Читать книгу "Великолепная Софи"

Это был высокий, крепкого сложения молодой человек. При взгляде на него казалось, что он с большим бы удовольствием мерил шагами или объезжал верхом земельные владения отца, чем обменивался любезностями в гостиной с посетителями его матери. Чарльз почти всегда носил костюм для верховой езды (предпочитая его модным панталонам) и высокие сапоги; повязывал галстук самым непритязательным образом; позволял лишь слегка крахмалить весьма скромные кружева на своих рубашках; полностью презирал всякое щегольство в виде печаток, брелоков или моноклей; и оскорблял в лучших чувствах своего портного, требуя от того кроить ему одежду так, чтобы ее можно было надевать без помощи камердинера.

Поговаривали, как однажды он выразил надежду, что небеса помогут ему и никто никогда не сочтет его за денди. На это его друг, мистер Киприан Уичболд, любезно указал ему, что небесное вмешательство в этом вопросе, скорее всего, и не потребуется.

– Денди, – заметил ему мистер Уичболд с некоторой суровостью в голосе, – отличаются от всей остальной публики столько же отточенным умением держаться в обществе, сколь и изысканностью одежды, и в целом представляют собой весьма дружелюбную и приятную в общении категорию мужчин, чьи изысканно вежливые манеры, обаяние, такт и любезность делают их желанными посетителями любой гостиной или салона. И поскольку представление мистера Ривенхолла о том, что означает составлять приятную компанию, сводилось к проявлению ледяной любезности ко всем, за исключением тех, к кому он испытывал особую симпатию, а его манеры (далекие от обаятельности) включали привычку смущать пристальным взглядом всякого, против чьих притязаний он резко выступал, и произносить мрачные реплики, резко обрывающие светскую беседу, ему гораздо больше грозила опасность (по мнению мистера Уичболда) быть перепутанным с отвратительными йеху, рожденными воображением Джонатана Свифта.

Услышав, как хлопнула за ним дверь, мать подняла голову, слегка, но весьма заметно, вздрогнула и приветствовала его с подобострастными нотками в голосе, произведшими на ее брата неприятное впечатление:

– Ой! Чарльз! Ты только представь! Твой дядя Гораций!

– Дэссет меня уже предупредил, – заметил мистер Ривенхолл. – Здравствуйте, сэр.

Они обменялись рукопожатиями, Чарльз пододвинул кресло и сел, учтиво предоставляя сэру Горацию право вести беседу. Немного погодя леди Омберсли, сначала нервно перебиравшая края шали, а потом так же нервно комкавшая носовой платок, вмешалась в их разговор, неожиданно поинтересовавшись у сына:

– Чарльз, ты помнишь Софи? Твою маленькую кузину?

Мистер Ривенхолл совсем не напоминал человека, часто вспоминавшего свою маленькую кузину, но холодно ответил:

– Конечно. Надеюсь, она хорошо себя чувствует, сэр?

– За всю свою жизнь ни дня не болела, за исключением кори, – сказал сэр Гораций. – Да ты и сам ее скоро увидишь; твоя мама берет ее к себе на то время, пока я буду в Бразилии.

Можно было не сомневаться, что этому способу обрушивать на сына новости сама леди Омберсли вряд ли отдавала предпочтение, поскольку она сразу же поспешила вмешаться:

– Конечно, еще ничего окончательно не решено, хотя нет сомнений, я с превеликим удовольствием пригласила бы дочь своего дорогого брата пожить у нас. Кроме того, Чарльз, я подумала, что это понравится Сесилии, ведь они с Софи почти одних лет, как ты знаешь.

– Бразилия? – переспросил мистер Ривенхолл. – Осмелюсь заметить, это должно быть очень интересно. И надолго вы туда, сэр?

– О нет, – рассеянно ответил сэр Гораций. – Вероятно, нет. Все будет зависеть от обстоятельств. Я уже говорил твоей матери. Я буду премного ей обязан, если она сумеет подыскать подходящую партию для моей Софи. Ей уже пора бы замуж, а твоя мама, судя по всему, мастер по этой части. Насколько я понял, мне следует поздравить тебя, мой мальчик?

