Читать книгу "Великолепная Софи"

– Нет, благодарю тебя. Я не знаю, чем бы я смогла заняться в деревне в это время года.

– Кататься со мной верхом, – предложил Чарльз.

– Предпочитаю кататься в парке. Если тебе нужна компания, почему бы тебе не взять с собой детей, уверена, они с восторгом примут твое предложение.

– Как тебе будет угодно, – безразлично заметил брат.

Обед подошел к концу, и лорд Омберсли удалился из семейного круга. Чарльз, у которого не намечалось никаких встреч на вечер, проводил мать и сестру в гостиную и, пока Сесилия лениво наигрывала какую-то мелодию на фортепиано, сел поговорить с матерью о предстоящем визите Софии.

К ее большому облегчению, он, казалось, примирился с неизбежностью обязательно организовать по крайней мере один скромный вечер в честь приезда Софии, но он настоятельно советовал матери не утруждать себя и не погружаться в хлопоты по поискам подходящего мужа для племянницы.

– И почему мой дядя допустил это? Моя кузина до сих пор не вышла замуж, хотя ей уже… двадцать, не так ли?.. Сам-то он ничего не предпринимал в этом направлении – и вдруг неожиданно ему приходит в голову мысль убедить тебя энергично взяться за это дело. Честно говоря, подобная ситуация выше моего понимания.

– Да, подобная ситуация кажется странной, – согласилась леди Омберсли. – Но, видишь ли, полагаю, он просто не задумывался, как летит время. Двадцать! Да ведь она почти уже и засиделась! Должна заметить, Гораций повел себя крайне небрежно. Уверена, ему это не составило бы никакого труда, при таком-то вполне приличном наследстве. Даже если она и совершенно невзрачная девочка, а я даже на секунду предположить не могу, что она может оказаться совсем уж невзрачной, поскольку ты должен признать, Гораций – мужчина красивый, ну и бедняжка Марианна была очень хороша, хотя, скорее всего, ты ее и не можешь помнить. Так вот, пусть она в самом деле невзрачна с виду, и тогда легче легкого устроить приличную партию для нее.

– Ничего сложного, сударыня, но все же вам лучше бы предоставить решение этого вопроса моему дяде.

На этом их беседа прервалась, так как в тот момент появилась компания обитателей классной комнаты, в сопровождении мисс Аддербери, маленькой, напоминавшей серую мышку, женщины, давным-давно, когда еще Чарльза и Марию признали достаточно взрослыми, чтобы освободить их от ревностных забот нянюшки, взявшей на себя ответственность за воспитание многочисленных отпрысков леди и лорда Омберсли.

Можно было бы предположить, что двадцатилетнее пребывание в семье, под покровительством мягкосердечной хозяйки, всегда сопровождаемое теплой привязанностью своих учеников, давно поубавило ревностность и усердие мисс Аддербери, но оно не уменьшилось с годами. Даже все ее достоинства, и это включительно, помимо достаточного знания латыни, позволявшего ей готовить маленьких мальчиков к школе, умелое использование глобусов, искусное и основательное владение теорией музыки, достаточное мастерство в игре на фортепиано и арфе, способное удовлетворить все (кроме разве на редкость придирчивых) вкусы, и значительный талант в правильном применении акварели не позволяли ей ни входить в гостиную без внутреннего трепета, ни разговаривать со своими хозяевами на равных. Те из учеников мисс Аддербери, кто вырос и вышел из-под ее опеки, находили застенчивость своей бывшей гувернантки, как и ее страстное желание угодить всем чересчур утомительными, но и они никогда не забывали ее доброту к ним в годы их пребывания в классной комнате и всегда обращались с мисс Аддербери больше чем просто любезно. Вот и сейчас Сесилия улыбнулась ей, а Чарльз поинтересовался: «Ну, Адди, и как вы поживаете сегодня?» И эти, пусть небольшие, знаки внимания заставили ее порозоветь от удовольствия и запнуться при ответе.

Подопечных у мисс Аддербери теперь оставалось только трое, так как Теодора, самого младшего из сыновей Омберсли, недавно отправили учиться в Итон.

