![](/books_files/covers/thumbs_240/britanskaya-voennaya-ekspediciya-v-sibir-vospominaniya-komandira-batalona-nesgibaemyh-otpravlennogo-v-podderzhku-kolchaka-19181919-221108.jpg)
Автор книги: Джон Уорд
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава 2
Успехи большевиков
Теперь попытка противника обойти нас с фланга, которую я предвидел с первого дня, когда принял командование, и которой планировал противостоять, осуществлялась полным ходом. Но до сих пор нашей основной позиции не было причинено никакого вреда.
Приехавший на фронт генерал Дитерихс сообщил, что Союзный совет решил передать командование этим фронтом майору Пишону из французского отряда. Тот должен был приехать на следующий день. Лично проинспектировав мою диспозицию, генерал выразил свое удовлетворение и предположил, что мне следует остаться командующим и что он проследит, чтобы назначение майора Пишона было пересмотрено ввиду обнаруженных им изменившихся обстоятельств. Но я понимал, что пересмотр решения Союзного совета мог задеть французское самолюбие и поставить и совет, и командующего в неловкое положение. Поэтому я попросил генерала Дитерихса не предпринимать никаких шагов к пересмотру решения Союзного совета и заявил, что буду рад служить под командованием майора Пишона или любого другого командующего, которого назначит совет. Я добавил, что британский престиж слишком высок и недосягаем для таких мелочей, тем более что цель нашего присутствия – это оказание помощи нашим чешским и русским друзьям. Однако он заметил, что невозможно, чтобы британский полковник служил под началом французского майора, и что мое командование британскими частями должно рассматриваться как совершенно независимое.
Майор Пишон прибыл 18 августа 1918 года, и я формально передал командование ему. Он попросил меня считать, что мы будем совместно нести ответственность за операции на этом фронте, и сказал, что время от времени мы будем проводить консультации в отношении любых операций, которые могут понадобиться. Я нашел, что он вежлив, рассудителен и очень обеспокоен тем, чтобы удовлетворить пожелания всех частей под его командованием. Иными словами, он был джентльменом, с которым было приятно познакомиться и работать совместно. Его батальонный командир, майор Молли, был так же хорошо воспитан, и я думаю, вместе мы составляли очень удачную комбинацию.
Выдающейся личностью на этом фронте был капитан Стефан, командовавший 8-м чешским батальоном. Бывший пражский пивовар, с началом войны он был вынужден вступить в австрийскую армию. Выполняя долг солдата этой одряхлевшей монархии, он попал в плен к русским и в качестве военнопленного был освобожден революцией. Стефан стал одним из тех, кто объединил своих товарищей-пленных и предложил их услуги Франции и ее союзникам, веря, что успех английского оружия приведет к освобождению его любимой Богемии. Я спросил его, почему он предложил свои услуги Франции, и его ответ, как и ответ его соплеменников, был таким: «Мы смотрим на великую Англию как на своего спасителя, но немецкая армия воюет во Франции, и целью любого чешского солдата есть и всегда будет встреча с врагом на поле брани. Потому что, если Англия говорит, что мы – нация, мы знаем, что станем ею».
Должен сказать, что я чувствовал себя польщенным той почти детской верой, с которой поляки, чехи и русские относились к имени и чести Англии. Мы, несомненно, были на этом фронте, да и вообще в Сибири единственной нацией, в отношении которой не было сказано ни единого слова подозрения. Я, естественно, ожидал, что престиж Франции, учитывая ее довоенный союз с Россией, будет очень высок. Но при ближайшем знакомстве со всеми слоями русского общества, полагаю, практически невозможно сказать, кто вызывал в русском сознании наибольшие подозрения, Франция, Америка или Япония. Правда, поведение французских солдат и галантность французских офицеров могли многое сделать для создания у русских более теплого отношения к Франции. В то же время присутствие солдат Страны восходящего солнца, а также манеры и поведение ее офицеров в отношении населения Сибири, если бы остались без изменения, определенно привели бы к превращению страха перед ними во всеобщую ненависть.