– Спасибо, да, – сказал мистер Ривенхолл, слегка поклонившись дяде.

– Если ты не возражаешь, Чарльз, признаюсь, я была бы счастлива принять у нас Софи, – смиренно подала голос леди Омберсли.

Сын одарил ее не слишком довольным взглядом.

– Прошу вас, сударыня, поступайте, как вы того желаете. Ко мне-то приезд кузины какое имеет отношение?

– Само собой разумеется, я объяснила твоему дяде, какой замкнутый образ жизни мы ведем сейчас.

– Ей на это наплевать, – спокойно заметил сэр Гораций. – Она – хорошая малышка. Нигде не теряется и всегда находит чем себя занять. Ей одинаково хорошо как в испанской деревушке, так и в Вене или Брюсселе.

При этих его словах леди Омберсли порывисто выпрямилась.

– Не говори только, что ты и в прошлом году потащил ребенка в Брюссель!

– Конечно же, она была в Брюсселе! А где, дьявол разбери, ей следовало быть? – вспылил сэр Гораций. – Лучше бы мне оставить ее в Вене, так, что ли? Кроме того, она там отлично провела время. В свое удовольствие. Мы встретили в Брюсселе очень многих старых друзей.

– Но опасность!

– Тьфу, вот уж ерунда! Самая малость. Там ведь всем заправлял Веллингтон.

– И когда, сэр, мы можем иметь удовольствие ожидать мою кузину? – прервал их спор мистер Ривенхолл. – Нам остается только надеяться, что она не найдет Лондон слишком пресным и скучным после столь до предела насыщенной жизни на континенте.

– Только не она! – заверил племянника сэр Гораций. – Софи не требуется занимать, она обязательно подыщет себе какое-нибудь дело. И другой я ее не знаю. Предоставьте ее самой себе. Лично я всегда так поступаю, и у меня с дочерью никогда не бывает хлопот. Всегда все в полном порядке. Но я толком не знаю, когда она приедет к вам. Она хочет побыть со мной до последнего дня, но обязательно отправится в Лондон сразу после моего отплытия.

– Отправится в Лондон сразу… Гораций, тебе непременно надо самому привезти ее ко мне! – Его сестра задохнулась от возмущения. – Девочка в ее возрасте… одна, в дороге! Никогда ничего подобного не слышала!

– Вовсе не одна. С ней будет горничная (настоящий дракон в юбке, она пропутешествовала с нами по всей Европе!), да еще Джон Поттон. – Сэр Гораций заметил, как у племянника поползли вверх брови, и почувствовал необходимость внести уточнение: – Грум, курьер, доверенное лицо! Заботится о Софи с самых младенческих лет. – Он вытащил часы и уточнил время. – Что ж, теперь, когда мы обо всем договорились, мне пора откланяться, Лиззи. Я полагаюсь на тебя, позаботься о Софи, и поглядывай по сторонам в поисках партии. Это важно, потому что… Впрочем, сейчас у меня совсем нет времени объяснять причину. Думаю, она сама расскажет тебе обо всем.

– Но, Гораций, мы еще ни о чем не договорились! – запротестовала сестра. – И Омберсли будет разочарован, если не увидит тебя. Я надеялась, ты пообедаешь с нами.

– Нет, я не могу. Я обедаю в Карлтоне. Ты можешь передать Омберсли привет от меня, надеюсь, я увижу его как-нибудь на днях.

Затем он небрежно поцеловал сестру, еще раз ласково похлопал ее по плечу и отправился к выходу, сопровождаемый племянником.

– Как будто бы у меня не может быть больше никаких вопросов! – негодовала леди Омберсли, когда Чарльз возвратился в комнату. – Я даже так и не поняла, когда девочка должна приехать!

– Какое это имеет значение, – безразлично отметил Чарльз, что еще больше рассердило ее. – Полагаю, вам стоит отдать распоряжение приготовить для нее комнату, и она может появляться, когда ей заблагорассудится. Будем надеяться, Сесилия найдет приятным общество кузины, так как, насколько я понимаю, по большей части именно ей придется проводить с ней время.

