Текст книги "Бирюзовая тризна"
![](/books_files/covers/thumbs_240/biryuzovaya-trizna-7839.jpg)
Автор книги: Джон Макдональд
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
В первый момент я не понял, что произошло. Я услышал глухой стук падения тяжелого предмета. Я увидел валящуюся прямо на меня тушу Миллза. Я увидел широко раскрытые глаза и отвисшие челюсти. Затылок мой уже пришел в себя, и я поспешил вскочить на ноги. Мистер Миллз с перекошенным лицом катался по полу, задрав колени чуть ли не выше подбородка. Звуки, издаваемые им, более всего походили на вопли из кошачьей корзинки.
Тут уж, разумеется, все те, кто за это время палец о палец не ударили, кинулись мне на помощь. Возникла суета, все кричали, распоряжались и сталкивались лбами. В конце концом они взяли его, как был, скрюченного, и довольно аккуратно оттащили в одно из клубных помещений. Дон Бенджамин семенил рядом то с одной, то с другой стороны. Я удивился: неужели он не понял, что его карьера агента кончилась прямо здесь и прямо сейчас? Видимо, нет. «Не могли бы господа рыбаки быть чуточку аккуратнее с их добрым приятелем? Ему ведь больно. Аккуратнее, пожалуйста!» Похоже, он был неисправим. Я слышал, как он дважды всхлипнул, бедолага.
Джо появился примерно тридцать секунд спустя скандала. Он сурово опросил нас, пошел поговорил с барменом, со швейцаром ресторана и даже с одним из владельцев отеля, которые в числе прочих с благоговеянием наблюдали за тем, как развлекаются эти гринго. Они рассказали ему все и даже больше, чем все, причем куда подробнее и красочнее нас.
К столу Джо вернулся совершенно удовлетворенным.
– Я боялся, что драку затеяли вы, – сказал он. – Тогда нам, несмотря на все расположение ко мне, пришлось бы быстро сматываться. А Миллз здесь не впервые, и с ним тут уже случались неприятные истории. Они говорят, он собирался убить тебя, и я им верю. Еще они говорят, что твой друг спас тебе жизнь, и это тоже правда. Врачей здесь нет. Если бы с тобой что-нибудь случилось, их пришлось бы доставлять сюда из-за Гайямос – заметь, морем. Так что давайте выпьем, амигос. Тед Левеллен, вы меня ошеломили.
– Полагаю, самым ошеломленным тут оказался Миллз, – усмехнулся я.
И мы выпили. Шум вскоре улегся, и нас, с похлопыванием по спинам и смехом, накормили тут же приготовленной вкуснятиной, названия которой я не помню, коронным блюдом заведения – в честь всеми любимого Джо, в честь высокого гринго, которого чуть не проткнули, как жука, и в честь пожилого гринго, который, ни минуты не раздумывая, врезал жирной обезьяне. Вкуснятина состояла из морской черепахи и огромного количества специй, которые, перемешавшись, превратились в восхитительный огнедышащий соус. Все это обильно запивалось отменным темным пивом. В итоге мы добрались до «Лани» только около четырех и повалились спать, хотя вместо жаркого солнца сиесты в море бушевал штормовой ветер, заглушая уже привычное урчание генератора.
Этим же вечером я отозвал Левеллена и сказал:
– Тед, я обязан тебе услугой, равной жизни.
– Я просто предпочитаю иметь на борту целый экипаж, а не частями, Макги.
– Все равно я обязан тебе.
– Когда мне понадобится услуга, равная жизни, я дам тебе знать. Это справедливо?
– Вполне.
Глава 3
Разумеется, мы его нашли. Сначала пушки, а следом и золото. Десятого июля, в двенадцать часов утра, на глубине семидесяти пяти футов мы обнаружили каверну еще десяти футов глубиной. Едва мы принялись расчищать к ней доступ сильным напором воды, как из песка и щебня на нас уставилось дуло большой корабельной пушки. Тед сказал, что вид и возраст у нее самые подходящие.