Селина, девица шестнадцати лет с резкими чертами лица, подошла и примостилась подле сестры на табурете у фортепиано; а Гертруда, уже сейчас в двенадцать лет, казалось готовая соперничать с Сесилией в красоте, и Амабель, крепко сбитая толстушка десяти лет, повисли на брате с громкими возгласами восхищения, что имеют возможность увидеть его, и еще более громкими напоминаниями о данном им обещании поиграть с ними в лотерею в первый же вечер, который ему удастся провести дома.

Мисс Аддербери, любезно приглашенная леди Омберсли сесть подле нее у огня, издала слабое кудахтанье в осуждение подобного излишества. Она и не надеялась, что к ней проявят столь особое внимание, и ей бы хватило наблюдать, как леди Омберсли с любящей улыбкой смотрела на примостившихся вокруг Чарльза младших девочек. По правде говоря, леди Омберсли хотелось бы, чтобы Чарльз, которого так любили младшие, получал подобные знаки внимания и от другой сестры, и особенно брата, ближайшего к нему по возрасту. Но отношения между ними складывались напряженные, особенно после того, как на Рождество всплыли оксфордские долги бедного Хьюберта, и между братьями произошла довольно мучительная сцена.

Установили карточный стол, и Амабель уже раскладывала перламутровых рыб на его зеленое сукно. Сесилия уговорила не привлекать ее к игре, а Селине (хотя игра и нравилась ей), всегда считавшей для себя обязательным следовать примеру старшей сестры, пришлось сказать, что она находит лотерею смертельно скучным занятием. Чарльз не придал этому никакого значения, но когда отправился к высокому с инкрустацией сундуку и, проходя мимо Сесилии, сидевшей за фортепиано, оказался у нее за спиной, что-то шепнул ей на ухо. Леди Омберсли, с тревогой наблюдавшая эту сцену, не могла расслышать слова, но она видела (и ее сердце ушло в пятки), какой эффект возымели слова брата. Сесилия покраснела до корней волос, однако поднялась с табурета и пошла к столу со словами:

– Что ж, пожалуй, я поиграю с вами немного.

Так что и Селина смягчилась, и уже спустя несколько минут обе девушки производили не меньше шума, чем их младшие сестры, и смеялись достаточно, чтобы заставить непредвзятого наблюдателя подумать, что одна совсем забыла про свой возраст, а другая про чувства, раздирающие ей душу. Леди Омберсли сумела оторвать свое внимание от стола и заняться спокойной и вполне дружеской беседой с мисс Аддербери.

Мисс Аддербери уже знала от Сесилии о предполагаемом посещении Софии и со всем пылом приготовилась обсудить все в подробностях. Гувернантка сумела проникнуться всеми переживаниями ее светлости, возникавшими по этому поводу, присоединиться к ее полным сочувствия вздохам по грустной судьбе девочки, лишенной материнской ласки с пятилетнего возраста, согласиться с ее планами, как разместить Софию и как позаботиться о том, чем развлечь девушку, посетовать на недостатки воспитания Софии и твердо понадеяться, что она все же окажется очень приятной девушкой.

– Я всегда знаю, что во всем могу положиться на вас, мисс Аддербери, – сказала леди Омберсли. – Какое же это утешение для меня.

Каким образом ее светлости предстояло полагаться на мисс Аддербери во всем, связанном с племянницей, мисс Аддербери представления не имела, но разъяснений не попросила, и это оказалось весьма кстати, поскольку и сама ее светлость не имела об этом ни малейшего понятия, и лишь хотела выразить свою признательность:

– Ох, леди Омберсли! Это так здорово! Это накладывает на меня такие обязательства! – произнесла в ответ мисс Аддербери и чуть было не разрыдалась при мысли о таком большом доверии, оказанном ей, не столь уж его и достойной.