В вечер прибытия майора Пишона существенные перемещения вражеских сил на нашем правом фланге заставили его проехать по моим позициям, где он был официально представлен офицерам и солдатам, служившим под моим началом. Позже он сообщил мне, что не считает эти перемещения достаточно серьезными, чтобы вносить изменения в нашу диспозицию. Ближе к сумеркам прискакал капитан Стефан в сопровождении своего адъютанта и сообщил о значительных перемещениях сил противника в сторону Руновки, где оставалась единственная из наших позиций на другом берегу реки – естественной защиты и границы нашего левого фланга. Меня снова попросили выдвинуться вперед, чтобы оказать помощь, которая может понадобиться в случае, если наш правый фланг будет вынужден отступить на другую сторону реки. В темноте мы двинулись вперед по дороге, освещаемой вспышками большевицких выстрелов. Но их внимание было полностью поглощено нашим аванпостом в Руновке, поэтому мы были в безопасности, как если бы гуляли в Гайд-парке. Чехи при ведении оборонительных действий имели фатальное пристрастие к лесам, поэтому предложили мне занять позицию в лесу слева от дороги. Я отверг их план и выбрал позицию в 200 ярдах впереди леса, в месте пересечения дорог, где в земле была впадина, а высокая болотная трава почти полностью скрывала нас от вражеского наблюдательного пункта. Как только мы начали окапываться, нас снова атаковали миллионы комаров, от которых у нас не было никакой защиты, но все солдаты и офицеры работали с полной отдачей, и к рассвету мы почти завершили, пожалуй, лучшую фортификационную систему на этом фронте. Как же нам хотелось посмотреть, как враг пойдет вперед через реку и попытается развернуться в пределах досягаемости наших винтовок! Однако он мощным артиллерийским огнем отбросил оставшийся чешский отряд за реку и, таким образом, стал полным хозяином положения на другом берегу.
Тут нам представился второй шанс предотвратить попытку противника обойти все наши позиции с фланга. Внезапный бросок вдоль изгиба реки у северо-восточного края Комаровки и нападение на незащищенную железнодорожную линию, по которой передвигался враг, могло бы полностью расстроить его планы и привести к его решительному отступлению. Я даже предлагал это сделать, но должен признаться, что уже дважды шел вперед вразрез с приказами, и если не хотел рисковать, что попаду под трибунал или буду уволен, то не мог участвовать в этой атаке, хотя при необходимости мог бы прийти на помощь. Другим командирам ситуация показалась слишком неоднозначной, так что возможность была упущена.
Вскоре после этого я встретил старого бродягу с мешком и передал его своему офицеру связи. Мы не могли задержать его, поскольку у него уже были чешский и французский паспорта, но позже я пожалел, что не пробил его бумаги пулей, когда они лежали в его нагрудном кармане. Он шел вдоль дороги, и мои караульные не дали ему подойти к окопам, но он видел, как мои солдаты рассредоточивались по лесу, и с приходом дня вражеская артиллерия начала обильно поливать лес шрапнелью и снарядами. Во время завтрака один снаряд упал в 20 ярдах от меня и моих офицеров и, разорвавшись прямо под деревом, поднял его в воздух самым удивительным образом. Количество снарядов – некоторые были немецкого производства, – которое противник потратил на лес, указывало на большие запасы боеприпасов. Нам нечем было ответить на этот настойчивый обстрел, но в конце концов огонь прекратился, видимо просто от усталости. С наступлением темноты огонь начался снова, и слабый ответ трех небольших горных пушек, которые, как мы знали, были в распоряжении казачьего аванпоста в Руновке, указывал на то, что атака развивалась в том направлении.
Этот неравный поединок продолжался с перерывами до двух часов ночи, когда по полевому телефону мне сообщили, что Руновку пришлось оставить, что чешский отряд отступает через наш фронт и что казаки Калмыкова отступают вниз по реке, чтобы занять позицию в Антоновке – крайне правой точке нашего тыла. Это означало, что все наши оборонительные позиции полностью свернуты, и после очередного перехода противник окажется рядом с железнодорожной линией, по которой осуществлялись наши коммуникации.