– Бедная малютка, – вздохнула леди Омберсли. – Скажу тебе честно, я от всей души хотела бы заменить ей мать, Чарльз. Какую странную, одинокую жизнь она должна вести.

– Странную – непременно; одинокую – едва ли, если уж она заменяла хозяйку дядюшке. К тому же, видимо, в доме с ней все же жила какая-нибудь пожилая дама – гувернантка, или кто там еще.

– Действительно, так и следовало бы, но твой дядя точно упомянул, что ее гувернантка умерла еще в Вене! Не хотелось бы говорить подобные вещи о своем единственном брате, но, право слово, похоже, все-таки Гораций совершенно неподходящий человек, чтобы иметь на попечении дочь!

– Вы правы, – сказал он сухо. – Хочется верить, у вас не появятся причины пожалеть о вашей доброте, мама.

– О нет, я уверена, этого не случится! Когда твой дядя рассказывал о Софи, у меня возникло огромное желание оказать ей самый сердечный прием. Бедный ребенок, боюсь, она не привыкла, чтобы с ее желаниями или с ее удобствами вообще кто-то считался. Я чуть было не рассердилась на Горация, когда он все говорил и говорил, какая она милая малышка и никогда ничуть не досаждала ему. Осмелюсь заметить, он никогда и не позволил бы никому досаждать своей персоне, думаю, с более эгоистичным человеком тебе едва ли приходилось встречаться. У Софи, вероятно, такой же мягкий характер, как у ее бедной матери. У меня нет никаких сомнений – она замечательно поладит с Сесилией.

– Надеюсь, – кивнул Чарльз. – Да, вы напомнили мне, мама! Я как раз перехватил очередное цветочное подношение этого пустоголового юнца. А вот это он приколол к цветам.

Леди Омберсли взяла протянутую ей записку, тревожно посмотрев на сына.

– И что мне делать с этой запиской? – спросила она.

– Бросьте в огонь, – посоветовал ей сын.

– О нет, я не могу, Чарльз! Там может оказаться нечто восхитительное! А почему нет… вдруг там еще что-нибудь для меня от его матери?

– До крайности маловероятно, но если вы так думаете, сначала лучше прочтите.

– Конечно же, я знаю, таков мой долг, – вздохнула леди Омберсли.

Чарльз взглянул на нее несколько презрительно, но не сказал ни слова. С минуту она колебалась, потом поборола нерешительность, сломала печать и развернула лист бумаги.

– Ох, дорогой, это стихи! – воскликнула она. – Должна сказать, прелестные! Ты только послушай, Чарльз! «О, Нимфа, твой лазурный взгляд мой беспокойный дух пленяет. И кротостью своей лучистый свет его навеки усмиряет…»

– Благодарю вас, я ничего не понимаю в поэзии! – резко прервал мать мистер Ривенхолл. – Бросьте их в огонь, сударыня, и объясните Сесилии, что ей не следует получать письма без вашего на то одобрения!

– Да, но ты правда думаешь, я должна сжечь их, Чарльз? Только подумай, а если он не оставил черновика! Вдруг он захочет напечатать их!

– Он не напечатает ничего из этого хлама, особенно когда речь идет о любой из моих сестер! – мрачно произнес мистер Ривенхолл, властно протягивая руку.

Леди Омберсли, с рождения привыкшая подчиняться более сильной воле, уже хотела было отдать сыну бумагу, но тут трепещущий голос, прозвучавший от двери, удержал ее:

– Мама! Не надо!

Глава 2

Рука леди Омберсли дрогнула; мистер Ривенхолл резко повернулся, хмуря брови. Сесилия, прожигая брата взглядом, полным упрека, подбежала к матери.

– Отдай мне письмо, мама! Какое право имеет Чарльз жечь мои письма?

Леди Омберсли беспомощно посмотрела на сына, но тот промолчал. Сесилия выхватила из рук матери лист бумаги и прижала к своей трепещущей груди. Этот жест заставил мистера Ривенхолла заговорить:

– Ради бога, Сесилия, давай обойдемся без театральных представлений!