Она горячо надеялась, что ее светлость так никогда и не узнает, какую лелеяла змею на своей груди, и горестно пожалела о недостатке твердости, сделавшей немыслимым для нее противостоять уговорам милой мисс Ривенхолл. Всего два дня назад она позволила молодому мистеру Фовнхоупу присоединяться к их компании, прогуливавшейся в Грин-парке, и, что гораздо хуже, не высказала никаких возражений, когда молодой человек и Сесилия немного отстали от общей группы гулявших. Да, леди Омберсли на самом деле не упоминала в разговоре с ней о несчастном и безумном увлечении Сесилии, и мало того, вовсе не давала ей никаких распоряжений противодействовать мистеру Фовнхоупу, но мисс Аддербери была дочерью священника – да упокоится он с миром, – придерживавшегося строгих и твердых моральных истин, и она знала одно: подобная двусмысленность только усугубляла ее грех.

Глава 3

Шла уже вторая неделя пасхальных каникул, когда София, наконец, прибыла на Баркли-сквер. За десять дней леди Омберсли почерпнула единственные сведения о своей племяннице из небрежно и наспех написанной записки сэра Горация, в которой говорилось, что его поездка ненадолго отсрочена, но сестра уже совсем скоро непременно увидит его дочь. Цветы, которыми Сесилия так красиво украсила комнату, приготовленную для кузины, увяли, и их пришлось выбросить, а миссис Ладсток, заботливая и аккуратная до педантичности домоправительница, дважды просушивала простыни, прежде чем, в яркий весенний день, у дверей дома остановилась обильно забрызганная грязью почтовая карета, запряженная четверкой лошадей.

Так уж случилось, что Сесилия и Селина гуляли в тот день с матерью в парке и вернулись буквально минут за пять до появления кареты. Все трое собирались уже подняться по лестнице, как тут им навстречу появился мистер Хьюберт Ривенхолл, бормотавший на ходу:

– Должно быть, это кузина! Там целая гора багажа на крыше. А какой конь! Ей-богу, никогда не видел ничего подобного.

Столь необычная тирада заставила всех троих посмотреть на него в замешательстве. Дворецкий, всего минуту назад покинувший холл, в сопровождении лакеев важно проплыл по мраморному полу обратно к парадной двери и, поклонившись хозяйке, объявил, что карета с ожидаемой в доме мисс Стэнтон-Лэйси минуту назад прибыла. Лакеи распахнули двойные парадные двери, и дамы могли увидеть не только экипаж, но и любопытные мордашки младших членов семьи, побросавших игру в «летучую мышь и шар», которой они предавались в садике на площади, и теперь с благоговением взиравших на происходящее, прижавшись к ограде, несмотря на протесты мисс Аддербери, на коня, того самого, который заставил Хьюберта с такой поспешностью буквально скатиться вниз по лестнице.

Появление мисс Стэнтон-Лэйси, несомненно, могло произвести впечатление. Четыре энергичные лошади тащили ее карету, которую сопровождали двое верховых, замыкал процессию средних лет грум, ведя под уздцы великолепного блестящего вороного коня. Ступеньки кареты были спущены, дверь открылась, из кареты выпрыгнула итальянская борзая, минутой позже спустилась усталого вида женщина, держа в руках несессер, три зонтика от солнца и птичью клетку. Наконец, появилась и сама мисс Стэнтон-Лэйси, отказалась от поданной лакеем руки, но вместо этого потребовала подержать ее бедного маленького Жако. Ее бедным маленьким Жако оказалась обезьянка в алом пиджачке. Как только этот удивительный факт стал известен компании из классной комнаты, они промчались мимо возмущенной гувернантки, распахнули садовую калитку и высыпали на дорогу с криками:

– Обезьянка! Она привезла обезьянку!