Однако это была не единственная наша проблема. До позавчерашнего дня мы имели возможность время от времени отвечать выстрелами на ту пальбу, что была направлена на нас, но потом большевицкие артиллеристы поразили две пушки, чьей обязанностью было не допустить наступления противника вдоль железной дороги, и, чтобы закрыть эту брешь, у нас забрали единственные два полевых орудия, оставив пехоту совсем без защиты артиллерии. Я отправил каблограмму во Владивосток контр-адмиралу Пейну, командовавшему военным кораблем «Саффолк», сообщив ему о нашем критическом положении, и попросил прислать все возможное артиллерийское подкрепление. Контр-адмирал действовал быстро, как принято на флоте. В невероятно короткий срок он снарядил бронепоезд с двумя 12-футовыми корабельными пушками и двумя пулеметами и отправил его с курьерской скоростью на помощь мне. За ним следовал другой такой же поезд. Обоими командовал капитан Бат. Трудно описать чувство облегчения, с которым наши усталые и ослабевшие солдаты встретили такую своевременную помощь нашего флота. Это позволило нам поставить на позицию два чешских орудия, чтобы подавить огонь противника, и дало ощущение защищенности с тыла на случай, если мы будем вынуждены отступить. Это воодушевило людей, хотя они и без того не выказывали ни малейшего признака подавленности, несмотря на многочисленные неудобства. Британский солдат определенно способен проявлять непоколебимую твердость в самых неблагоприятных ситуациях.
Не заставив себя долго ждать, большевицкие главари раскрыли карты. В течение следующего дня они хранили молчание, но ночью начали обстреливать нас со своей новой позиции в Руновке, выбрав в качестве места для двух своих батарей холм, где стояла православная церковь, и используя ее колокольню в качестве наблюдательного пункта.
Около 9:30 утра из Шмаковки медленно двинулся вперед бронепоезд противника, за которым следовали четыре других, из которых велся боковой огонь по моей позиции. Все их снаряды шлепались в болото, недолетая ярдов 400, что доставляло солдатам массу удовольствия и вызывало много ехидных комментариев на кокни. Затем появился поезд с солдатами, вселяя большие надежды, что настоящая атака состоится на нашем участке фронта, но наши 12-футовые орудия с бронепоезда начали активную работу, и после попадания в передовой локомотив противника из него во все стороны повалил пар, вызвавший страшный переполох среди паровозной бригады. Флотские канониры, похоже, были не склонны упускать цель, так что наступление захлебнулось, и поезда двинулись назад в укрытие.
Два старых чешских полевых орудия, восстановленные во Владивостоке умельцами с «Саффолка», выкатились на позицию позади углубления в земле и справа сзади нас и начали поединок с двумя вражескими батареями в Руновке. Дуэль получилась исключительно увлекательной. Вражеская артиллерия в попытке нащупать наш лес и укрепления обильно засыпала шрапнелью полосу деревьев, занятую французами, но врагу не удавалось ни засечь наши орудия, ни приблизиться к ним, ни даже случайно попасть в человека или в лошадь. Ночью какой-то мужик выдал расположение орудий, и рано утром одно из них вывели из строя. Оставшееся орудие сменило позицию, и дуэль стала еще более интересной. Благодаря искусному маневру орудие удалось переместить гораздо ближе, так что диапазон обстрела оказался таким, как надо. Снаряды падали так близко к цели, что воодушевление пехоты переросло в лихорадочный жар, и наконец очередной снаряд попал точно в наблюдательную башню врага, от чего она загорелась и выгорела дотла. Поместив четыре снаряда под рукой и действуя как троянцы, чешские артиллеристы дали четыре залпа так быстро, что у врага создалось впечатление, будто теперь против него работают четыре орудия. После двух часов непрерывного обстрела их батареи оказались так измотаны в неравной схватке, что отступили с двумя орудиями, выведенными из строя. Это была просто великолепная демонстрация по-настоящему эффективной стрельбы. Нет сомнений, что враг намеревался предпринять попытку перейти реку у Руновки, и артиллерия была установлена так, чтобы прикрывать эту переправу. Благодаря выбранной стратегии молодой чешский лейтенант-артиллерист, имевший всего одно полевое орудие, сорвал планы вражеского командования. Никогда еще хитрость не срабатывала так успешно.
Прощупав наш правый фланг и выяснив, что он слишком силен, противник продолжил движение в сторону правой оконечности нашего тыла. Сделать это безопасно он мог, только правильно предвидя нашу стратегию. Прибегнув к уловке, он увидел, что, несмотря на самую соблазнительную приманку, мы не пытаемся идти вперед, чтобы захватить ее, и, несомненно, пришел к заключению, что мы сменили позиции по причине малой численности или нехватки снарядов. На последнем этапе наступления его части растянулись на 23 мили вдоль нашего фланга, с установкой трех укрепленных пунктов из ста человек для защиты поездов с боеприпасами. Если командующий этими силами был еще жив, то он имел, видимо, слабое представление о возможностях своего противника. Мы были в любой момент готовы сразиться с ним в смертельной схватке с того самого дня, когда он оккупировал Успенку, и до тех пор, когда он перешел реку перед Антоновкой. И его, и его колонну спасли только приказы из Владивостока.