– Как смел ты читать мое письмо? – резко бросила она ему в лицо.

– Я и не читал письмо! Я отдал его маме, но едва ли ты сможешь сказать, будто и она не имела никакого права читать его!

Ее кроткие синие глаза наполнились слезами; она тихо проговорила:

– Это ты во всем виноват! Мама бы никогда… Ах, как я ненавижу тебя, Чарльз! Я ненавижу тебя!

Он пожал плечами и отвернулся. Леди Омберсли предприняла слабую попытку вразумить дочь:

– Тебе не следует говорить подобные слова, Сесилия! Ты же знаешь, крайне неприлично получать письма без моего ведома! Я не знаю, что сказал бы папа, узнай он об этом.

– Папа! – фыркнула Сесилия. – Ну уж нет! Это только Чарльзу доставляет удовольствие видеть меня несчастной!

Он бросил на сестру взгляд через плечо.

– Вывод напрашивается один: бесполезно говорить, что мое самое искреннее желание как раз и состоит в том, чтобы не допустить твоих несчастий!

Она ничего не ответила, дрожащими пальцами свернула письмо и спрятала у себя на груди, при этом одарив брата дерзким взглядом, который мистер Ривенхолл встретил с откровенным пренебрежением. Он стоял, опираясь плечом на каминную полку, засунув руки в карманы бриджей, и с насмешливым выражением ждал.

Но младшая сестра постаралась высушить глаза и затаить дыхание, чтобы не всхлипывать.

Сесилия была очень красивой девушкой. Светло-золотистые пряди ее вьющихся волос мягкими локонами обрамляли изящно очерченное лицо, к нежным краскам которого сейчас добавился сердитый румянец, придававший ей особое очарование. Обычно на лице девушки сохранялось выражение нежной задумчивости, но волнение момента разожгло в ней воинственный пыл, в глазах сверкали искры, и она закусила нижнюю губу. Все это придало ее внешности некоторую соблазнительность. Чарльз, разглядывая сестру, не преминул цинично заметить, что ей стоит чаще выходить из себя, поскольку это придает живости и жизни ее милому, но несколько бесцветному лицу и очень ей идет.

Это недоброе замечание заставило Сесилию замереть. Едва ли девушке удавалось совсем не замечать на себе восхищенных взглядов, но она отличалась большой скромностью и не слишком ценила собственную внешность. Скорее даже Сесилия предпочла бы быть смуглой и темноволосой. Такие красавицы как раз вошли в моду. Она вздохнула, отпустила губу, села на низкий стульчик подле дивана ее матери и произнесла как можно спокойнее:

– Ты не можешь отрицать, Чарльз, что это из-за тебя мама стала… мама необъяснимым образом вдруг невзлюбила Огастуса!

– Ну, ну, успокойся, – искренне возразила леди Омберсли, – ошибаешься, детка. Дорогая, я отношусь к нему по-прежнему! Только не могу я считать его подходящим для тебя мужем!

– Мне все равно! – заявила Сесилия. – Это единственный мужчина, к которому я могу когда-либо почувствовать ту степень привязанности, которая… Короче говоря, я прошу вас отказаться от любых надежд, если они у вас по-прежнему не пропали, что я откликнусь на чрезвычайно лестное предложение лорда Чарлбери, так как я никогда его не приму!

У леди Омберсли вырвался горестный, но несвязный протест; зато мистер Ривенхолл вполне прозаично заметил:

– Смею сказать, ты не была столь непреклонна в отношении Чарлбери, когда тебе впервые передали его просьбу позволить ему ухаживать за тобой.

Сесилия сверкнула на брата глазами.

– Я тогда еще не встретила Огастуса.

Логика подобного заявления произвела должное действие на леди Омберсли, но ее сын, похоже, оказался менее впечатлителен.

– Не трать впустую на меня столь высокие порывы, прошу тебя! Ты знакома с молодым Фовнхоупом все свои девятнадцать лет! – возмутился он.

– Но тогда все было совсем иначе.