Мы «сбризнули» находку теплым дешевым виски, и оно показалось нам небесным нектаром. Мы хохотали до упаду над каждым пустяком. Джо установил на пушке свою водонепроницаемую штуку – какой-то немыслимый пеленг, который хоть год подряд мог передавать одним нам понятный сигнал. Джо специально выбрал частоту настолько экзотическую, что вряд ли за нее мог зацепиться кто-нибудь посторонний. Мы проводили нашу пушечку взглядами, установили буй и вернулись обратно на «Лань».
На следующий день, уже в десять утра, «Лань» Дрейфовала прямо над каверной, а мы с Джо были внизу, по одному с каждого борта, и сражались с землечерпалкой. Битва была нелегкой, потому что слои или и песка за сотни лет почти полностью забили каверну. Остальные наверху возились с помпой, чем мы полагали убить двух зайцев: во-первых, не пропустить среди песка и грязи чего-нибудь интересного, а во-вторых, быть готовыми в любой момент разыграть перед внезапными визитерами сценарий «Геодезические работы». Около часа, устроив себе короткий отдых, мы уже гадали, уж не потеряли ли старые пираты эту разнесчастную пушку. Тед мрачно предположил, что они, пытаясь спасти судно, могли просто пошвырять за борт тяжести наименьшей ценности. Фрэнк, не отрывавший тревожного взгляда от помпы, пробормотал что-то о дневной жаре и перегреве, но непонятно было, относится это к нам, пиратам или помпе.
Около трех мы нашли части еще одной пушки, а затем черпалка подцепила целый клубок полуистлевших останков такелажа. Тед и Майер были на глубине, и когда Фрэнк отключил помпу, они поднялись взглянуть на находку. После всех этих бесконечных копаний в грязи, пустом песке и разных морских мусорных кучах чрезвычайно приятно было созерцать наконец нечто, сделанное человеческими руками.
Мы разложили эти обломки кораблекрушения на палубе. Зрелище получилось просто фантастическое. Господи, во что, оказывается, превращается металл, пролежав несколько столетий в соленой воде. Пока он еще был влажный, он казался блестящим и прочным, но стоило ему высохнуть, как обозначились все язвы и раны. А вскоре то, что еще недавно казалось оружием и частями оснастки, рассыпалось кучей бурой пыли от тихого колыхания «Лани».
Впрочем, нам было тут же ниспослано утешение. Сперва, мокрое и облепленное водорослями и ракушками, имело форму, отдаленно напоминающую старинный пистолет. Высушенное и очищенное, оно действительно оказалось пистолетом, притом изящнейшим. Железо рассыпалось у нас на руках, но остались все медные части, лишь немного позеленевшие, эбонитовая рукоять с модными накладками сложной чеканки – и два маленьких, но нетронутых ни временем, ни морем, ясно сверкающих на солнце кусочка золота в виде двух лавровых веточек. Тед сказал, что вероятнее всего, это были золотые накладки где-то между рукоятью и стволом, по одной с каждой стороны. Что и говорить, искусство проделывать дыры в теле ближнего своего было куда элегантнее в былые времена, чем теперь.
Второе утешение не заставило себя долго ждать. Оно появилось на следующее же утро: большая золотая монета. Джо пришел в такой восторг, что утратил дар английской речи. Я видел, как дрожали от возбуждения руки и Левеллена, когда он разглядывал ее, вертя то так, то эдак. «Пять испанских песет», – сказал он почти спокойно. – Превосходно. Если удача не отвернется от нас, мы разыщем там их целую груду. Один Бог знает, сколько такая монетка потянет на аукционе."
Груда не груда, а что-то там точно должно было быть. Просто обязано. Мы с Джо были на глубине, когда помпа внезапно остановилась. Уставшие и измотанные, мы поднялись на борт, и узнали, что помра внезапно завыла, как пылесос, подавившийся детскими кубиками, и ее пришлось отключить. С глубины поднялся Фрэнк, на ладонях у него были ужасные ожоги. "Вибрация, – сказал он потерянно. – Сорвана главная пломба, большие поломки. Все забито песком и грязью. К тому же там заклинило систему охлаждения, и все смерзлось за полсекунды до того, как я успел разбить выключатель.
– Много времени уйдет на ремонт? – нервничая, спросил Тед.
Фрэнк, помаргивая, смотрел на него по меньшей мере секунд пять, потом наконец пояснил:
– Ты оптимист. У нас теперь самый уродливый, и самый большой и самый надежный якорь во всей Мексике.
