Текст книги "Шпион, пришедший с холода. Война в Зазеркалье (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shpion-prishedshiy-s-holoda-voyna-v-zazerkale-sbornik-90776.jpg)
Автор книги: Джон Ле Карре
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Вы – хороший оперативник, Лимас, – заметил на это Фидлер со смехом, – но никудышный аналитик. Это же совершенно очевидно. Позвольте мне задать вам несколько простейших вопросов.
Лимас промолчал.
– Досье – то есть сама по себе папка с материалами по «Роллинг стоун» – какого она цвета?
– Серая, но помечена красным крестом, что указывает на ограниченный доступ.
– К ней что-то прикреплено снаружи?
– Да. Список на отдельном листке и предупреждение. Традиционная формулировка. Любое лицо, чье имя не значится в списке допущенных, в случае обнаружения данной папки обязано вернуть ее, не открывая, в банковский отдел.
– Кто значился в списке допущенных?
– К «Роллинг стоун»?
– Да.
– Личный помощник Шефа, сам Шеф, секретарша Шефа, представитель банковского отдела, мисс Брим из особого регистра и четвертый отдел стран-сателлитов. По-моему, все. Да, и, должно быть, человек из группы специальной рассылки, но точно не помню.
– Четвертый отдел сателлитов? Чем он занимается?
– Всеми странами за «железным занавесом», за исключением Советского Союза и Китая. И конечно, восточной зоной.
– Вы имеет в виду ГДР?
– Я имею в виду зону.
– Разве не странно, что допуск получили все сотрудники целого отдела?
– Да, вероятно, это не совсем обычно. Но мне трудно судить, потому что я никогда прежде не имел дело с ограниченным доступом. За исключением, конечно, Берлина, но там все обстояло иначе.
– Кто в то время работал в четвертом отделе?
– О, дай бог памяти… Гиллам, Хаверлейк, де Йонг, по-моему. Де Йонг как раз вернулся из командировки в Берлин.
– И они все имели разрешение просматривать досье?
– Я не знаю, Фидлер, – ответил Лимас, слегка раздражаясь, – и на вашем месте…
– Но ведь действительно странно, что какой-то отдел имел доступ целиком, тогда как остальные были представлены исключительно отдельными лицами, не так ли?
– Говорю же вам, я не знаю. Откуда мне было знать? Меня же низвели до роли простого клерка. В том числе и в этом деле.
– Кто передавал досье от одного допущенного к другому?
– Должно быть, секретарши. Я не помню. Прошло несколько месяцев с тех пор, как…
– Тогда почему никакие секретарши не значились в списке допущенных? Только секретарь Шефа.
На мгновение воцарилось молчание.
– А ведь вы правы. Теперь я вспомнил, – сказал Лимас чуть извиняющимся тоном. – Секретарши были ни при чем. Мы сами передавали досье друг другу.
– Кто еще из банковского отдела держал эту папку в руках?
– Никто. Ее сразу передали под мою ответственность, как только я перешел в отдел. До меня за этой птичкой присматривала одна из дамочек, но стоило появиться мне, как ее имя изъяли из списка.
– Стало быть, только вы могли передавать досье по инстанции?
– Да… Да, скорее всего так и было.
– И кому вы его передавали?
– Я… Сразу даже не вспомню.
– Думайте! – Фидлер не повысил голоса, но в его интонации появилась угрожающая настойчивость, которая застигла Лимаса несколько врасплох.
– Как мне кажется, чаще всего личному секретарю Шефа, чтобы информировать о наших действиях или предложить свои рекомендации.
– А кто приносил досье?
– Не понял? – Лимас казался совершенно растерянным.
– Кто приносил досье вам на ознакомление? Это ведь был кто-то из списка, верно?
Лимас прикоснулся пальцами к щеке непроизвольным и нервным движением.
– Да, верно. Но поймите, Фидлер, у меня память стала ни к черту. Я в те дни слишком много пил, – никогда прежде Лимас не оправдывался так жалко и с таким виноватым видом. – Вы и представить себе не можете, как трудно…
– Я спрашиваю еще раз. Подумайте. Кто приносил папку вам?
Лимас присел на край стола и помотал головой.