Два дня на линии расположения противника не наблюдалось никакого движения, и начинало казаться, что он не хочет или не может воспользоваться преимуществами своей чрезвычайно выгодной позиции.
Я вел неравный бой с миллионами москитов, пытаясь заснуть в шалаше из веток и болотной травы, сооруженном для установки полевого телефона. Чешский солдат, исполнявший роль оператора, помогал мне, как мог, но, в конце концов, я в отчаянии встал и пошел гулять, пока чудесные переливы цветов неба на востоке не возвестили о наступлении очередного прекрасного летнего сибирского дня. Голубовато-лиловая пелена уступила место невероятно красивой оранжево-желтой, какой я никогда прежде не видел. Караульный пихал спящего английского солдата, у которого на самой верхней точке живота сидела огромная черная лягушка, а рядом лежало влажное одеяло и горн. Спящий проснулся и, смочив губы водой из бака, протрубил сигнал побудки. В одно мгновение весь бивак ожил, но звуки горна замерли, когда телефон стал издавать серию коротких, отрывистых звонков. Чех-оператор отвечал каким-то резким возгласом, похожим на «Дар! Дар! Дар!», и с каждым звуком, доносящимся из телефона, становился все серьезней. Потом он спокойно повесил трубку на дерево, которое поддерживало наш «дом», и начал пересказывать моему переводчику, лейтенанту Болсаару, сообщение, которое только что получил. Оно сводилось к тому, что майор Пишон хочет немедленно видеть меня у себя в штабе в связи с серьезным положением, сложившимся в Антоновке. Я сел на свою лошадь Неро, которая была прекрасным подарком, сделанным мне капитаном Померанцевым при передаче командования, и вскоре прибыл в Краевский, где услышал всю историю сюрприза в Антоновке.
От майора Пишона я узнал, что атаман Калмыков со своими казаками занял господствующую высоту в деревне Антоновка, держа связь с французами на своем левом фланге и отрядом 5-го чешского батальона, охранявшим дорогу на Свиягино, на правом. И хотя он, как полагается, выставил ночью караулы, между ними сумело просочиться большое число вражеских солдат. Когда прозвучал сигнал тревоги, Калмыков вскочил на коня и обнаружил, что около тридцати его казаков уже ранены или убиты, а его пулеметы в руках противника. Большая часть его войск оказалась в тупике и была вынуждена броситься на высокую изгородь, чтобы весом своих лошадей пробить себе путь наружу. Калмыков с несколькими казаками попытался мощной атакой вернуть пулеметы, но хотя он превзошел сам себя, он только потерял еще людей, среди которых был славный малый, его заместитель и всеобщий любимец по фамилии Берков. Солдат-венгр, увидев рядом с Калмыковым атаманское знамя, выстрелил ему в голову почти в упор, но он забыл про высокую траекторию старой русской винтовки, и пуля, едва скользнув по верху головы казачьего командира, отправила на землю его папаху. Знаменосец не мог оставить шапку своего командира валявшейся на земле и спрыгнул с лошади, чтобы ее спасти. Подняв шапку, он обнаружил, что ему угрожает штык того самого мадьяра, однако мощный удар сабли в ножнах повалил мадьяра на землю. Не имея времени прикончить мадьяра, казак едва успел убежать.
Чешский отряд медленно отступал в сторону Сви-ягино, а казаки, продолжая биться с врагом, отходили к железной дороге, пролегавшей позади нас. Ситуация была очень опасная, и если мы не хотели оказаться в ловушке, то должны были действовать немедленно.
Мы единодушно решили, что единственная альтернатива полному окружению – это отступление, и тут же отдали приказы, необходимые, чтобы отступление было методичным и упорядоченным. Первыми за мои позиции должны были отступить чехи и в Кра-евском погрузиться в поезд. За ними следовали англичане и французы, которым полагалось замыкать отступление под прикрытием английского бронепоезда, с пулеметной командой Миддлсекского полка под командованием лейтенанта Кинга. Итак, к нашему великому сожалению, нам пришлось оставить наши превосходные позиции.