– Она права, сынок, – постаралась проявить беспристрастность леди Омберсли. – Сесилия говорит сущую правду, Чарльз. Я уверена, он ничем не выделялся в детстве. Самый обыкновенный мальчишка, и даже еще в Оксфорде у него были эти ужасные прыщи. Тогда никто и не предположил бы, в какого замечательного красавца он превратится! Но время, проведенное им в Брюсселе с сэром Чарльзом Стюартом, улучшило его во всех отношениях. Честное слово, я никогда бы и не признала в нем того молодого человека, которого знала раньше.

– Я иногда задавался вопросом, – парировал мистер Ривенхолл, – а сам-то сэр Чарльз когда-либо станет вновь тем же самым человеком, которого все мы знали! И как это леди Латтерворт удается мириться со своей совестью? Ведь это она навязала человеку, состоящему на важной государственной службе, подобного болвана в качестве секретаря. Но пусть она разбирается в этом сама! Нам остается только привилегия знать, что ваш драгоценный Огастус больше не занимает этой должности! Как, впрочем, и всякой другой! – добавил он резко.

– Огастус поэт, – произнесла Сесилия надменно. – Он совершенно не подходит для нудных занятий секретаря посла.

– Не смею этого отрицать, – сказал мистер Ривенхолл. – Но, дорогая моя сестрица, он одинаково не подходит и чтобы содержать жену. И не воображайте, будто я стану поощрять вас, милые дамы, в этом откровенном безумии, ибо предупреждаю вас обеих: я против! И не вводите себя в заблуждение, что вы получите согласие отца на сию крайне неблагоразумную партию, поскольку до тех пор, пока за мной остается право голоса, этого не произойдет!

– Я прекрасно знаю, что в этом доме только у тебя и есть право голоса! – воскликнула Сесилия, крупные слезы покатились по ее щекам. – Надеюсь, когда доведешь меня до отчаяния, ты сможешь от души порадоваться!

По судорожно сжатым челюстям можно было заметить, какие достойные похвалы усилия предпринял мистер Ривенхолл, дабы удержать свой не слишком добродушный нрав под контролем.

Его мать поглядела на него с тревогой, но голос его зазвучал почти пугающе спокойно.

– Моя дорогая сестрица, не могла бы ты проявить ко мне великодушие и оставить эти Челтнемские трагедии до того момента, как я окажусь там, где смогу не слышать всего этого? И прежде, чем ты унесешь маму на волнах тому подобной фанфаронады, разреши мне напомнить тебе, как, будучи слишком далека от того, чтобы считать себя насильно принуждаемой к неприятному для тебя браку, ты выражала полную готовность выслушать то, что сама же сейчас и назвала очень лестным предложением лорда Чарлбери?

Леди Омберсли наклонилась вперед и сочувственно сжала своей ладонью руку Сесилии.

– Дорогая моя, любимая, ведь он говорит правду, ты же знаешь! Я в самом деле считала, что он тебе нравится, и даже очень! И как тебе в голову только приходит такое. Ни папа, ни я не имеем ни малейшего намерения принуждать тебя выходить замуж за того, к кому ты питаешь отвращение. Подобные вещи – чудовищны! И Чарльз никогда не сделал бы этого, так ведь, дорогой Чарльз?

– Да, конечно же да. Но я также не согласен на ее брак с этим манерным и претенциозным, но пустяшным малым. Никакого Огастуса Фовнхоупа!

– Огастуса, – заявила Сесилия, вздергивая подбородок, – будут помнить еще и тогда, когда вы все погрузитесь в… забвение!

– Его кредиторы? Вот уж в чем не сомневаюсь. Это вознаградит тебя за жизнь, потраченную на бегство от назойливых кредиторов. Научишься хитрить и прятаться, когда приходят требовать уплаты долгов?

Леди Омберсли не сумела подавить дрожь:

– Увы, моя любовь, слишком верно сказано! Ты не можешь знать, сколь горько чувство унижения, но давайте не будем говорить об этом!