– Я не помню. Возможно, воспоминание вернется, но сейчас я только буду понапрасну насиловать память. Ничего хорошего не выйдет.
– Это никак не могла быть девушка из приемной Шефа. Ведь вы возвращали папку помощнику Шефа. Сами только что упомянули об этом. Значит, есть вероятность, что каждый из списка допущенных получал папку до того, как она возвращалась к Шефу.
– Да, по всей видимости, процедура была именно такой.
– А что эта мисс Брим из особого регистра?
– Нет, она всего лишь заведовала сейфом для секретных документов. Досье с ограниченным доступом хранились там, когда ими никто не пользовался.
– В таком случае, – сказал Фидлер все еще терпеливым тоном, – вам могли приносить папку только из четвертого отдела сателлитов, или я опять ошибаюсь?
– Да, должно быть, вы правы, – отозвался Лимас беспомощно, словно его мысли не поспевали за острым умом Фидлера.
– На каком этаже находился четвертый отдел?
– На третьем.
– А ваш банковский?
– На пятом. Рядом с особым регистром.
– Вы помните, кто именно поднимался к вам с папкой? Или, наоборот, вдруг вы запомнили, к кому спускались за ней?
Лимас в отчаянии снова помотал головой, но потом внезапно встрепенулся, посмотрел на Фидлера и воскликнул:
– Да, это я запомнил! Ну конечно! Я получал досье от Питера! – Лимас словно очнулся от забытья, у него от волнения даже немного раскраснелось лицо. – Точно, я как-то сам взял папку у Питера в его кабинете. Мы еще тогда поговорили с ним о Норвегии. Мы там работали вместе, если вы не знаете.
– У Питера Гиллама?
– Да, у Питера. И как я мог забыть об этом! Он тогда всего несколько месяцев как вернулся из Анкары. Он был в списке! Само собой, был. Я сейчас живо это вижу. Четвертый отдел и П.Г. в скобках – инициалы Питера. До него этим занимался кто-то другой, и в специальном регистре наклеили поверх прежней фамилии белую полоску с его инициалами.
– За какие страны отвечал Гиллам?
– За зону. То есть за Восточную Германию. Главным образом собирал экономическую информацию – у него была своя небольшая группа. Такая с виду тихая заводь. Но Питер отличный малый. Он и сам приносил мне то досье однажды, как я сейчас вспоминаю. Хотя агентов он не контролировал, так что я не совсем понимаю, зачем ему дали допуск. Питер и двое его помощников занимались проблемой дефицита продовольственных товаров. А это чистая аналитика, если подумать.
– Вы обсуждали с ним досье?
– Нет. Это для нас табу. Секретные материалы никакому обсуждению не подлежат. Я даже получил специальное предупреждение по этому поводу от начальницы особого регистра – той самой Брим. Никаких разговоров, никаких вопросов.
– Но если принять во внимание именно столь тщательные меры предосторожности, принятые по поводу «Роллинг стоун», то становится весьма вероятным, что так называемые экономические разработки Гиллама могли иметь хотя бы частичное отношение к работе с тем агентом, которого зашифровали под этим кодовым названием – «Роллинг стоун»?
– Но я же объяснил Петерсу, – Лимас почти кричал, стуча кулаком по столу, – какая это неимоверная глупость – воображать, что любая операция против Восточной Германии могла проводиться без моего ведома! За спиной берлинской резидентуры. Я бы обо всем знал, поймите это наконец. Сколько раз мне повторять? Я был бы полностью в курсе.
– Ну, разумеется, – мягко сказал Фидлер. – Конечно, вы были бы осведомлены. – Он встал и подошел к окну. – Этот пейзаж лучше всего смотрится осенью, – заметил он, глядя через стекло. – Потрясающе, когда начинает менять цвет листва на буках!
13
Кнопки или скрепки
Фидлер обожал задавать вопросы. Иногда, поскольку был юристом, он задавал их из чистого удовольствия, чтобы показать чуть заметные расхождения между субъективными показаниями и истиной во всем ее совершенстве. Но обладал он и тем настойчивым профессиональным любопытством, без которого нельзя стать хорошим журналистом или адвокатом.