После небольшого обсуждения мы с Майером вернулись во Флориду, Джо – в Гвадалахару, а Тед с Фрэнком, на «Лани», отправились в Сан-Диего за новой помпой. Мы собирались начать все сначала с новым сезоном хорошей погоды.
Но так случилось, что именно этот год был выбран одной из очаровательных леди с весьма буйным темпераментом для посещения именно этой части побережья. Обычно они, поднявшись среди океана, умирают, не дойдя до берега. Но эта дама была сильна и изобретательна. С невероятной силой она обрушилась на побережье, закружилась, разметала все, что могла, изменив не только географические карты Мексиканского побережья, но и морское дно.
Думаю, Тед и я узнали об этом одновременно, но немедленно поговорить на эту тему на не удалось, потому что и он, и «Лань» появились в Бахья Мар только год спустя, оба изрядно потрепанные. Наверное, я задавал слишком много вопросов. Когда я в третий раз спросил, хорошенько ли они искали пеленг Джо, Левеллен в раздражении воздел руки к небу:
– Во имя святого, Макги! Ты теперь не сможешь даже найти того места, где стоял этот злополучный Клуб Пикадоров! Ни даже фундамента! Один из островов просто затонул. Совсем затонул, понимаешь? Вместе со скалами, деревушкой и церковью. Эта хитроумная штука Джо может быть сейчас где угодно: на полпути к Лос-Мохус, на глубине футов этак сотен двадцать пять, а может торчать на верхушке какого-нибудь дерева в окрестностях Чихуахуа! Часть дна превратилось в сушу, а часть ушла на три сотни футов в глубину!
– О'кей, о'кей, Тед. Я ведь только спросил.
– Есть же, в самом деле, и другие места.
– Да, но они уже другие.
Он криво усмехнулся. Вид у него был уставший и мрачный.
– Конечно, уже другие. В каких-то больше, в каких-то меньше. И все они только и ждут того, чтобы их кто-нибудь нашел.
Скорее, того, кто возьмется искать их, еще не испив горькой чаши бесплодных поисков. Того, кто не знает еще, что часто, даже найдя что-нибудь, он не должен радоваться удаче, пока не проверит это всеми возможными способами, пока не подымет всего остального. Но несмотря на это, я вдруг понял, что нахожу провал поиска сокровищ не менее увлекательным, чем удачу. Я помнил, как ясно лучилось на солнце золото, память об этом, наверное, сохранится у меня на всю жизнь. Но сам поиск был не менее великолепен, чем золото старинных монет. Это было так захватывающе увлекательно: найти место, уж почти держать клад в руках… Майер был согласен со мной. Тед Левеллен намекнул, что вскоре он предпримет новое путешествие, а мы с Майером немедленно намекнули, что с удовольствием составим ему компанию. Готовился Тед основательно, пропадая на «Лани» целыми днями. Однажды он поехал в центр города за какими-то нужными ему мелочами – кроме всего прочего он держал на борту маленькую «хонду». Синоптики обещали дождь только во второй половине дня. Дождей не было уже целую вечность, и после долгой засухи, первый же ливень превратил дорогу в жидкую кашу, так что Тед торопился. И вдруг какая-то глупая бесстрашная собачонка вылетела, подвывая, из-за угла и вцепилась ему в ногу. Тед резко свернул, машина вильнула, накренилась, и Тед с мотоциклом плавно въехали под гигантский фургон междугородних перевозок. Это был один из неповоротливых, огромных фургонов, у которых колеса в полтора человеческих роста, а в кабину надо забираться по специальной лесенке. Водитель даже и не успел понять, что произошло. Он видел, как мужчина на мотоцикле вдруг свернул прямо ему под колеса, но так и не понял, задел он мотоциклиста или нет. Он остановил машину, вылез, взглянул – и помчался вызывать карету скорой помощи.