Леди Омберсли тем временем стояла так, словно ее пригвоздили к порогу собственного дома, негодующе сознавая, что она опять явно позволила своему высокорослому и крупному братцу ввести себя в заблуждение. Малышка Софи сэра Горация оказалась высокой (не меньше пяти футов девяти дюймов), крепко и ладно скроенной, длинноногой полногрудой девицей с веселым выражением лица и копной густых блестящих каштановых волос, выбивавшихся из-под шляпки (надо сказать, никогда таких лихих шляп ее кузинам видеть не приходилось). Мантилья была застегнута под самое горло, очень длинная соболиная накидка укрывала плечи, в руках девушка держала безразмерную соболиную муфту. Эту муфту, однако, она тут же сунула в руки второго лакея, чтобы приветствовать Амабель, которой первой из детей удалось подбежать к приехавшей гостье. Ее ошеломленная тетушка наблюдала, как племянница изящным движением наклонилась к маленькой девочке, схватила ее за обе руки и со смехом проговорила:

– Да, да, так оно и есть, я твоя кузина София, но умоляю, называй меня просто Софи. Если кто-нибудь станет называть меня Софией, я подумаю, что потеряла ваше расположение, а это крайне неприятно. Скажи же мне, как тебя зовут!

– Я – Амабель, а можно мне поговорить с обезьянкой? – немного запнувшись, выпалила самая младшая из барышень Ривенхолл.

– Конечно, ведь я привезла его тебе. Только будь с ним поласковей сначала, понимаешь, он слишком уж робкий.

– Привезли мне? – побледнев от волнения, выдохнула Амабель.

– Всем вам, – объяснила Софи, одарив Гертруду и Теодора ласковой улыбкой. – И еще попугая. Вы ведь любите ручных зверюшек больше, чем игрушки и книжки? Мне всегда больше нравилось играть со зверушками, вот я и подумала, что вам, скорее всего, тоже.

– Кузина! – обратился к ней Хьюберт, прервав пылкие заверения своих младших братьев и сестер, с которыми те обрушились на новую родственницу, угадавшую их пристрастия с точностью, крайне непривычной, учитывая весь их опыт общения со взрослыми. – А конь? Этот конь ваш?

Она обернулась, рассматривая его с откровенным любопытством, непроизвольная улыбка задержалась в углах ее губ.

– Да, это Саламанка. Нравится?

– Ей-богу, неужто же нет! Он испанских кровей? Ты привезла его из Португалии?

– Кузина Софи, а как зовут вашу милую собачку? А какой она породы?

– Кузина Софи, а попугай может говорить? Адди, можно мы отнесем его в классную?

– Мама, мама, кузина Софи привезла нам обезьянку!

Этот последний возглас Теодора заставил Софи торопливо оглянуться. Заметив тетю и двух других кузин, остановившихся в дверях, она взбежала по лестнице, восклицая на ходу:

– Дорогая тетушка Элизабет! Прошу прощения! Я знакомилась с детьми! Здравствуйте! Я так счастлива вас всех видеть! Спасибо, что вы разрешили мне приехать к вам.

Леди Омберсли никак не могла оправиться от изумления, все еще слабо цепляясь за быстро исчезающую картинку робкой и застенчивой маленькой племянницы из ее воображения, но при этих словах та, уже явно нежизнеспособная, девица была отправлена в страну забвения без сожаления и не оставив по себе воспоминаний.

Она сжала Софи в своих объятиях и снизу вверх любовалась пылающим румянцем лицом, склоненным к ней, и дрожащим голосом повторяла:

– Дорогая, дорогая Софи! Как я рада! Как же ты похожа на своего отца! Добро пожаловать, милая моя девочка, добро пожаловать!

Эмоции переполняли ее до краев, и лишь спустя некоторое время она смогла опомниться и стала представлять Софи Сесилии и Селине. Софи изумленно посмотрела на Сесилию.

– Так ты и есть Сесилия? Какая же ты красавица! И как это я тебя не запомнила? – восклицала Софи.

Сесилия, которую тоже переполняли чувства, не удержалась и рассмеялась. Едва ли можно было заподозрить Софи в том, что она говорила комплименты только из желания угодить, да и Сесилия в ответ сказала именно то, о чем в тот момент подумала:

– И я тебя совсем не помню. Ты мне казалась маленькой смугловатой девочкой, одни ноги и спутанные взъерошенные волосы!

– О да, но я… впрочем, может, теперь и не слишком взъерошенная, но по-прежнему – одни ноги, и ручаюсь, такая же смуглая. Я так и не превратилась в красавицу. Сэр Гораций советует мне отказаться от всех претензий, а уж он-то знаток и женский ценитель, не сомневайтесь!