После обеда в тот день они отправились на прогулку. Сначала вдоль крытого гравием проселка спускались в долину, а потом углублялись в лес по широкой, изрытой ямами просеке, окруженной поваленными стволами деревьев. И Фидлер непрерывно о чем-нибудь выспрашивал, ничего не давая взамен. Он спрашивал о здании на Кембридж-серкус и о людях, которые в нем работали. К какому общественному классу они в своей массе принадлежали, в каких районах Лондона жили, могли ли муж и жена работать в одной организации? Он допытывался об оплате, об отпусках, о моральном духе коллектива, о столовой; его интересовала их интимная жизнь, сплетни, которые они распускали, их философские воззрения.
Для Лимаса именно этот вопрос представлял наибольшую сложность.
– Что вы имеете в виду, говоря о философии? – задал он встречный вопрос. – Мы не марксисты или кто-то еще. Обыкновенные люди.
– Но ведь вы христиане, не так ли?
– Не думаю, что среди нас много подлинных христиан. По крайней мере я мало с кем из них знаком.
– В чем же они тогда черпают мотивацию? – упорствовал Фидлер. – У них не может не быть хоть какой-то философии.
– Почему же? Они, вероятно, даже не задумываются над этим, и им по большому счету все равно, – отвечал Лимас, сам отчасти понимая слабость своих аргументов.
– Тогда расскажите мне о вашей личной философии.
– О, ради бога! – простонал Лимас, и какое-то время они шли молча. Но от Фидлера не так просто было отделаться.
– Если они сами не знают, чего хотят, откуда у них может взяться уверенность в правоте своего дела?
– А кто вам сказал, что они в ней уверены? – раздраженно переспросил Лимас.
– Но в чем тогда оправдание их действий? В чем? Для нас это просто, как я вам говорил вчера вечером. Абтайлунг и прочие подобные организации рассматриваются как оружие в руках партии. Их сотрудники идут в авангарде борьбы за мир и прогресс. Для партии они – то же самое, что партия для социализма. Они составляют авангард. Об этом говорил Сталин, – он суховато улыбнулся, – хотя сейчас больше не принято цитировать Сталина. Но он еще как-то сказал примерно следующее: «Миллион убитых – это статистика, но единственный человек, погибший под колесами автомобиля, – это трагедия национального масштаба». Он шутил, понимаете. Так он высмеивал мелкобуржуазную сентиментальность народных масс на Западе. Конечно, он был великим циником. Но в его словах все равно заключена истина: партия, которая хочет защитить себя от контрреволюции, не может избежать эксплуатации – или даже уничтожения, Лимас, – некоторого числа индивидуумов. Это единственная возможность, и мы никогда не притворялись, что можем придерживаться принципа стопроцентной справедливости при построении общества, основанного на разумных началах. Еще в вашей христианской Библии приведены слова некоего римлянина о том, что смерть одного человека можно считать оправданной, если он умирает ради спасения многих, так ведь?
– Наверное, – вяло отозвался Лимас.
– Так каков же ваш образ мыслей? В чем ваша философия?
– Я просто считаю вас всех мерзавцами, – грубо сказал Лимас.
Но Фидлер удовлетворенно кивнул.
– Вот это уже точка зрения, которую я могу понять. Она примитивна, негативна и крайне глупа, но это мнение, имеющее право на существование. А что же остальные сотрудники Цирка?
– Я не могу отвечать за них. Откуда мне знать, что думают они?
– Вы никогда не обсуждали философских вопросов?
– Нет. Мы же не немцы. – После некоторого колебания Лимас добавил: – Могу предположить, что их объединяет общая неприязнь к коммунизму.
– И это, по их мнению, может оправдывать, например, убийство человека? Оправдывает взрыв бомбы в переполненном ресторане? Оправдывает гибель ваших агентов и все прочее?
Лимас пожал плечами:
– Да, вероятно, оправдывает.
– Видите, вы сомневаетесь, а для нас это действительно оправданно, – подхватил Фидлер. – Я готов лично подложить бомбу в ресторан, если этот акт поможет нашему продвижению вперед к цели. После я подведу итог: столько-то погибших женщин, столько-то детей, но при этом мы на столько-то продвинулись вперед. А в вашем обществе – обществе христиан – свести подобный баланс невозможно. Что означает невозможность оправдания таких действий.
– Почему же? Они ведь должны защищаться от вас, верно?