Глава 3
Японская интервенция
Следует помнить, что заседание Совета в Париже признало отвлекающий маневр в России самым надежным способом снять напряжение с французского фронта, и англичане, видимо, решили быть в нем первыми. Несмотря на то что Япония, без сомнения, находилась в самой выгодной позиции, чтобы быстро отправить помощь, она, как известно, имела с Германией договоренности определенного характера, которые удерживали ее от того, чтобы стать лидером этой экспедиции, бывшей в то время скорее антитевтонской, нежели пророссийской. Ее пресса в течение всей войны оставалась яростно прогерманской, и, как бы ни хотелось японскому кабинету оставаться верным договору с Англией, ему приходилось демонстрировать видимое послушание общественному мнению Японии. Если бы в Сибирь отправилась только английская экспедиция, японцев не удалось бы заставить принять в этом участие. Но американские каблограммы начали сообщать о поспешной организации мощной экспедиции США в Сибирь, что давало японскому правительству оправдание – даже в глазах ее прогерманских пропагандистов – для подготовки достаточно больших сил, как для того, чтобы затмить американцев, так и для того, чтобы позволить себе вести кое-какие дела самостоятельно. Несколькими месяцами ранее подозрения у японцев возбудила отправка в Сибирь якобы гражданских железнодорожных инженеров, чтобы помочь русским реорганизовать ее железные дороги. Та огромная польза, которую это могло принести населению, признавалась всеми сторонами. Но сам по себе успех этого американского предприятия породил в умах японцев сомнение в том, насколько разумно допускать такое свободное американское проникновение.
Как следствие, Япония ускорила свои приготовления, и через несколько дней после того, как я принял командование уссурийским фронтом, ее 12-я дивизия под командованием генерала Ои сошла на берег во Владивостоке. Он сразу же разместил свою штаб-квартиру в Никольске, а его начальник штаба, генерал Канака, занял позицию позади наших оборонительных линий в Свиягино, использовав нас в качестве прикрытия для уже начавшегося развертывания своих частей.
Майор Пишон сообщил мне, что звонил японскому генералу в Никольск и, описав вновь сложившуюся ситуацию на нашем фронте, просил его выдвинуть из Свиягино достаточное количество войск, чтобы защитить нас справа. Я пошел в свой вагон, чтобы позавтракать. Чуть позже майор Пишон сообщил, что японский командующий просит нас повременить с отступлением, поскольку он выдвигает из Свиягино артиллерийскую батарею и батальон пехоты, которая восстановит позицию у Антоновки на нашем правом фланге, так что в дальнейшем мы можем не бояться никакой опасности. Вслед за этим сообщением я приказал своим людям снова занять старые позиции, и к 9:30 мы выполнили указания японского командующего.
Вернувшись на старые позиции, мы провели разведку в направлении японского наступления, с которым нам при необходимости пришлось бы взаимодействовать, но, к нашему глубокому удивлению, были проинформированы, что японцы еще не выдвигались и не намерены этого делать и что мы должны предпринять все необходимые шаги для обеспечения собственной безопасности. Но если мы решим отступить, нам надо будет отойти за их линию, и мы не сможем принимать участие в дальнейших операциях.
Первоначальное обещание помощи и его отмена поставили нас в исключительно опасное положение. Мы один раз уже оставили свои позиции, и только недостаточная бдительность противника позволила нам снова занять их без боя. Наши передвижения наверняка были видны, и, хотя он не понимал их до тех пор, пока не стало слишком поздно для того, чтобы воспользоваться своим преимуществом, маловероятно, что он позволил бы нам так же легко уйти. Собственно говоря, все выглядело так, словно нами пожертвовали ради того, чтобы совершить какой-то маневр, цели которого мы не могли понять.
Мы с майором Пишоном провели срочную консультацию, и какое-то время он думал, что нам лучше всего оставаться на своих позициях и надеяться, что кто-нибудь попытается облегчить наше положение. Если бы британские и американские войска были сосредоточенны в нашем тылу, мы бы без колебаний остались, потому что были бы уверены в том, что помощь придет незамедлительно.
Мы знали, что батальон чешской пехоты выдвинулся из Свиягино в сторону Антоновки, угрожая вражеским фланговым колоннам, и что этот батальон создавал опасность для врага, приближаясь вплотную к нашему тылу. Поэтому мы решили отвести некоторые подразделения в Свиягино, а оставшуюся часть расположить на позиции у Духовского и выстроить новую линию обороны от железной дороги через деревню, чтобы таким образом соединиться с чешскими войсками, которые шли нам на помощь и стали бы самым правым краем нашей оборонительной линии.
Это передвижение позволяло 12-й японской дивизии в Свиягино продолжить развертывание под нашим прикрытием, но, если бы противник продолжил свою тактику обхода нас с флангов, японцам пришлось бы вступить в бой, хотели они этого или нет.
Отступление было проведено в идеальном порядке при очень небольшом расходовании боеприпасов и потере всего двенадцати человек, которые попали в плен. Последними в поезд сели французы. Все перемещения прикрывали бронепоезда под командованием капитана Бата. Прежде чем отойти, моряки взорвали мост напротив нашего фронта и очень профессионально повредили железнодорожные пути. Если бы у нас была поддержка, необходимость в отступлении вообще бы отпала. Она стала результатом недоверия, возникшего после первого разочарования в наших союзниках.
Новая линия обороны проходила следующим образом: слева от железной дороги стоял один отряд чешской пехоты; железнодорожные пути занимали два британских бронепоезда; батарея Миддлсекского полка из четырех пулеметов стояла справа; лесистый склон в сторону Духовского держали французы, а батальон японской пехоты растянулся дальше за деревней. Правую сторону деревни держал сильно поредевший батальон 5-го чешского полка и казаки Калмыкова. Всеми войсками командовал лично майор Пишон.
Противник быстро восстановил мосты и железнодорожные пути, и через сорок восемь часов мы увидели, как его бронепоезда осторожно въезжают в Краевский – мою бывшую штаб-квартиру. Одновременно с этим его патрули вышли из Антоновки и вступили справа в соприкосновение с разведчиками Калмыкова. В течение трех дней после нашего отступления его передовые отряды прощупывали наши оборонительные линии из конца в конец.
Наутро 22 августа 12-я японская дивизия начала движение из Свиягино на Духовское и тотчас же развернулась позади новой оборонительной линии. Согласно постоянно используемой японцами тактике, они сначала продвинули свой правый фланг далеко за вражеские позиции и ранним вечером начали широкое дугообразное движение, чтобы обогнуть его левый фланг. Их правый фланг поддерживали две тяжелые батареи. Другие части, игравшие роль резерва, выступили из центра в районе церкви в Духовском и до захода солнца уже были на позиции. Крупные соединения японских войск немедленно встали лагерем рядом со своим штабом, позади центра деревни, готовые развернуться в любом направлении.
Вечером 22 августа был получен приказ выдвинуть наблюдательный пункт на бронепоезде вперед в указанное место, находившееся в 600 ярдах впереди нашей позиции и достаточно близко, чтобы до них легко мог дойти рейд с позиции противника. Одновременно с этим лейтенанту Кингу, командовавшему моими пулеметами, было приказано выдвинуть два «максима» вперед при поддержке поредевшей чешской пехоты, которая должна была прикрывать аванпост. Постоянные стычки между патрулями британцев и террористов нарушали ночную тишину до 8:30 утра, когда обнаружилось, что японские патрули на правом фланге тихо отступили, никому не сообщив о своих намерениях, и что враг занял позицию для атаки и уже прошел вперед по хребту, углубившись на сотню ярдов от аванпоста. Передвижения врага были видны только с главного наблюдательного пункта, откуда уже отдали приказ отвести отряд на позицию вблизи оборонительных линий. Но прежде чем приказ успел дойти по назначению, противник атаковал. Лейтенант Кинг продолжал поочередно отводить орудия и сам стрелял из самого дальнего, но его усилия свели на нет негодные снаряды. Он мужественно пытался перезарядить орудие, но враг уже подошел к нему, и Кингу ничего не оставалось, как отступить, бросив пулемет. Небольшой отряд моряков на передовом наблюдательном пункте оказался практически окружен, однако удачные действия командира, младшего офицера Моффата, позволили им вырваться от врага, преследовавшего их по пятам. Отряду удалось спастись благодаря моряку по имени Митчел, который, увидев, что младший офицер Моффат в тяжелом положении, повернулся лицом к преследователям. Их огонь был беспорядочным, а его – спокойным и точным, и после трехчетырех очередей венгры уже не поднимали головы над болотной травой, что позволило отряду ускользнуть. Однако в результате этой стычки бронепоезда противника смогли подойти на опасно близкое расстояние к нашим оборонительным сооружениям, которые он, проявив немного больше инициативы и решимости, мог с легкостью накрыть продольным огнем. Но хотя вражеский поезд был снаряжен 6-дюймовыми орудиями, наши 12-футовые корабельные пушки слишком умело направлялись, чтобы позволить ему какие-либо вольности. Такой была ситуация на утро, когда 12-я японская дивизия начала развертывание позади новой линии союзников в Ду-ховском.