Сэр Гораций не ошибался: Софи действительно не могла считаться красавицей. Девушка была слишком высокого роста, с крупными чертами лица – большим носом и ртом; а выразительные серые глаза едва ли могли полностью возместить эти явные недостатки, которыми ее наделила природа. Вот только забыть Софи оказывалось сложно, даже если при этом с трудом вспоминались очертания ее лица или цвет ее глаз.

Софи снова повернулась к тетушке:

– Сударыня, не могли бы ваши люди показать Джону Поттону, куда он может поставить Саламанку. Только на сегодняшнюю ночь. И где ему самому устроиться. Я обо всем позабочусь, как только немного освоюсь здесь.

Мистер Хьюберт Ривенхолл поспешил заверить ее, что он сам проводит Джона Поттона к конюшне. Она улыбнулась и поблагодарила его, а леди Омберсли сказала, что для Саламанки в конюшнях найдется и место, и корм, поэтому милой девочке не следует забивать голову подобными вопросами. Но, похоже, Софи, наоборот, твердо решила забить именно свою голову этим вопросом, поскольку поспешила ответить:

– Нет, нет, мои лошади не должны стать дополнительной обузой для вас, дорогая тетя. Сэр Гораций особо подчеркивал это и настаивал, чтобы я сама занималась своей конюшней, если уж собралась держать лошадей, а я и правда хочу этого. Но если сегодня вы устроите коня у себя, это будет очень любезно с вашей стороны.

Уже одного этого было предостаточно, чтобы голова у ее тети снова пошла кругом. Ничего себе у нее племянница, если сама собирается держать конюшни, сама отдает все распоряжения и почему-то называет отца сэром Горацием?

Но тут Теодор отвлек ее мысли, подбежав к ним с перепуганной обезьянкой в объятиях, требуя, чтобы мать объяснила Адди, что он может отнести Жако в классную комнату, поскольку кузина Софи подарила зверушку им. Леди Омберсли съежилась при виде обезьянки и предприняла слабую попытку возразить:

– Любовь моя, я не думаю… о, дорогой, а как же Чарльз?

– Чарльз же вовсе не шляпа, чтобы бояться обезьяны! – заявил Теодор. – Ох, мама, прошу тебя, ну скажи же Адди, что мы можем держать обезьянку с нами.

– Право, тетя, Жако никого не покусает, – объяснила Софи. – Он все время со мной вот уже целую неделю и показал себя добрейшим и очень кротким существом. Вам не придется отсылать его мисс… мисс Адди? Нет, кажется не так.

– Мисс Аддербери, но мы всегда зовем ее просто Адди! – подсказала Сесилия.

– Здравствуйте! – повернулась к гувернантке Софи, протягивая руку. – Прошу прощения. Простите за дерзость, но я не знала. Позвольте детям оставить бедняжку Жако.

Колеблясь между ужасом, что ей все же навяжут обезьянку, и желанием сделать приятное этой пылкой девушке, мило улыбавшейся ей и протягивающей к ней руку с такой откровенной доброжелательностью, мисс Аддербери погрязла в болоте междометий.

Леди Омберсли прервала их, сказав, что им следует спросить у Чарльза, и это замечание было тут же истолковано как позволение забрать Жако наверх, в классную комнату, поскольку ни один из малышей не мог подумать о старшем брате так плохо, чтобы посчитать, будто тот станет хоть в малейшей степени возражать против нового обитателя верхнего этажа.

Затем Софи провели в Синий салон, где она сразу же сбросила соболиную накидку на стул, расстегнула мантилью и сняла модную шляпку. Ее тетушка ласково позвала девушку занять место подле себя на диване и поинтересовалась, не утомило ли племянницу долгое путешествие и нет ли у нее желания перекусить с дороги.

– Нет, ну что вы! Благодарю вас, но я никогда не устаю от дороги, к тому же хотя поездка на этот раз и была чуточку утомительной, никак не могу считать ее долгой, тем более путешествием, – с улыбкой ответила Софи. – Я приехала бы к вам уже утром, если бы только мы не заезжали в Мертон.