– Но при этом они верят в священную природу человеческой жизни. Верят, что у каждого есть душа, которую можно спасти. Они верят в жертвенность.
– Я ничего не знаю. И мне наплевать, – заявил Лимас. – Как и вашему Сталину было на все наплевать, скажете – нет?
Фидлер усмехнулся.
– Вот за что я люблю англичан, – пробормотал он, разговаривая словно сам с собой. – И мой отец тоже их любил. Ему очень нравились англичане.
– Это, безусловно, должно наполнить мою душу радостью и самыми теплыми чувствами, – съязвил Лимас и надолго погрузился в молчание.
Они остановились, чтобы Лимас смог прикурить сигарету, которую ему дал Фидлер. Теперь они поднимались вверх по довольно-таки крутому склону. Лимасу нравилось двигаться, и он шел широкими шагами, слегка нагнувшись. Фидлер семенил за ним, маленький и легкий, как терьер вслед за хозяином. Они шли час или даже дольше, когда стена леса перед ними вдруг расступилась и открылось небо. Они достигли вершины одного из холмов и теперь созерцали оставшуюся позади густую чащу соснового бора с отдельными сероватыми вкраплениями рощиц бука. Глядя через долину, Лимас видел охотничью хижину, притулившуюся под гребнем противоположного холма и приземисто черневшую на фоне деревьев. Посреди поляны, на которую они вышли, стояла грубо срубленная скамья рядом с поленницей дров и отсыревшими углями старого костра.
– Присядем на минутку, – сказал Фидлер, – а потом нам пора будет возвращаться. – Он сделал паузу. – Скажите, эти деньги, крупные суммы в зарубежных банках… для чего, по-вашему, они предназначались?
– Что значит, для чего? Я же сказал вам – они были платой для агента.
– Агента за «железным занавесом»?
– Да, я с самого начала так думал, – ответил Лимас со скучающим видом.
– Почему вы так думали?
– Во-первых, сами по себе суммы были необычайно крупными. Во-вторых, их выплату сделали жутко сложной операцией и окружили плотной завесой секретности. И конечно, потому что Шеф проявлял к этому особый личный интерес.
– У вас есть соображения, как агент распоряжался такими огромными деньгами?
– Послушайте, я не впервые вынужден повторить: мне ничего не известно. Я не знаю даже, снимал ли он их со счетов вообще. Меня ни во что не посвящали. Мне была уготована роль мальчика-посыльного.
– Как вы поступали с чековыми книжками, полученными за рубежом?
– Сдавал их вместе с моими поддельными паспортами немедленно по возвращении в Лондон.
– Из банков в Копенгагене или в Хельсинки когда-либо приходили письма на ваше имя в Лондон? Я, конечно же, имею в виду – на ваши псевдонимы?
– Не знаю. Могу лишь предположить, что любая такая корреспонденция сразу же ложилась на стол к Шефу.
– Чтобы открывать счета, вы должны были использовать поддельные подписи. У Шефа имелись их образцы?
– А то как же! Я много практиковался в росписях, и в Лондоне остались копии.
– То есть больше чем одна?
– Да. По нескольку страниц с каждой.
– Теперь ясно. После того как вы открыли счета, с банками вполне могли поддерживать переписку. Причем даже без вашего ведома. Вашу подпись легко было скопировать, а письмо отправить так, что вы и не подозревали об этом.
– Да, верно. Вполне возможно, что так все и происходило. Я ведь, кроме того, подмахнул целую кипу чистых листов бумаги. Так что у меня были основания подозревать, что кто-то другой может поддерживать с банками связь по почте.
– Но знать наверняка вы не могли?
Лимас покачал головой.
– Вы все ставите с ног на голову, – сказал он, – и делаете из мухи слона. Моя жизнь проходила среди моря различных бумажных дел. И это была лишь незначительная часть моей повседневной работы, не что-то из ряда вон выходящее, о чем я непрестанно размышлял. С какой стати? Повышенная секретность? Так я проработал в разведке многие годы, зная лишь малую часть, в то время как вся картина в целом оставалась прерогативой кого-то еще. Кроме того, бумаги наводят на меня смертную скуку. Не бывало такого, чтобы я не спал ночей из-за какого-то документа. Само собой, мне пришлась по душе возможность съездить за границу. Повышенные командировочные карман не тянут, знаете ли. Но я не просиживал целыми днями за столом, размышляя об операции «Роллинг стоун». И помимо всего прочего, – добавил он, чуть смутившись, – как раз в этот момент я стал перебирать со спиртным.