Немногочисленные жители Бахья Мар всегда принимали живейшее участие в несчастьях своих соседей, благо их было немного. Обычное сочувствие – это не Бог весь что, но сочувствие целого городка – это весьма ощутимо. И наверное именно это помогло Гуле пройти через самое худшее. Ведь теперь она осталась совсем одна. У нее, конечно был мальчик в колледже, но он, узнав о смерти ее отца, отнесся к этому с неожиданной холодностью, даже с раздражением. Гуля вдруг узнала его с совершенно неизвестной ей до сих пор стороны. Очарование развеялось, как дым, и Гуля увидела просто позера и воображалу. Она сказала ему, что он может отправляться на все четыре стороны, и умчалась во Флориду. К тому времени все уже было устроено. Тело Левеллена кремировали, похоронное агентство Лодердейла связалось с аналогичной службой в Индиане, и вскоре прах профессора Теда Левеллена покоился рядом с прахом его жены.
За это время Майер досыта наелся проблемами денег, документов, завещания и прочей канцелярщины. Свои деньги Тед перевел из Индианы в Первый Банк Побережья, так что банк автоматически становился его душеприказчиком. После того, как представитель банка, мистер Лоутон Хипс, получил от Гули указания поставить в известность Майера, им стал Майер. А Майер немедленно отправился ко мне. Так что я довольно быстро уяснил ситуацию.
– Когда твои дела вынуждают тебя общаться с акулами как подводными, так и двуногими, поневоле будешь во всем соблюдать порядок, – заявил мне Майер. – Тед был аккуратным и пунктуальным человеком. Стоит только посмотреть на «Лань», чтобы убедиться в этом. Его счета за четыре года проверяли четырежды, и все было о'кей. У него было учтено все, даже сбор за оформление завещания. Целая пачка документов, не позволяющая никаким фондам оттянуть хотя бы кусочек, все на имя Гули. Выход на текущий счет не так уж и велик, что-то около четырех и семи десятых процента, но поскольку текущий счет составляет восемьсот семьдесят семь тысяч, то Гуля будет иметь чуть больше пятидесяти одной тысячи чистыми ежегодно. Я говорил с этим поверенным, Хиспом, насчет перевода денег в такие бумаги, которые не облагаются налогами, тогда бы Гуля имела значительно больше; но он сомневается, что это возможно (и тут он прав), поскольку Гуля еще несовершеннолетняя. Мы сошлись на том, что пусть все останется как есть, а когда Гуле будет двадцать один, она сможет распорядиться всем этим как ей угодно, при условии, что на аферы будет снимать не более десяти процентов общей суммы ежегодно. По достижении сорока ей по завещанию отходят все права – ей или ее детям, на равных условиях. Если она умрет, не дожив до этого возраста, ее дети делят наследство только после того, как младшему исполнится двадцать один, а до этого имеют те же права, что и она сейчас. Ловко, а?
Оставшись во Флориде, Гуля не стала продавать «Лань». И мы понимали ее. Это была наименее горькая память о лучших днях. Она так и жила на боту яхты, и не было в Бахья Мар человека, который не считал бы себя ее другом. В колледж она возвращаться не захотела. Всему на свете не научишься, а в том, что она не могла сделать сама, ей был готов помочь каждый. Но вскоре из всех готовых помочь явственно выделился один, и никто не был против: Ховард Бриндль. Его давненько не видали в округе, но раз появившись возле Гули, он взялся вести ее хозяйство с такой невозмутимостью, словно делал это всю жизнь. Он никогда не бездельничал. Он всегда появлялся вовремя и не гнушался никакой работы.
Когда его постоянство стало чем-то большим, чем просто дружеская услуга, весь городок единогласно решил, что так, наверное, будет лучше. Мы с Майером взяли на себя нелегкую роль родителей взрослой дочери и всячески изводили Говарда.
Майера это получалось великолепно: «Ты хочешь чего-нибудь добиться в жизни, Говард? Кем ты собираешься стать? Или ты решил, став счастливым молодоженом, остаться им на всю жизнь?»