– Заезжали в Мертон? – эхом откликнулась леди Омберсли. – Но почему, любовь моя? У тебя там живут знакомые?

– Нет, нет, но сэр Гораций особенно желал этого!

– Моя дорогая, ты всегда зовешь папу сэром Горацием? – поинтересовалась леди Омберсли.

В серых глазах снова промелькнули лукавые огоньки.

– Нет, если он вынуждает меня на него сердиться, я называю его папой! – призналась Софи. – Он этого терпеть не может, больше всего не любит, когда я его так зову. Бедняга, для него слишком уж тяжелая обуза обременять себя такой верзилой дочерью, и трудно было бы ожидать от него, чтобы он не злился!

Она почувствовала, как ее слова слишком уж подействовали на тетушку, и добавила со свойственной ей искренностью, еще больше ошеломившей собеседницу:

– Вам это явно не нравится. Мне жаль, но на самом деле он восхитительный отец, и я его нежно люблю. Но, видите ли, согласно одному из принципов, которым он всегда следовал в отношениях со мной, никогда нельзя позволять пристрастию ослеплять себя, когда дело идет о недостатках любимого человека.

Эта потрясающая точка зрения, согласно которой дочь можно поощрять обсуждать недостатки своего отца, настолько изумила и напугала леди Омберсли, что она не нашлась что сказать.

Селина, предпочитавшая всегда докапываться до сути, поинтересовалась, почему это сэр Гораций особенно просил Софи заехать в Мертон.

– Только чтобы довезти Сансию до ее нового дома, – объяснила Софи. – Вот почему я появилась у вас со всеми этими нелепыми, но забавными всадниками, сопровождавшими карету. Ничто не убедит бедняжку Сансию, что английские дороги не кишат разбойниками и вооруженными партизанами.

– Но кто такая эта Сансия? – в некотором замешательстве спросила леди Омберсли.

– Ой, это же маркиза де Вильясаньяс! Неужели сэр Гораций не называл вам ее имени? Вам она обязательно понравится. Да, вы ее непременно полюбите. Она чуть-чуть глуповата и ужасно ленива, как и все испанцы, но до чего же хороша. И вполне добродушна.

Она заметила, что после этих слов ее тетушка совсем растерялась.

– Так вы ее не знаете? Он ничего вам не сказал? Ну и ну! Как же ему не стыдно! – Прямые и довольно густые брови девушки сердито сдвинулись к переносице. – Сэр Гораций собирается жениться на Сансии.

– Как? – только и выдохнула леди Омберсли.

Софи наклонилась вперед, взяла тетушкину руку и ласково сжала ее.

– Да, он в самом деле задумал жениться. Подумать только! Но вы должны быть довольны, так как она ему очень подходит. Сансия – вдова и притом чрезвычайно богата.

– Испанка! – сказала леди Омберсли. – Да, брат ни разу и словом мне не обмолвился!

– Сэр Гораций утверждает, что объяснения всегда слишком утомительны, – заступилась за отца Софи. – Осмелюсь предположить, он, скорее всего, почувствовал, что на них у него уйдет слишком много времени. Или, – добавила девушка, и в глазах ее мелькнуло озорное выражение, – что я смогу сделать это за него.

– Никогда ничего подобного не слышала! – возмутилась леди Омберсли, почти не сдерживая гнева. – Это так похоже на Горация! И когда же, осмелюсь спросить, моя дорогая, он намерен жениться на этой маркизе?

– Ну, в общем, – задумчиво начала Софи, – насколько я понимаю, именно поэтому он и не позаботился об объяснениях, тетушка. Сэр Гораций не может жениться на Сансии, пока не сбудет меня с рук. Бедолага оказался в таком щекотливом положении. Я обещала ему постараться, но не могу же я из-за этого соглашаться на замужество с тем, кого не полюблю. Он разделяет и вполне понимает мои чувства. Могу ручаться за сэра Горация, он никогда не бывает неблагоразумен!

Леди Омберсли совершенно не сомневалась, что подобные речи были весьма неподходящими для ушей ее дочерей, но она не видела возможности помешать этому.

– И все же, почему это твой папа не может жениться, пока ты не выйдешь замуж, Софи? – Селина все еще не отказалась от попытки докопаться до сути.

– Из-за Сансии, – охотно уточнила Софи. – По словам Сансии, она совершенно не желает становиться моей мачехой.

Леди Омберсли была сражена в самое сердце.

– Бедное мое дитя! – сказала она, кладя руку на колено Софи. – Ты такая храбрая девочка, но ты можешь довериться мне. Она ревнует к тебе. Думаю, это все из-за невообразимо ревнивой испанской природы. Гораций поступает неправильно! Если бы я только знала! Она плохо к тебе относится, Софи? Ты ей не нравишься?

Софи звонко рассмеялась.

– Ой, нет, нет и нет! Я уверена, она вообще никогда в жизни ни с кем не враждовала. Все дело в том, что, если она выйдет замуж за сэра Горация, пока я по-прежнему остаюсь на его попечении, все вокруг станут ожидать от нее какого-то проявления, хотя бы некоего подобия материнской заботы обо мне, а она слишком уж ленива. К тому же тогда ничего в доме не изменится, и как бы я ни старалась, все равно буду вести хозяйство в доме сэра Горация так, как я привыкла, сообразно своим вкусам и желаниям. Мы все это обсудили, и я не могу не признать разумности ее доводов. Что же касается ревности, нет ни в коем случае! Сансия слишком красива, чтобы вообще уметь ревновать, да и к тому же невероятно добродушна. По ее словам, никакая, пусть даже самая искренняя симпатия ко мне с ее стороны не заставит ее делить со мной дом. Но я не осуждаю ее, прошу вас, не подумайте, будто я осуждаю или не одобряю ее.

– Эта маркиза кажется мне очень странной женщиной, – неодобрительно заметила леди Омберсли. – А почему она живет в Мертоне?

– Да это сэр Гораций. Он снял в Мертоне очаровательнейший дом для нее. Она намерена вести там уединенную жизнь до его возвращения в Англию. Это потому, что она до крайности ленива, – сказала Софи, с бульканьем подавив веселый смешок. – Она не встанет с постели почти до самого полудня, будет потреблять неимоверное количество сладостей, перечитает бесчисленное множество романов и с огромным удовольствием окажет гостеприимство тем из ее друзей, кто возьмет на себя труд посетить Сансию в ее уединении. Сэр Гораций утверждает, будто она – самая безмятежная натура из всех его знакомых женщин. – Девушка наклонилась погладить свою маленькую собачку, которая все это время сидела у ее ног. – Кроме Тины, конечно! Дорогая тетушка, надеюсь, вы не испытываете неприязни к собакам? Она очень мила, уверяю вас, а мне было бы невозможно с ней расстаться.

Леди Омберсли заверила племянницу, что она не имеет ничего против собак, но тем не менее никоим образом не замечала в себе пристрастия к обезьянам. Софи рассмеялась.

– Ох, дорогая тетушка! Вы полагаете, мне не следовало привозить Жако детям? Право, стоило мне увидеть его в Бристоле, как он показался мне самым подходящим подарком для них. А теперь, когда я уже подарила Жако детям, боюсь, будет невероятно трудно убедить их отказаться от него.

Леди Омберсли подумала, что, скорее всего, это будет просто невозможно. Далее обсуждать эту тему не имело никакого смысла, а поскольку откровения племянницы крайне смутили ее, она предложила Сесилии проводить Софи в отведенную ей комнату, где та, без сомнения, хотела бы отдохнуть некоторое время, перед тем как переодеваться к обеду.

Сесилия проворно поднялась, приготовившись присоединиться к уговорам матери, если бы это потребовалось. Она и предположить не могла, будто Софи нужен отдых, так как уже небольшого знакомства с кузиной оказалось достаточно, чтобы убедиться, насколько это создание, столь полное жизненных сил, мало и редко нуждалось в отдыхе. Но сама она почувствовала необыкновенное расположение и интерес к Софи, и ей хотелось подружиться с ней как можно скорее. Когда выяснилось, что в гостевой спальне горничная Софи распаковывала дорожные сундуки, Сесилия уговорила Софи пойти к ней и поболтать там. Селина, явно не рассчитывая на возможность присоединиться к доверительному разговору старших барышень, ушла, утешая себя тем, что на ее долю выпала приятная задача передать мисс Аддербери все подробности разговора с Софи в Синем салоне.