– Да, вы не раз упоминали об этом, и у меня нет причин вам не верить, – прокомментировал его монолог Фидлер.
– А мне глубоко плевать, верите вы мне или нет, – отозвался Лимас, снова озлобляясь.
Фидлер лишь улыбнулся.
– Вы меня радуете. В этом заключено ваше огромное достоинство, – сказал он. – И состоит оно в полнейшем равнодушии ко всему. Нет, вы можете иной раз погорячиться, показать свой гонор, но в целом это ничего не значит. Так, легкий дефект на магнитофонной ленте. В целом вы равнодушны и потому объективны. Мне пришло в голову, – продолжил он почти без паузы, – что вы все еще способны помочь нам выяснить, снимались ли деньги с тех счетов. Вам ведь ничто не мешает списаться с каждым из банков и запросить текущий баланс. Мы можем сделать вид, что вы обосновались в Швейцарии, использовать один из наших явочных адресов. У вас есть какие-либо возражения?
– Может сработать. Зависит от того, вел ли Шеф переписку от моего имени. Если вел, то мое письмо может прийтись некстати.
– Не вижу, чем мы рискуем.
– Положим. Но чего вы таким образом добьетесь?
– Если деньги сняли со счетов, что, не могу не согласиться, представляется сомнительным, то мы узнаем, где находился агент в конкретный день. А это весьма полезная информация для сопоставления.
– Вы витаете в облаках, Фидлер. Вам никогда не поймать его на основе таких ограниченных сведений. Оказавшись на Западе, он может обратиться в консульство даже небольшого города и получить визу в любую страну. И как вы тогда отследите его перемещения? С чем будете сопоставлять? Вы даже не уверены, что он восточный немец. Кто ваша цель?
Фидлер ответил не сразу. Сначала он какое-то время всматривался в глубь долины.
– Вы сами сказали, что привыкли иметь доступ лишь к ограниченным данным, вот и я не могу ответить на ваш вопрос так, чтобы не рассказать вам, чего вам знать не следует. – Он еще немного подумал, прежде чем продолжить: – Но могу вас заверить, что операция «Роллинг стоун» была направлена против нас.
– Вас?
– Против ГДР. – Он улыбнулся. – Против восточной зоны, если вам так больше нравится. Меня мало волнуют расхождения в терминах.
Лимас внимательно всмотрелся в лицо Фидлера. Его карие глаза изменили выражение.
– А как насчет меня? – спросил он. – Допустим, я откажусь писать письма? – Его голос зазвучал громче. – Не пора ли обсудить мою судьбу, Фидлер?
Тот кивнул.
– Почему бы и нет? – ответил он дружелюбно.
Они немного помолчали, и продолжать пришлось самому Лимасу:
– Я выполнил свою миссию, Фидлер. Вы и Петерс выжали все, что мне известно. Я не давал согласия еще и писать куда-то – это может оказаться весьма опасным делом и иметь для меня самые плачевные последствия. Вам-то теперь все равно. Для вас я больше особой ценности не представляю.
– Позвольте мне быть с вами до конца откровенным, – отозвался Фидлер. – Как вы прекрасно знаете, существуют две стадии допросов перебежчика. В вашем случае первая стадия близка к завершению: вы рассказали нам все, что мы только успевали записывать. Вы не сообщили нам, как ваша секретная служба использует булавки и скрепки, потому что мы вас об этом не спросили, а вам такая информация показалась не стоящей внимания. Таким образом, с обеих сторон происходил процесс подсознательной селекции. Однако всегда существует вероятность – и это предмет для беспокойства, Лимас, – что через месяц или два нам совершенно неожиданно насущно потребуются сведения как раз о булавках и скрепках. Обычно для этого предусмотрена вторая стадия, то есть та часть нашей сделки, от которой вы решительно отказались в Голландии.
– Вы хотите сказать, что собираетесь и дальше держать меня на коротком поводке?