– Бесполезно говорить с моей сестрой о чем-то, выходящем за пределы обложек романов, взятых из публичной библиотеки! – вспылил Чарльз. – Я мог бы предположить, учитывая положение, в котором оказалась наша семья, что она за счастье почтет и с благодарностью примет от нас возможность обручиться, хотя бы с просто уважаемым человеком. Но нет! Ей предлагают не только приемлемый союз, а блестящую партию, но она хочет вести себя подобно некой барышне из Бата, падающей в обморок при виде поэта и теряющей голову от томления по нему! Ах, поэт!.. Боже правый, мама, если это образчик его таланта, те строчки, которые вы столь опрометчиво прочитали мне… Но нет, у меня нет больше терпения. Хватит спорить на эту тему! Если вы не в состоянии воздействовать на дочь и заставить ее вести себя достойно, как того требует положение семьи и данное ей воспитание, лучше уж немедленно отослать ее в Омберсли, и пусть она поживет некоторое время в деревне, а там посмотрим, не поможет ли ей это одуматься и прийти в чувство.

С этой ужасной угрозой он зашагал прочь из комнаты, оставляя сестру тонуть в слезах, а мать собираться с силами, черпая оные во флаконе с нюхательной солью.

Между рыданиями Сесилия успевала в какие-то моменты укорить жестокую свою судьбу, которая наградила ее братом, столь же бессердечным, как и деспотичным, и родителями, совершенно неспособными проникнуться ее чувствами. Леди Омберсли, в целом сочувствовавшая дочери, все же не могла позволить подобные высказывания. Она не брала на себя ответственность за чувства мужа, но заверила Сесилию, что ее собственные целиком соответствовали моменту, и она вполне могла оценить муки запрещенной любви.

– Когда я была девушкой, дорогое мое дитя, со мной также происходило нечто подобное, – призналась она, вздыхая. – Он не был поэт, конечно, но я вообразила себя безумно влюбленной в него. Но из этого ничего не вышло, и в конце концов меня выдали замуж за вашего папу, который, как тогда думали, являл собой роскошную партию, поскольку в те дни он только-только начал проматывать свое состояние, и… – Тут она прервала себя, понимая, что подобные воспоминания оказались неудачными. – Короче говоря, Сесилия, мне не следовало бы напоминать тебе это, люди нашего круга не женятся только ради собственного удовольствия и только ради своей прихоти.

Сесилия молчала, только все ниже опускала голову и тщательно вытирала глаза уже влажным носовым платком.

Девушка и сама знала, что в семье ей потакали предостаточно, и многое ей было позволено благодаря нежной заботе матери и безразличию отца, и прекрасно помнила, как, прежде чем позволить лорду Чарлбери ухаживать за дочерью и добиваться ее руки, леди Омберсли сначала удостоверилась в расположении к нему со стороны дочери, тем самым продемонстрировав намного больше внимания и уважения к чувствам Сесилии, чем допускалось и одобрялось в семьях значительной части семей их круга. Сесилия могла зачитываться романами, но она знала, что решительное и бесстрашное поведение ее любимых героинь, отважившихся порой даже на тайное бегство из дома, не могло служить ей примером для подражания. Сесилия предвидела, что ей уготовано; и образ старой девы вверг ее в еще более глубокий приступ печали, и она снова прижала носовой платок к глазам.

– Только подумай, как счастлива твоя сестра! – постаралась подбодрить ее леди Омберсли. – Как порадует твой взор эта картина. Она в собственном доме, с милым младенцем и Джеймсом, столь внимательным, чутким и участливым, и всем остальным, чего только можно и желать для счастья. Я могу твердо заявить одно: не верю, будто какой-нибудь брак по взаимной любви мог бы оказаться лучше… нет, я совсем не хочу сказать, будто Мария вовсе не привязана к Джеймсу! Привязана, искренне привязана. Но она не встречалась с ним и полдюжины раз, прежде чем он попросил папиного дозволения поговорить с нею, а ее любовь и привязанность тогда еще не сформировались. Естественно, она чувствовала сильную степень симпатии, иначе я никогда бы… Но Мария была такой хорошей, такой правильной девочкой! Она сама сказала мне, что чувствует себя обязанной принять очень приличное во всех отношениях предложение, когда папа находится в столь затруднительном положении и в семье еще четверо, и всех надо обеспечить!