Около трех часов дня 23 августа я попросил своего переводчика полковника Романа (Рихарда) Владимировича Франка из русской армии сопровождать меня на линию фронта, поскольку до меня дошли слухи о большой концентрации сил противника, который, воодушевившись небольшим первоначальным успехом, похоже, решился оспорить наше присутствие в деревне Духовское. Я прибыл вовремя, чтобы наблюдать поединок между одним из наших бронепоездов и его весьма энергичным собратом с другой стороны. Боль-шевицкие снаряды упорно падали справа от нашего поезда на дорогу, где стояли на лошадях мы с полковником Франком, поэтому мы решили спешиться и отправить животных назад, а сами поднялись в поезд и наблюдали за этой дуэлью. Одна из наших 12-фунтовых пушек зашаталась, что заставило нас слегка отступить назад, но не слишком далеко. Поезд террористов, по всей видимости, намеревался следовать за нами и вскоре начал бы работать по нашей пехоте, сидевшей в плохоньких окопах вблизи железной дороги. Капитан Бат заметил опасность и двинул поезд вперед, открыв быструю стрельбу по своему противнику, и рвущиеся повсюду снаряды так ошеломили врага, что он вскоре поджал хвост и удалился на безопасное расстояние. Я через майора Пишона обратился к японскому командующему, генералу Ои, с тем, что, пока темно, нашим поездам нужно дать возможность вернуться в Свиягино, чтобы откатить поврежденную пушку на задний поезд. Около семи вечера, во время подготовки к выполнению этой задачи, вблизи центра нашей линии раздались несколько резких ружейных выстрелов. Звуки быстро стали громче, и теперь к ним примешивались басистые пулеметные очереди. Раскатистый звук боя распространился от центра на всю правую сторону фронта. До сих пор это был лишь поединок стрелкового оружия, но с этого момента в него вмешалась большевицкая артиллерия, за которой последовали японские и чешские батареи. Чудесная сибирская ночь превратилась в огромный грохочущий, пронзаемый вспышками ад, ужасный, но невероятно впечатляющий. Молчаливые поросшие лесом холмы справа и слева содрогались в такт музыке боя, а снаряды и шрапнель, как перепуганные вампиры, визжали над лежащей внизу долиной, где белые и желтые люди доказывали, что храбрость не зависит от цвета кожи. Этот грохот продолжался около двух часов, в потом замер почти так же быстро, как начался.
Наши поезда, которые остановились, чтобы при необходимости принять участие в деле, медленно откатывались в сторону Свиягино, и я вернулся на ночь в свой вагон. После обычной схватки с москитами я уснул, но похоже, что проспал всего несколько минут, когда стук в дверь возвестил о визитере, которым оказался штабс-капитан из японской штаб-квартиры со срочным сообщением от командующего резервом в Свиягино, в котором с большими церемониями мне было приказано следующее:
«Полковнику Уорду,
от командующего резервом боевой приказ
генерал-лейтенанта С. Ои, командующего 12-й дивизией, Свиягино.
23 августа 1918 г.
1. Все атаки противника за сегодняшний день отражены. Мы захватили два пулемета и пятерых пленных.
2. Завтра, 24 августа, войска союзников будут атаковать противника, обрушивая на него всю свою разрушительную мощь.
3. Японские войска начнут атаку с имеющейся позиции 24-го в 3 часа утра.
4. Резервные силы в составе британских и французских частей, сил Калмыкова и нескольких японских отрядов переходят под японское командование. Полковник Инагаки прибудет в северо-западную часть Духовского завтра в 2 часа утра.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?