– Профессия перебежчика, – с улыбкой заметил Фидлер, – требует огромного запаса терпения. Вот почему очень немногие годятся на эту роль.
– Как долго?
Фидлер молчал.
– Ну и как же долго?
Фидлер вдруг заговорил с нежданным пылом:
– Даю вам слово, что при первой же возможности отвечу на ваш вопрос. Вы же понимаете, я вполне мог соврать. Назвать срок в месяц или даже меньше, чтобы сохранить ваше расположение ко мне. Но я говорю вам честно – не знаю, и это правда. Вы навели нас на след, и пока мы не проверим его, я и слышать не захочу о том, чтобы отпустить вас на все четыре стороны. К тому же потом, если все сложится так, как я предполагаю, вам очень понадобится друг, и я стану для вас другом. Клянусь честью истинного немца.
Лимас был так ошеломлен, что какое-то время хранил молчание.
– Хорошо, – сказал он наконец, – я сыграю в вашу игру, Фидлер, но если вы обманете меня, то найду любой способ, чтобы свернуть вам шею.
– В этом может не возникнуть необходимость, – спокойно отреагировал Фидлер.
Человек, который существует отдельно от всех, не вместе с другими, а сам по себе, подвержен очевидным опасностям психологического свойства. Само по себе искусство обмана не требует каких-то чрезвычайных талантов: оно приобретается практикой, совершенствуется с опытом, и овладеть его приемами способно большинство из нас. Но в то время как «вор на доверии», лицедей или профессиональный мастер карточного блефа могут в любой момент прекратить представление и снова стать обычными людьми, у агента секретной службы подобной возможности расслабиться нет. Для него обман становится главным оружием самозащиты. Причем обороняться ему приходится не только от внешних, но и от внутренних факторов, бороться с самыми, казалось бы, естественными порывами: к примеру, он может зарабатывать очень приличные деньги, но его роль не позволит обзавестись хотя бы бритвой; будучи эрудитом, он вынужден изображать из себя человека, от которого не дождешься ничего, кроме заурядных банальностей; хороший муж и отец, он под давлением обстоятельств вынужден таиться и отдаляться от тех, кому так естественно было бы полностью доверять.
Отлично зная обо всех соблазнах, одолевающих человека, живущего в полной изоляции своей лжи, Лимас взял на вооружение метод, который был самым надежным из всех. Даже оставаясь наедине с собой, он заставлял себя жить, как тот персонаж, чью роль он сейчас по необходимости играл. Говорят, что Бальзак на смертном одре живо интересовался здоровьем и благополучием придуманных им персонажей. Точно так же и Лимас, не преувеличивая силы своего воображения, полностью идентифицировал себя с созданным в своем воображении образом. Причем личные качества, которые он демонстрировал Фидлеру: некоторая беспокойная неуверенность в себе, панцирь высокомерия, под которым прятался стыд, – были не чисто напускными манерами, а лишь многократно усиленными чертами характера, которыми Лимас мог бы обладать на самом деле. Отсюда взялись и слегка шаркающая походка, пренебрежение к собственной внешности, неразборчивость в еде и все возраставшая зависимость от спиртного и табака. Даже оставшись один, он не изменял навязанным себе привычкам. Он даже слегка их преувеличивал, мысленно жалуясь на вред, который наносит личности его профессия. И лишь в редкие моменты, как сейчас, ложась спать ночью, позволял себе опасную роскошь признания той большой лжи, в которой проходило его существование.
Шеф оказался феноменально прозорлив. Фидлер, как лунатик во сне, позволил буквально за руку завести себя в ловушку, заготовленную для него Шефом. Было даже несколько странно наблюдать постепенно нараставшее совпадение интересов Фидлера и Шефа. Порой начинало складываться впечатление, что они разработали весь план совместно, а Лимасу поручили привести его в исполнение.
Впрочем, это вполне могло оказаться правдой. Уж не Фидлер ли был тем Особым Агентом, которого Шеф всеми силами стремился защитить? Однако в подобных вопросах Лимас приучил себя не проявлять излишнего любопытства: он знал, что его умозаключения все равно ни к чему хорошему не приведут. Тем не менее он от всей души надеялся, что все так и есть. Потому что в таком случае у него появлялся шанс – пока всего лишь призрачный шанс – вернуться домой.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?