– Мама, я вовсе не бессердечная дочь, но я бы предпочла скорее умереть, чем выходить замуж за Джеймса! – призналась Сесилия, поднимая голову. – В мыслях у него одна только охота, а когда у них вечером собирается общество, он отправляется спать и храпит.

Укрощенная и обескураженная этим открытием, леди Омберсли минуты две не находила слов. Сесилия высморкалась и добавила:

– А лорд Чарлбери даже старше, чем Джеймс!

– Да, но мы не знаем, храпит ли он, любовь моя, – возразила леди Омберсли. – В самом деле, мы можем быть почти уверены, что нет, ведь во всем остальном он самый настоящий джентльмен!

– От человека, умудрившегося подхватить свинку, – заявила Сесилия, – можно ожидать всего!

Леди Омберсли не услышала ничего безрассудного в подобном заявлении дочери и совсем не удивилась, что отвращение Сесилии к старшему брату вызвано его собственным, лишенным всякой романтики, поведением. Она и сама печально разочаровалась в нем, до того считая его человеком здравомыслящим, а вовсе не тем, кто способен подхватить детскую болезнь в самый неподходящий случаю момент.

Она не могла придумать, какими оправданиями смягчить его прегрешение, а поскольку и Сесилия явно не имела никаких дальнейших замечаний, на какое-то время в комнате установилась напряженная тишина. Вскоре Сесилия нарушила молчание, довольно вяло поинтересовавшись, правда ли, что ее дядя заходил к ним.

Обрадовавшись возможности перевести разговор на более радостную тему, леди Омберсли сразу же рассказала дочери об ожидавшем их сюрпризе и с удовлетворением наблюдала, как лицо дочери немного просветлело. Вызвать сочувствие и симпатии Сесилии к ее кузине оказалось совсем не сложно, едва ли девушка могла представить себе более неприятную участь, чем оказаться посланной погостить (да и притом на совершенно неопределенный срок) у родственников, которые были ей почти незнакомы, и тепло обещала сделать все, что в ее силах, лишь бы София почувствовала себя как дома на Баркли-сквер. Сесилия смогла вызвать в памяти только смутное воспоминание о кузине, поскольку прошло уже несколько лет с момента их последней встречи; и хотя она иногда думала о том, как, наверное, здорово объездить всю Европу, она также подозревала, что это могло бы быть связано и с ужасными неудобствами, и с готовностью соглашалась с леди Омберсли, что столь нетрадиционная жизнь едва ли окажется идеальной подготовкой к лондонскому дебюту в свете. Мысль о том, что приезд Софии на Баркли-сквер должен непременно означать некоторое послабление почти монашеской жизни, навязанной семье явной склонностью Чарльза к строжайшей экономии, воодушевила девушку, и она направилась переодеваться к обеду в намного более счастливом расположении духа.

Тем вечером за огромным столом в гостиной сидело четверо членов семьи, поскольку его светлость решился порадовать жену одним из своих редких появлений за столом в доме на Баркли-сквер. Лорд Омберсли был единственным, кто держался естественно и раскованно, поскольку имел счастливый характер, который делал возможным для него не придавать значения самым вопиющим признакам недовольства в своих домочадцах. В том же самом духе его светлость умудрялся с удивительной естественностью оставаться жизнерадостным и не считать для себя оскорблением оказаться не чем иным, как нахлебником у собственного сына.

Больше всего лорда Омберсли пугала перспектива оказаться вынужденным противостоять неприятностям, поэтому он никогда не позволял себе думать о досадных вещах, и это великолепно сочеталось, а временами и поддерживалось (в дни действительно неизбежных ударов судьбы), его гениальной способностью убеждать себя, будто любая неприятная потребность, свалившаяся на него либо по его собственному недомыслию и безрассудству, либо по непреклонному желанию сына, всего лишь результат его собственного выбора и мудрого решения.