Один из таких разговоров происходил на борту моей «Молнии». Говард посмотрел на нас задумчиво и озабоченно, и сказал:
– Мы часто говорили об этом – я имею ввиду, мы с Гулей. Так что все решено. Гуля знает, у меня почти нет этом, как ее… ну, деловой хватки. Хотя меня, конечно, не устраивает вариант, при котором мы просто проживаем те деньги, что оставил ей отец. Гуля вовсе не хотела этих денег, по крайней мере, не такой ценой. С другой стороны, если бы мой отец оставил такие деньги мне, то почему бы не жить спокойно, раз есть деньги? Опять же, как можете вы определить, стоящим делом я займусь, или нет? Гуля говорит, что ей все равно, потому что денег на счету больше, чем мы способны потратить на жизнь. Пока что мы хотим жить на «Лани», как и прежде, и для начала объехать вокруг земного шара – никуда не торопясь и ни от кого не завися, пусть на это уйдет даже три или четыре года. Но это не значит, что вы не желаем делать ничего другого, вовсе нет. Если нам подвернется что-нибудь действительно стоящее, мы тут же за него возьмемся. Нам открыто столько возможностей. Но если не подвернется ничего, мы тоже не будем этим уж очень огорчены. Мы давно уже все решили.
– Может, – не без ехидства начал я, – ты захочешь начать оттуда, где закончил Тед?
– Об этом я тоже думал. Он явно собирался в новое плаванье. Но мы с Гулей не сможем размотать весь клубок. Она сказала, что еще раньше обыскала всю бухту, и ничего не нашла. В банке он тоже не оставил ни записей, ни своих заметок. Мы вместе обыскали все судно. Мы искали три дня, целых три дня, дюйм за дюймом. Ничего. Совсем ничего. Да и к лучшему. Какого черта я буду искать себе в океане? Что мне такое нужно, чего у меня еще нет?
Итого, было сделано три обыска. Первый совершили еще мы с Майером, как только узнали о его смерти – в ту же ночь, еще до света. Не для себя, конечно. Для его дочери.
По большому счету Говард был прав. Они были молоды, и легко можно было заметить, что они счастливы быть просто вместе и не тревожиться ни о чем. Так что свадьба не замедлила. К тому же, они всерьез решили отправиться вокруг света, а это требовало больших работ на яхте, замены механизмов, прокладывания курса, изучение навигационных карт и лоций, улаживания дел в банке и так далее. Так что дел у них было по горло. И вскоре мы видели, как «Лань» отчаливает под крики толпы и чаек, уходя в открытое море…
И вот я снова был на ней – впервые с того ноябрьского утра, когда мы провожали счастливую пару, и было это больше года назад.
Я разглядывал яхту, как старую знакомую, которую рад видеть вновь. И меня почти передергивало от комьев какого-то вымазанного в дегте дерьма, налипшего на благородную тиковую палубу. Если яхта с честью пронесла тебя через все волны и глубины из одного надежного порта в другой, она заслуживает хоть сколько-нибудь внимательного отношения. Ее терпеливое безмолвное свидетельствование нагляднее всего показывало глубину трещины в юной семье. Днище, должно быть, уже сплошь заросло зеленой бородой водорослей, вдруг подумал я. Она, наверное, и десяти миль не проплывет без ремонта. Я невольно помрачнел, чувствуя себя как-то неуютно и даже виновато, несмотря на ясное солнышко и приятный ветерок.
Говард вернулся, и я встал и пошел за ним на корму. Вид у него был взъерошенный, рубашка на спине намокла от пота. Он сказал, что с еще одним парнем устанавливали мачту их общему приятелю, какому-то Джеру.
– Извини, что так долго.
– Ты вроде бы говорил, что не хочешь обсуждать ваши проблемы? – попытался напомнить я.
Он вздрогнул.
– Что? Нет, не совсем так. О, черт! Я имею в виду: почему бы, собственно и нет? Просто это все так ненормально… Трев!
– Да?
– Я не хочу… не могу даже говорить об этом.
– А ты попробуй.
– Я думаю… нимми-нимми-нимми-нот…
Он сел, уперся большими бронзовыми от загара локтями в большие бронзовые колени и, уставившись в палубу, принялся разминать себе кисти – почти машинально.
– Что? Прости, я не расслышал?
Он поднял на меня лицо с покривившимися губами и совершенно отчаянными глазами.
– Я думаю, что она тронулась! Потеряла голову! С дуба рухнула! Ох, черт бы все это побрал…
Неожиданно вскочив на ноги, он принялся нервно расхаживать взад-вперед, что-то бормоча себе под нос, затем так же внезапно застыл, развернувшись ко мне спиной, руками вцепившись а перила. Я услышал не стон, не то всхлип.