Сесилия была крайне застенчива, и, хотя в ее поведении не было столь категоричной замкнутости, как у брата, она никогда не отличалась общительностью. Но буквально через несколько минут она обнаружила, что успела поведать кузине, по меньшей мере, часть своих злоключений. Софи слушала ее с интересом и сочувствием, но постоянное повторение имени мистера Ривенхолла, казалось, озадачило ее, и она, не удержавшись, прервала сестру вопросом:

– Прошу прощения, но этот Чарльз… он разве не твой брат?

– Мой старший брат, – подтвердила Сесилия.

– В общем, именно так я и поняла. Тогда при чем здесь он?

Сесилия вздохнула.

– Ты скоро заметишь, Софи, что без ведома и одобрения Чарльза ничего в этом доме произойти не может. Именно он распоряжается здесь всем, заботится обо всем и управляет всем.

– Так, давай разберемся, а то я с трудом вникаю, – остановила ее Софи. – Ведь мой дядя не умер, так или нет? Уверена, сэр Гораций никогда не говорил мне о его кончине.

– Ой нет, что ты! Но папа… Мне не следует говорить о нем, и к тому же я ничего не знаю точно, но, думаю, бедный папа оказался в затруднительном положении. Если честно, я в этом уверена, поскольку однажды видела маму в полном отчаянии, и тогда-то она рассказала мне, хотя и совсем немного, так как от расстройства едва знала, как ей поступить. Вообще-то, она никогда ни слова не говорит с нами об отце, ни с кем из нас, кроме Чарльза, и, как я полагаю, Марии, теперь, когда сестра уже замужняя дама. А потом дядя моего отца, Мэтью, умер и оставил все свое состояние Чарльзу. Я не слишком в этом разбираюсь и не понимаю, как все происходило, но полагаю, Чарльз сделал что-то с закладными. Не важно, как конкретно он поступил, но, похоже, все это поставило бедного папу в крайнюю зависимость от Чарльза. И уж совсем я уверена, что именно Чарльз платит за Хьюберта и Теодора, и это помимо тех долгов, о которых мама успела рассказать мне.

– Вот это да! В каком неловком положении оказался твой папа, – заметила Софи. – А мой кузен Чарльз, похоже, достаточно неприятный тип.

– Он ужасно противный, – согласилась Сесилия. – Мне иногда кажется, ему доставляет удовольствие делать всех несчастными, он лишает нас всех развлечений, и ему еще надо выдать нас замуж, главное, за респектабельных женихов средних лет, с большим состоянием, нудно-рассудительных и благоразумных настолько, что от них нечего ждать, кроме свинки!

Софи явно хватило ума и сообразительности, чтобы не предположить, будто эта озлобленная речь всего лишь простое обобщение, поэтому она сразу же потребовала от Сесилии подробностей о том респектабельном женихе средних лет со свинкой, и после недолгого колебания и многословных уклончивых иносказаний Сесилия все же не только раскрыла тайну, что брак между ней и лордом Чарлбери был согласован (хотя пока еще помолвка не объявлялась), но и представила ей живописание некоего Огастуса Фовнхоупа, которое всякому, кто не имел счастья созерцать этого красивого молодого человека, могло бы больше напомнить горячечный бред.

Но Софи уже довелось встречаться с мистером Фовнхоупом, и вместо того, чтобы терпеливо уговаривать кузину охладить свой пыл, она приняла ее восторженные излияния как нечто само собой разумеющееся:

– Да, ты права. Я никогда не видела лорда Байрона, но говорят, и он не сравнится с мистером Фовнхоупом. Это самый красивый молодой человек из тех, с кем мне приходилось когда-либо знакомиться.