До тех пор, пока Чарльз продолжал воздавать ему знаки сыновнего почтения, лорду Омберсли вовсе не изменяла способность забывать, что узды правления оказались вырваны из его рук; а когда (так иногда случалось) сыновнее уважение вдруг проявлялось потертым, изношенным и истонченным, эти прискорбные периоды, по крайней мере, не длились долгое время, и для человека столь жизнерадостного характера не представлялось большого труда о них благополучно забывать. Его светлость не таил на сына злобы, хотя и считал его занудой; ну а поскольку тому явно сопутствовала удача и он, как ожидалось, отводил отцу вполне достойную роль в своей новой молодой семье, лорд Омберсли был вполне доволен выпавшим на его долю жребием.

Он едва ли мог не замечать возникавшие разногласия и распри, бушующие в настоящем среди его домочадцев, так как просьба его жены осуществить родительскую власть над Сесилией всего две недели назад вынудила его к поспешному отъезду в Ньюмаркет. Но ни нахмуренные брови сына, ни покрасневшие от слез глаза дочери не вызвали никаких комментариев с его стороны. Хотя лорд Омберсли, похоже, не слишком довольствовался простым соучастием в совместном приеме пищи в компании обеспокоенной жены, обиженной дочери и негодующего сына.

– Ну, скажу я вам, честное слово, очень приятно отобедать в уютном семейном кругу. Вы можете передать вашему повару, леди Омберсли, что мне понравился его способ приготовления утки. Смею заверить вас, такого блюда я не ел даже в «Уайтсе»!

После этого он пересказал самую последнюю сплетню и приветливо поинтересовался, как его дети провели день.

– Если ты подразумеваешь меня, папа, – сказала Сесилия, – то я провела день так же, как я провожу все дни. Сначала съездили с мамой за покупками, потом я гуляла в парке с моими сестрами и мисс Аддербери, и еще я занималась музыкой.

По ее тону нельзя было предположить, что она находила слишком много радости в подобном времяпрепровождении, но лорд Омберсли сказал «Великолепно!» и перенес свое внимание на супругу. Та поведала мужу о визите сэра Чарльза и просьбе брата взять на себя заботы о Софии. Лорд Омберсли дал свое милостивое согласие, отметив, насколько все складывается удачно, и поздравил дочь с тем, что та столь неожиданно для себя приобретала милую компаньонку. Чарльз, которого вся эта вкрадчивая нечувствительность в немалой степени возмущала, нашел в себе силы посочувствовать сестре и глухо заметил, что у них нет пока еще никаких оснований предполагать, будто София хоть немного окажется очаровательной и милой. На это лорд Омберсли парировал, что у него ни на секунду не закрадывается никаких сомнений по этому поводу, и добавил, что все они должны постараться сделать пребывание их кузины приятным для нее. После этого он поинтересовался у Чарльза, не намеревался ли тот отправиться на скачки на следующий день. Чарльз, который знал, что скачки, о которых шла речь, проводились под патронажем герцога Йоркского и влекли за собой для близких друзей сего бравого молодца несколько вечеров в Отландсе, с игрой в вист со ставкой в фунт, помрачнел больше обычного и сказал, что он намерен отправиться на несколько дней в Омберсли-парк.

– Тебе непременно надо съездить в поместье! – бодро согласился отец. – Я и забыл про это дело о Саут-Хэнгере. Да, да, неплохо было бы, если бы ты занялся этим.

– Я обязательно займусь, сэр, – вежливо ответил мистер Ривенхолл.

Затем он взглянул на сестру, сидевшую напротив, и поинтересовался у нее:

– Не хотела бы и ты сопровождать меня, Сесилия? Я с удовольствием возьму тебя, если только ты не против.

Она колебалась. Возможно, то была протянутая оливковая ветвь, но это могло оказаться и очередной попыткой вырвать у нее из груди ее мечты о мистере Фовнхоупе. Мысль, что в отсутствие Чарльза в городе, при некоторой изобретательности, она сумела бы сделать возможной для себя встречу с Огастусом Фовнхоупом, решило вопрос. Она пожала плечами и ответила: