без мышцы́ тут никуда, детка. Вроде бы и сам в курсе. Но посмотри-ка на себя! Ты-то вообще не изменился. – Он ткнул пальцем в мою физиономию. – Кто-то тебе уже хорошенько навалял, вижу, но в остальном ты мог бы заглянуть сюда еще вчера.
Я машинально потрогал швы.
– Местные постарались? – поинтересовался Джейми.
– Зебьюлон Фэйт.
– Этот старый козел?
– И два его кореша.
– Фигасе!
Я протянул руку.
– Рад повидаться, Джейми.
Его ручища поглотила мою.
– Да на хер все эти темы! – отозвался Джейми и заключил меня в медвежьи объятия, оказавшиеся лишь процентов на десять менее болезненными, чем могучие хлопки по спине. – По пивку? – спросил он, махнув в сторону кухни.
– А у тебя есть время?
– Кой смысл быть боссом, если нельзя посидеть в теньке и выпить пивка с собственным братцем? Верно говорю?
Я подумал, не стоит ли промолчать, но из головы по-прежнему не шли мигранты, жарящиеся под палящим солнцем.
– По-моему, кое-кому сейчас надо быть в поле с работягами.
– Да я всего на часок отъехал! Ничего там с ними не сделается.
– Они ведь полностью на твоей…
Джейми тяжело опустил руку мне на плечо.
– Адам, ты ведь знаешь, что я жутко рад тебя видеть, так? Но я уже давно вышел из твоей тени. Ты отлично справлялся, пока был здесь, никто с этим не спорит. Но теперь это я тут всем рулю. Если ты думаешь, что можешь так вот вдруг объявиться и все должны тебе кланяться, то сильно ошибаешься. Это мое дело. И не говори, как мне его выполнять. – Он стиснул мне плечо стальными пальцами. Они нашли синяки и вмялись в них. – Это может оказаться для нас проблемой, Адам. А я не хочу, чтобы у нас с тобой были проблемы.
– Ладно, Джейми. Я тебя понял.
– Отлично. Просто замечательно.
Он двинулся к кухне, и я последовал за ним.
– Какое пиво будешь? У меня тут разные сорта.
– Да все равно, – отозвался я. – Сам выбирай.
Он открыл холодильник.
– А где все? – поинтересовался я.
– Папа за чем-то в Уинстон поехал. Мама и Мириам были в Колорадо. По-моему, собирались вылететь вчера и переночевать в Шарлотте. – Он улыбнулся и шутливо ткнул в меня кулаком. – Парочка скво решила пошататься по магазинам. Домой, думаю, только к ночи доберутся.
– В Колорадо?
– Да, ездили на пару недель. Мама возила Мириам жиры сгонять, там какая-то клиника знаменитая. Стоило целое состояние, но эй! – не моя епархия, сам знаешь.
Джейми повернулся ко мне с двумя бутылками пива в руках.
– Мириам вроде никогда не страдала избыточным весом, – заметил я.
Он пожал плечами.
– Ну, значит, грязью мазались в каком-нибудь спа-салоне для здоровья… Водоросли ели… Не в курса́х. Вот: это бельгийское, типа как полегче, а это английское, крепкое. Какое будешь?
– Которое полегче.
Братец открыл бутылку и передал мне. Основательно отхлебнул из своей.
– Ну что, на крылечко? – спросил он.
– Угу. На крылечко.
Джейми первым прошел в дверь, а когда я оказался на жаре вслед за ним, то увидел, что он уже по-хозяйски прислонился к любимому столбу нашего отца. В его глазах мелькнул многозначительный огонек, а улыбка говорила сама за себя.
– Будем! – сказал он.
– Угу, Джейми. Будем.
Звякнули бутылки, и мы приложились к ним в неподвижном густом воздухе.
– Копы в курсе, что ты вернулся? – спросил Джейми.
– В курсе.
– Мда.
– Да пошли они… – сказал я.
В какой-то момент Джейми поднял руку, согнул и ткнул пальцем в надувшийся бицепс.
– Двадцать три дюйма! – объявил он.
– Круто, – сказал я ему.
– Мышца́, детка!
* * *
Реки всегда ищут, где пониже – для того-то они и созданы, – и, глядя на ту, что определяла одну из наших границ, я подумал, что, наверное, этот талант передался и моему братцу. Джейми говорил только про то, сколько денег потратил и скольких девиц уложил в постель. Специально подсчитал их для меня – выходило, что целую уйму. Наша беседа не рисковала продвигаться дальше этой темы, пока он не поинтересовался причиной моего возвращения. Вопрос был задан под конец его второй уже бутылки пива и соскользнул у него с языка как бы между прочим. Но его глаза не умели лгать. Это было единственное, что его интересовало.
«К добру ли ты вернулся?»
Я сказал ему правду, как сам ее понимал: что и сам точно не знаю.
К его чести, Джейми хорошо сумел скрыть облегчение.
– Останешься на ужин? – спросил он, приканчивая пиво.
– Думаешь, стоит?
Братец поскреб свои редеющие волосы.
– Все было бы проще, если б один только папа был здесь. По-моему, он простит тебя за все, что произошло, но маму это явно не обрадует. Кроме шуток.
– Я здесь не для того, чтобы просить прощения.
– Блин, Адам, давай только не начинай по новой! Папа выбрал свою сторону. Он мог поверить либо тебе, либо маме, но он не мог поверить сразу обоим.
– Это по-прежнему моя родня, Джейми, даже после всего, что случилось. Не может же она мне так вот запросто сказать, чтобы я держался подальше!
В глазах Джейми внезапно промелькнуло сочувствие.
– Она боится тебя, Адам.
– Это мой дом. – Эти слова прозвучало глухо. – Меня полностью оправдали.
Джейми покрутил массивными плечами.
– Тебе решать, братан… В любом случае выйдет интересно. Буду просто рад занять место в первом ряду.
Его улыбка была заведомо фальшивой; но он старался.
– Ну и говнюк же ты, Джейми…
– Ты не злись на меня за мою красоту…[12]12
Фраза из рекламного ролика шампуня «Пантин» 1980-х гг., превратившаяся в поговорку.
[Закрыть]
– Ладно, тогда завтра вечером. Можем заодно сделать всё одновременно.
Но дело было не только в этом. Сейчас я чувствовал обиду, очень сильную боль, которой еще было куда расти. Подумал о темной спальне Робин, а потом об отце и записке, которую он оказался неспособен дописать до конца. Да, еще как минимум денек требовался абсолютно всем.
– Кстати, как там папа?
– А-а, его ничего не берет. Сам знаешь.
– С некоторых пор не знаю, – произнес я, но Джейми не обратил на эти слова внимания. – Схожу-ка прогуляюсь к реке, а потом двину обратно в город. Скажи папе: жаль, что я его не застал.
– Передавай привет Грейс, – сказал он.
– Она что, там?
– Каждый день. В одно и то же время.
Я уже не раз вспоминал про Грейс, но даже еще меньше представлял, с какого боку к ней подступиться, чем в случае со всеми остальными. Ей было всего два годика, когда они остались вдвоем с Долфом, и она по-прежнему оставалась ребенком, когда я уехал – слишком юной для хоть каких-то серьезных объяснений. Тринадцать лет я был большей частью ее мира, а когда оставил ее совсем одну, это больше напоминало предательство. Все мои письма приходили назад нераспечатанными. Со временем я перестал посылать их вообще.
– Как она? – спросил я, пытаясь не выдать, насколько важен для меня ответ.
Джейми покачал головой:
– Натуральный вождь краснокожих, иначе и не скажешь, но она ведь и всегда такой была. В колледж не собирается, судя по всему. Подрабатывает по мелочи, в основном тут, на ферме, живет чем бог послал.
– Она счастлива?
– А как иначе-то? Самая, брат, горячая штучка в нашем округе и его окрестностях!
– Да ну?
– Блин, да я сам ее имел! – Он подмигнул мне, не замечая, как близок к тому, чтобы получить в рожу. Я строго сказал себе, что Джейми не имел в виду ничего такого. Всего лишь его обычные понты. Просто он уже забыл, как сильно я любил Грейс. Как всегда стремился защитить от всего на свете.
Он явно не пытался что-то затеять.
– Рад был повидаться, Джейми. – Я хлопнул рукой по твердому бугру его плеча. – Я скучал по тебе.
Мой брат сложил пополам свою массивную тушу, забираясь в пикап.
– Да завтрашнего вечера! – бросил он, и машина двинулась в сторону полей, подскакивая на ухабах.
С крыльца я успел заметить его руку, которую он свесил из бокового окошка. А потом помахал ею, и я понял, что Джейми наблюдает за мной в зеркало заднего вида. Ступив на лужайку, я смотрел ему вслед, пока он окончательно не скрылся из виду. А потом стал спускаться по склону.
Мы с Грейс всегда были близки. Может, дело было в той минуте, когда я держал ее на руках, ревущую во все горло, а мой отец вбивал Долфа в землю за то, что тот проворонил ее исчезновение. Или в долгом пути пешком обратно к дому, когда мои слова наконец утихомирили ее. Может, дело было в улыбке, которой она тогда одарила меня, или в том, как отчаянно цеплялась мне за шею, когда я попытался опустить ее на землю. В чем бы ни было дело, нас связали невидимые узы; и я с гордостью наблюдал, как Грейс захватывает жизнь на участке Долфа в собственные руки. Было так, словно падение в реку как-то отметило ее, поскольку страх был ей совершенно неведом. Уже в пять лет она могла до посинения бултыхаться в реке, в семь – скакать верхом без седла. В десять уже запросто управлялась с жеребцом моего отца – здоровенным, злобным зверем, который пугал всех, кроме моего старика. Я научил ее стрелять и ловить рыбу. Она каталась со мной на тракторе, умоляла пустить ее за руль одного из хозяйственных грузовиков и радостно визжала, когда я ей это разрешил. Она была дикой по своей натуре и частенько возвращалась из школы с кровью на мордашке и рассказами про какого-то мальчишку, который ее здорово разозлил.
Во многих смыслах я скучал по ней больше всего.
Спускаясь по узкой тропке к реке, еще задолго до того, как добраться до воды, я услышал музыку. Она слушала Элвиса Костелло[13]13
Элвис Костелло (Декман Патрик Макманус, р. 1954) – британский певец и композитор, оказавший большое влияние на развитие современной поп-музыки.
[Закрыть].
Мостки причала были футов в тридцать длиной – палец, щекочущий пузо реки посередине ее плавной излучины, загибающейся к югу. Грейс была на самом их конце – поджарая коричневая фигурка в самом крошечном белом купальнике, какой я когда-либо видел. Она сидела на краю мостков, придерживая ногой борт темно-синего каноэ и разговаривая с женщиной, сидящей в нем. Я нерешительно остановился под деревом, не зная, стоит ли встревать в разговор.
У женщины в каноэ были седые волосы, круглое личико и худощавые руки. В бледно-желтой рубашке она казалась очень загорелой. У меня на глазах она похлопала Грейс по руке и сказала что-то, чего я не расслышал. А потом коротко махнула, и Грейс толкнула ногой, отправляя каноэ на простор реки. Женщина окунула в воду весло, удерживая нос лодки против течения, и произнесла какие-то последние слова своей юной собеседнице, а потом подняла взгляд и заметила меня. Прекратила грести, и течение стало сносить ее вниз. Очень пристально пригляделась, разок кивнула, и тут у меня на миг возникло чувство, будто я вижу перед собой призрак – что-то до жути знакомое.
Она направила каноэ вверх по течению, а Грейс опять улеглась животом на твердые белые доски. Охватившее меня чувство было таким ярким, что я наблюдал за женщиной в каноэ, пока она не скрылась за поворотом реки. А потом спустился к мосткам, нарочито громко топая по настилу.
– Отвали, Джейми. Я не стану с тобой купаться. Я не стану с тобой встречаться. Я не стану с тобой спать, ни при каких обстоятельствах. Если хочешь поглазеть на меня, вали обратно к своему телескопу на третьем этаже!
– Это не Джейми, – произнес я.
Она перекатилась на бок, опустила темные очки пониже на нос и показала мне глаза. Они были голубыми и пронзительными.
– Привет, Грейс.
Она отказалась улыбнуться и надвинула очки обратно, прикрывая глаза. Перекатилась на живот, потянулась к радиоприемнику и выключила его. Ее подбородок утвердился на сцепленных в замок руках, а взгляд нацелился на катящуюся перед ней воду.
– Я должна вскочить и немедленно заключить тебя в объятия? – спросила Грейс.
– Пока что никто такого не делал.
– Не разжалобишь.
– Ты ни разу не ответила на мои письма.
– К черту все твои письма, Адам! Ты был всем, что у меня было, и ты свалил! На этом вся история и кончается.
– Прости, Грейс. Если это что-то для тебя значит, то я очень сильно горевал, когда оставил тебя одну.
– Уходи, Адам.
– Но я уже здесь.
Ее голос зазвучал более пронзительно:
– Кто еще заботился обо мне? Только не твоя мачеха! Не Мириам и не Джейми! По крайней мере, пока у меня не появились титьки! Только два постоянно занятых старика, которые ни черта не понимали в воспитании маленьких девочек! Всё в мире перепуталось, когда ты уехал, и ты оставил меня одну разбираться с этим. Со всем этим. С этим говенным миром. Засунь свои письма знаешь куда?
Ее слова буквально убивали меня.
– Меня обвиняли в убийстве. Мой собственный отец дал мне ногой под зад. Я не мог тут оставаться.
– Все равно.
– Грейс…
– Намажь мне спину лосьоном, Адам.
– Я не…
– Просто намажь.
Я присел на колено рядом с ней. Лосьон в бутылочке, давно жарящейся на солнце, был горячим и пах бананами. Грейс лежала прямо подо мной – вытянувшаяся всем своим упругим, коричневым телом, к которому я теперь не мог иметь никакого отношения. Я помедлил, и она загнула руку за спину, расстегивая верх купальника. Бретельки упали по бокам, и на миг перед тем, как она опять улеглась на живот, передо мной промелькнула одна из ее грудей. Когда она опять плотно прижалась к доскам, я недвижимо застыл на коленях, совершенно выбитый из колеи. Дело было в том, как она держалась, во внезапной женщине в ней и четком понимании того, что ту Грейс, которую некогда знал, я потерял навсегда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?