Наконец он успокоился, снова сел и рассказал мне, в чем, собственно дело. Путешествие их началось с Карибских островов, и еще там, застигнутые непогодой, они узнали, как это одновременно прекрасно и утомительно – плавать на такой яхте, как «Лань». Оба чувствовали себя великолепно, когда все было хорошо, и бесконечно переругивались о том, кто должен на этот раз выполнять неприятную и трудную работу, как только что-нибудь портилось – погода или настроение. Путешествие медового месяца, коварные рифы, ни кем прежде не виданные безмятежные пляжи, тихая музыка в жаркий полдень, вырвавшийся из рук мокрый, хлопающий по ветру парус; соль, въевшаяся в мозоли на руках; умопомрачительное занятие любовью на крохотном необитаемом острове, прямо на пляже, под немыслимым куполом неба. Сан-Доминго, Гуайяма, Фредрикистад, Басе-Терре, Розо, Форт-де-Франс, Кастри, Бриджтаун, Сент-Джорджи, Сан-Фернандо. Оттуда они направились к берегам Южной Америки: Ла-Асунсьон, Пуэрто-Ла-Круз, Каренеро, Ла-Гуэйра, вверх на Кюрасао, потом обратно к материку на Риокачо, Санта-Марту, Картахену, а затем через залив Портобелло к Каналу.
Города и острова мелькали, как стеклышки в калейдоскопе. Что-то запомнилось, что-то прошло мимо. Банк присылал деньги – кажется, дважды, но точно он не помнит. Может, и все три, но это вряд ли. Они неспешно плыли вдоль побережья из Южной Америки в Центральную, через… Но тут я оборвал в самом начале новый бесконечный перечень портов и поинтересовался, с чего начались неприятности.
– Как раз на полпути домой, – ответил он. – Последний раз перед тем мы останавливались в Мазатлане, чтобы в очередной раз привести в порядок себя и судно и закупиться провизией. А потом мы… пришли сюда. Мазатлан казался нам удобной точкой для отправления, он находится на той же широте, что и Гонолуну. Мы к тому времени уже оба были приличными навигаторами. По крайней мере, приноровились. Хотя, помнится, один шторм порядком потрепал мне нервы. Это было…
– Говард! Не уклоняйся от сути.
– Ладно, ладно. Первая странность – хотя в тот момент это совсем не казалось мне ни важным, ни странным – была в том, что, как ты знаешь, все на свете острова полны этими пестрыми толпами с дорожными сумками, гитарами и сомбреро, этими туристами-романтиками, жаждущими зафрахтовать какую-нибудь яхту. Ну, ты сам их неоднократно видел. Попробуй только подойти у Пуэрто-Рико, и увидишь на пирсах их стройные ряды, галдящие, что им хотелось бы прокататься на Багамы или на Виргинские острова, а то и на Гренады. Ты же сам говорил нам с Гулей, что какими бы важными они господами не были, уж лучше перевозить бензин в рассохшихся бочках или загрузиться семьей прокаженных.
Его опять понесло в какие-то дебри пространных описаний, к делу Гули никак не относящихся. Я терпеливо ждал. Наконец он добрался до главного. Но острове Санта-Круз они подверглась атаке двух очаровательных блондинок, которым непременно надо было попасть на Монсеррат, в Плимут, где старшая сестра одной из подружек выходила замуж за адвоката. С ними был еще какой-то юноша, их провожатый, но, по словам, срочные семейные обстоятельства вынудили его покинуть их и вернуться в Штаты. Джой Хэррис и Селия Фокс. Нельзя сказать, что они стали бы уж очень ощутимым балластом на «Лани». Оплатить проезд девчонкам, конечно было нечем, но они уверяли, что будут работать, в самом деле работать, что не откажутся от самой тяжелой и нудной работы на яхте. Славные это были девушки: тоненькие, загорелые, совсем юные. Определенный налет мудрости и скептицизма выдавал в них опытных путешественниц автостопом.
Гуля с Говардом посоветовались и решили, что девчонки в самом деле славные, и что на обратном пути надо бы прихватить их с собой. Гуля пару раз беззлобно проехалась по поводу первоклассных девочек и своей грядущей роли первой жены в маленьком Бриндль-гареме.
Но застали они только одну из подружек. Хэррис, ту, что помладше и посмазливее. Она сказала, что они с Селией поссорились и пообещали друг другу никогда больше друг с другом не путешествовать. Она полагала, что Селия вернулась в Штаты, но на самом деле, заявила она, ей нет больше дела ни до того, куда поедет Селия, ни до того, как ей это удастся.
– Я по-прежнему ничего не имел против, но у Гули вдруг появились сомнения. Она сказала, что две подружки – это одно, а одна девочка – это совсем другое. Ей, мол, не с кем будет быть, кроме нас, она будет слишком от нас зависеть. Четверо по две пары – это компания, а двое и одна – ненужное неудобство. Я совсем не понимал ход ее мыслей, мне казалось, что на яхте нам всем троим с лихвой найдется занятий, так что скучать и зависеть не придется. Я сказал, что вижу в ее доводах только глупое упрямство и каприз. Она ответила, что в конце концов яхта принадлежит ей. Это было совсем непохоже на нее – говорить такие слова, да еще таким тоном, но я пропустил это мимо ушей. Если ей так важно сознавать себя полновластной хозяйкой, то пусть будет так, мне, черт возьми, не жалко. Так что девочка осталась на берегу. Мы даже не дали ей знать, что не сможем взять ее с собой.
Я поднял брови.
– Пока не вижу во всем этом никаких необычностей. Гуля и в самом деле имела полное право настоять на своем.
– Я тогда тоже не увидел. Следующие три дня прошли на удивление тихо. Я отнес это на счет первой нашей ссоры. Не то чтобы настоящей, серьезной, но в общем-то первой нашей ссоры. Это меня встревожило. А потом она разбудила меня в полночь и заставила встать и пойти за ней. Она встала у руля в включила оба дизеля. В этом не было особой надобности, ветра в парусах было вполне достаточно. Я подошел, и она склонила голову мне на плечо, прижалась к моему боку. В темноте перед нами ярко светились сигнальные огни и мерцали лампочки приборной доски. Я сказал: «Посмотри, как хороши сегодня звезды», – а она ответила, что я дешевый, грязный и придурковатый ублюдок, так негромко и спокойно, и ушла. Я не мог понять, что с ней происходит. Я понятия не имел, что она взяла себе в голову. Я долго допытывался у нее, в чем дело, и в конце концов она мне выдала: «Кончай делать из меня дурочку, Ховард. Чего ты, собственно, еще от меня ожидал? Ты сговорился с этой крашенной желтой обезьяной, Джой, очень ловкой обезьяной, ничего и говорить! Я знаю, что ты таскаешь для нее еду, я знаю, что ты трахаешь ее, когда думаешь, что я сплю. Я отлично слышала и ваш шепот, и сладострастные вздохи!» Я не помню дословно ее тирады, но смысл был такой. Я спросил, неужели она в самом деле считает, что Джой в данную минуту находится у нас на борту? И она сказала, что я, черт побери, знаю об этом не хуже ее. Она выкрикнула это с такой убежденностью, что я, клянусь, похолодел. Мы были совершенно одни на яхте! И мы даже не собирались плыть на Монсеррат, куда хотела попасть эта девочка. Так что сам видишь, у меня были все основания для беспокойства.
– И что ты предпринял?
– Я был ошеломлен. Просто раздавлен. Как она могла даже подумать, что я способен на такое! Поэтому, взбешенный, я ответил ей, что она совершенно права, и что я намереваюсь и впредь возить в собой полный трюм классных девочек. Она разрыдалась и убежала в каюту. Мой запал тут же прошел, и я понял, какого дурака свалял, нахамив ей. Я простоял у руля весь остаток ночи до рассвета, пытаясь придумать какой-нибудь выход из этой дурацкой ситуации. Я вырубил двигатели, и когда парус провисал в утреннем штиле, яхта почти не двигалась. Я разбудил ее и предложил самой обыскать «Лань» от носа до кормы. Я вывалил перед ней все ключи из ящика – и рабочие, и запасные, даже ключ от зажигания. Я сказал, что после того как ничего не найдет, пусть позовет меня, и я поднимусь на борт. Я кинул весло в нашу шлюпку – вон ту – и отплыл от яхты на почтительное расстояние, стараясь не глядеть в ее сторону. Потом я догадался постараться заснуть, и мне это удалось. Разбудили меня совершенно немыслимые звуки: Гуля трубила в настоящий коровий рог. К тому времени было уже десять утра. Я поднялся на яхту. Гуля была очень спокойна и очень холодна. Да, она уверена, что еще вчера на яхте присутствовали трое человек. У Джой была целая ночь, чтобы удрать. Она, к сожалению, вынуждена созерцать мою физиономию, но не буду ли я так любезен не прикасаться к ней больше.
Все последующие дни мы были вежливы друг с другом, как японцы. Это не смешно, уверяю тебя. Трое суток мы плыли на Форт-де-Франс, и когда наутро она ступила наконец на берег, настроение у нее было самое настораживающее. Она пыталась улыбаться (больше это напоминало оскал), но зубы у нее стучали. Она висла у меня на локте и выглядела очень напуганной, но не желала говорить, почему. А я просто был рад тому, что она снова рядом со мной, и не особенно ее расспрашивал. Придет время, и она скажет сама. Или покажет, как я догадывался. В городе она отыскала лавочку, где можно было проявить фотопленку и отпечатать карточки. Двенадцать снимков. Как раз три последних кадра на этой пленке и приводили ее в такое возбуждение. Сначала я не понял, почему именно они. Это были три совершенно одинаковые снимка носа нашей яхты, снятого с палубы. Снимки как снимки, скучные, средней паршивости. А она кричала, что сделала три снимка той проклятой девчонки, Джой; два как она нежится на солнышке, и третий, с Джой, глядящей вниз на разбегающиеся от корпуса волны. Бог мой, она собиралась доказать мне, что эта девчонка все же была на яхте. Я сказал ей, что это, вероятно просто галлюцинация от солнечного удара. Я сказал ей, что надо срочно возвращаться в Штаты и показать ее врачам – просто на всякий случай. А она заявила, что с ней все абсолютно в порядке, и что с ней такое случилось в первый и, она надеется последний раз в жизни. Ну и… мы решили на этом поставить точку. Просто постараться забыть, как будто ничего и не было. Выкинуть из головы. И у нас все сразу стало снова великолепно.
Я взглянул на Говарда и подумал, что, кажется, догадываюсь, в чем заключалось странность номер два. Какая-нибудь неисправность, мелкая, но раздражающая. И в самом деле. Еще в Ла-Гуэйре он хотел зайти в док и попросить рабочих отладить генератор. Но из-за некоторых политических нюансов именно в ту неделю во всем порту не нашелся бы рабочий, который согласился бы подняться на борт американского судна. Так что Говард с Гулей только прошлись по магазинам, запаслись всем необходимым и двинулись на Виллемстад. А генератор тарахтел все громче. И никакая смазка не помогала.
– День мы прошли под парусом, а вечером я включил двигатель. Тут с Гулей случилось чуть ли не истерика. Она нервничала, кричала и постоянно просила меня прислушаться. И каждый раз я не слышал ничего, кроме барахлящего генератора. Она заставила меня несколько раз заглушить двигатель, а потом включить его обратно. И каждый раз, как только я выключал двигатель на всей яхте не было слышно ни звука, а как только я включал его, Гуле начинало казаться, что сквозь шум двигателя она слышит, как смеется и болтает Джой Хэррис. Трев, я думаю, что она действительно слышала это. Я уверен. Это была самая настоящая галлюцинация. Но для нее, черт побери, эти звуки были настолько реальны, что она чуть ли не заставила меня слышать их тоже. Весь путь до Виллемстада я шел под парусом везде, где было можно. Потому что, стоило включить двигатель, как Гуля уходила в крохотную каюту на носу и запиралась там, заткнув уши. Она стала нервной, бледной, сильно потеряла в весе. В первом же порту я отладил генератор, заменил некоторые детали вовсе. Шума больше не было, и Гуля не могла больше слышать ни голосов, ни смеха, но после этого прежней Гулей она не стала. Она вся как будто поблекла, стала тише говорить и почти перестала смеяться.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?