Текст книги "Гебдомерос"
![](/books_files/covers/thumbs_240/gebdomeros-63799.jpg)
Автор книги: Джорджо де Кирико
Жанр: Современные детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Его попытки улечься на площадке завершались тем, что он сливался с ней в единое целое, выплощаживался, превращался в большой грубо обработанный брус, приколоченный в спешке к доскам, чтобы удержать площадку в равновесии в случае возможного, но никогда не случавшеюся толчка. Поэтому, когда он был в засаде, площадка казалась опрокинутой, поскольку естественно предположить, что укрепляющий прочность досок брус должен находиться внизу. С такого близкого расстояния воробьи имели поистине диковинный вид. Птичьи головы своей озадачивающей и тревожащей таинственностью не раз заставляли Гебдомероса погружаться в сложные метафизические размышления, и чаще всего он рассуждал о головках перепелок; среди прочих волнующих его воображение голов на первом месте была голова курицы, меньше беспокоила голова петуха, а еще меньше гуся или утки. Он считал голову птицы символом дурного, абстрактным предзнаменованием беды. Он полагал, что египтяне наделяли скульптурные и живописные изображения божеств и прочих существ птичьими головами с целью использовать их в качестве гомеопатического средства для излечения своих страхов и чрезмерной мнительности: зло излечивалось злом. Считал он также, что в Италии жест, обозначающий рога (дьявола), показывают по той же причине, то есть из суеверного страха. Эти мысли навещали его главным образом тогда, когда он оказывался среди пиний заброшенного сада; там, посреди заросших газонов, стояли брошенные бронзовые колесницы и скульптурные изображения толстокожих животных; утопал в грязи курятника носорог; а за стеной, с другой стороны того смехотворного заграждения, которое служило границей соседствующих владений, обозначенной лишь для того, чтобы их владельцы не ссорились, вытаптывая друг у друга капусту и латук, находилась небольшая гостиница. Увы, эта гостиница была не из тех приветливых гостиниц, где можно было подкрепиться, не из тех, что доставляли своими удобствами радость нашим дедам; эта гостиница будила мысли о бессмертии и пробуждала в памяти теорию, согласно которой ничто не может исчезнуть или быть уничтоженным, а все продолжает существовать, меняя лишь форму и материю; гостиница эта заставляла думать о метемпсихозе,[10]10
Метемпсихоз – учение о переселении душ – суть религиозной доктрины Пифагора, который, согласно легенде, уверял, что мог вспомнить, кем он был в прежних жизнях.
[Закрыть] точно так, как это было в те дни, когда собирали виноград на холмах римской Кампаньи.
Что касалось времени сбора винограда, то Гебдомерос отлично помнил эту пору, вовсе не такую простую, как могло показаться на первый взгляд.
В прозрачном осеннем небе, как белые изваяния, плыли огромные облака;[11]11
Проплывающие в небе облака еще один образ, неоднократно возникающий на страницах романа; и в буквальном, и в метафорическом смысле он связан с темой «странствий». Г. Башляр, тончайший интерпретатор поэтических грез, замечает: «В конечном счете ничто не может противостоять приглашению к путешествию, которое мы получаем от облаков, непрерывно проплывающих на большой высоте в голубом небе. Грезовидцу кажется, что облако может все унести с собой: и горе, и металл, и крик» (Башляр Г. Указ. соч. С. 251).
[Закрыть] в центре каждого в позе в высшей степени величественной восседал бескрылый гений; в это время на балкон своего загородного дома выходил исследователь; покинув свою комнату со стенами, увешанными шкурами и фотографиями, изображавшими темные суда, кажущиеся чернильными пятнами на сверкающих белизной ледяных торосах, исследователь в задумчивости принимался разглядывать расположившихся на облаках бескрылых гениев; в его представлении возникали образы несчастных полярных медведей,[12]12
Живописную аналогию образу бескрылого гения можно найти в композиции Кирико «Римская вилла» (1922. Нью-Йорк. Частное собрание). Изображенная в левом верхнем углу картины женская фигура на облаке идентифицируется М. Ф. дель Арко как «Богиня Истории» (см.: De Chirico. L'opéra compléta. Presentazione e apparati critici e fïlologici di Maurizio Faggiolo dell'Arco. Milano, 1984. P. 109).
Бескрылые гении, таким образом, обнаруживают свое родство со спутницами Аполлона – музами. Их трансформацию в воображении «исследователя» в полярных медведей можно истолковать, лишь следуя склонной к мифотворчеству фантазии Кирико. В энциклопедии мифов, в главе, посвященной многозначной трактовке образа медведя, в частности, написано следующее: «В эпоху Возрождения получила распространение восходящая к т. н. Иероглифике Гораполлона трактовка легенды о медведице, вылизывающей новорожденного медвежонка и тем самым якобы придающей ему окончательную форму, как символа искусства, которое формирует и гармонизирует косную природу» (Мифы народов мира. М., 1992. Т. II. С. 130). В романе Кирико образная инверсия имеет скрытый смысл и указывает на исконное назначение Творческого Интеллекта гармонизировать и придавать художественную форму образам Памяти, Истории, Фантазии. Подобное толкование трансформации муз в медведей на первый взгляд может показаться излишне произвольным. Однако правомерность его подкрепляется примером из живописной практики Кирико. В композиции «Тревожные музы» (1917. Милан. Частное собрание) художник изображает муз в виде фантастических фигур, напоминающих детские игрушки с взаимозаменяемыми элементами. Спутницы Аполлона, чья задача гармонизировать мир, питать и услаждать человеческий дух, предстают здесь в образе будоражащих воображение фантомов. Гетероморфоз муз кажется одновременно и забавным, и устрашающим. Для зрителя остается загадкой, видит ли он самих муз, преображенных волей прихотливой фантазии создателя полотна, или же музы, оставшись «за кадром», руководят разыгрываемым «призраками» спектаклем.
[Закрыть] цепляющихся за дрейфующие айсберги, и его глаза наполнялись слезами; он вспоминал свои собственные путешествия, стоянки среди снегов, неспешное трудное плавание в холодных морях Севера. «Дай мне твои холодные моря, я согрею их в своих». Слава милости богов! Ибо их два! Да, их два божества: Нептун белый и Нептун черный, иначе говоря, бог Севера и бог Юга; и с этими словами черный простирал к своему белому коллеге обвитые водорослями руки. Гебдомерос давно пришел к заключению, что черная раса благороднее прочих, что, в определенном смысле, именно ее представители обладают наиболее великодушным сердцем и чувствительной душой. Он был знаком с некоторыми негритянскими живописцами, один из них на очередной официальной выставке привлек его внимание картиной, которая называлась «Кавказ и Голгофа». Смысл ее не совсем был ясен, но уравновешенная композиция работы послужила основанием для присуждения ей серебряной медали. Годом раньше этот же негритянский художник снискал уважительные отзывы картиной под названием «На месте преступления». Вместо банальной сцены супружеской неверности он изобразил маленькую собачку породы грифон, застигнувшую врасплох двух воробьев, клюющих с накрытого в саду стола вишни, предназначенные для хозяйского завтрака. Что касается «Кавказа и Голгофы», то здесь художник изобразил широкую пыльную дорогу, идущую вдоль скалы, столь невысокой, что простой кирки было бы достаточно, чтобы снести ее; всю скалу бороздили трещины, подобные морщинам, которыми Хронос покрывает лица старцев.[13]13
Хронос – наименование времени, которое народная этимология сближала с именем титана Кроноса, сына Урана и Геи. В римской мифологии Кронос известен под именем Сатурна и символизирует собой неумолимое время.
[Закрыть] Вокруг воздвигнутых на ней трех крестов расположились римские легионеры с надменными лицами, в латных ошейниках, плотно облегающих их двойные подбородки; были здесь и растрепанные заплаканные женщины, и устанавливающие лестницу мужчины в трико; а внизу, у края дороги, был изображен Гебдомерос; сидя на камне в позе Ренана из известной картины Андре Брюйе «Ренан перед Парфеноном»,[14]14
Андре Брюйе (1857–1914), ученик Жерома, дебютировал в Париже в Салоне 1879 года. Его живописные композиции «Ренан перед афинским Акрополем» и «Мишле и Кине, приветствуемые студентами» (1901) украсили один из залов Сорбонны.
[Закрыть] он в раздумье глядел вдаль, на заводской пейзаж с дымящимися трубами. «Мысль художника трудна для понимания» – этими словами начиналась статья в одной из ведущих столичных газет, которую знаменитый критик Стефано Спартали посвятил негритянскому живописцу. По поводу этой живописи написано было немало статей и исследований, однако она для всех оставалась загадкой. Когда же Гебдомероса, как друга художника, просили разъяснить ее смысл, тот отвечал, что он знает не более остальных, кроме того, вообще считает бестактным просить автора открыть тайну своей работы. Ему всегда нравилось в отношениях с людьми проявлять особый такт; полагая такт одной из основных человеческих добродетелей, он никак не мог позволить своим друзьям и знакомым предположить, что лишен ее.
В остальном жизнь Гебдомероса протекала монотонно. Вставал он рано утром, как правило разбуженный шумом, смехом и разговорами обитателей дома, поскольку окна его комнаты выходили во двор. Едва проснувшись, поднимался и шел к окну открыть ставни; из окна же видна была та часть дома, что находилась напротив корпуса, в котором он снял комнату; зрелище, представавшее его взору, всегда было одним и тем же: перед окнами кухни прислуга чистила щетками одежду, а прямо напротив его окна некий артиллерист, денщик полковника, каждое утро складывал брюки своего начальника, предварительно почистив их ветошью, смоченной бензином. Этот вояка усердно ухаживал за домработницей, и, когда Гебдомерос, растрепанный и полусонный, появлялся в окне, оба встречали его насмешливыми взглядами. В отсутствие же денщика полковника служанка, хорошо сложенная, яркая блондинка, прозванная одним из друзей Гебдомероса стрекозой, была со своим соседом значительно любезнее. Озабоченный и задумчивый вид Гебдомероса вызывал у нее интерес, и иной раз, увидев его в окне, она обращалась к нему с вопросом, не испытывает ли он тоски по родным местам; однако Гебдомерос на такие вопросы отвечал, как правило, уклончиво. Симпатия молодой служанки к соседу росла с каждым днем, и ей даже казалось, что это чувство может перерасти в любовь, однако неожиданное событие одним ударом разрушило ее самые дорогие мечты и иллюзии. Однажды после полудня, ближе к концу прекрасного апрельского дня, девушка, стоя на кухне у окна, чистила серебряный чайник; она была одна, думала о Гебдомеросе и в этот момент увидела его выходящим во двор с тремя друзьями. Один из них, заметив в углу двора старый ботинок с оторванной подошвой, задумал изменить местоположение этой обувки умелым ударом ноги; Гебдомерос тут же, спешно, но аккуратно сложив на ближайшем подоконнике шляпу, трость и пальто, с энтузиазмом принялся гонять перед собой старый башмак; четыре друга, таким образом, сымпровизировали во дворе дома футбольный матч; Гебдомерос же был возбужден и разгорячен больше других, полностью утратив свой унылый и задумчивый вид, он прыгал, как дикарь, и издавал радостный вопль каждый раз, когда, коснувшись ногой старого ботинка, посылал его над головами своих друзей, которые с сумасшедшими криками и смехом пытались уклониться от удара. С неприятным чувством юная домработница закрыла окно, поставила недочищенный чайник на кухонный стол и, усталая и разочарованная, плюхнулась на табуретку: «А я-то, – подумала она с грустью, – я-то решила, что по крайней мере он не такой, как все».
Иной раз по воскресеньям, прежде чем шум соседей окончательно лишал Гебдомероса сна, последние минуты его отдыха баюкала нежнейшая мелодия; эта мелодия доносилась из сиротского приюта, и каждый раз он погружался в черную меланхолию, к которой примешивалось чувство стыда; тогда он вспоминал, что в детстве испытывал такую же тоску и такой же стыд, когда слушал чириканье воробьев, слетавшихся на закате к высокому дереву в саду на ночлег.
Он полагал, что причиной и тоски, и стыда было то обстоятельство, что как в чириканье воробьев, так и в пении сироток ему слышался упрек в недостатке искренности; и тогда, чтобы отвлечься, он отправлялся в длительные прогулки по окрестностям; издали его приветствовал звон деревенских колоколов; обнаженные сухопарые юноши плескались в чистой холодной воде, а рядом с пляжем на метровой глубине едва шевелились трупы пиратов, как шевелятся в воде даже при полном штиле водоросли.
Переправа через озеро, необъятное, как океан, где временами бушевали страшные бури, хоть к оглушала Гебдомероса, но все же не давала ему возможности забыть о загородном доме генерала, главы большого, шумного семейства. Бессонными ночами, лежа в своей комнате на первом этаже, он рассматривал потолок, слабо освещаемый проникающим извне светом; время от времени по потолку скользила тень; она двигалась торопливо, но осмотрительно, напоминая то сдвигающиеся и раздвигающиеся ножки огромного циркуля, то катящийся по дорожке трипод.[15]15
Трипод – треножник, бронзовая подставка на трех ножках, чаще всего складная, на которую в античные времена ставилась жертвенная утварь.
[Закрыть] Он подумал о ворах и бродягах, для которых пределом мечтаний были металлические садовые столики со скамейками, и тогда, вскочив с постели, в одной рубашке, босой, словно осужденный на казнь отцеубийца, он шел к двери и, придерживая ее одной рукой, поскольку другой сжимал охотничье ружье, выглядывал наружу: никого и ничего; полное ночное безлюдье, летняя ночь безлунная, но нежная, ясная, торжественная; он слушал далекое эхо водопадов, устремляющихся вниз с тех высоких гор, чьи массивы кое-где были искромсаны и изуродованы добычей мрамора жадными до великих скульптурных творений людьми; эхо водопадов растворялось внизу, в глубоких лощинах, скрывающихся под тенью вековых платанов. «Очевидно, какая-нибудь бродячая собака сыграла со мной такую шутку», – решал он и вновь укладывался, предварительно вынув из ружья патроны и поставив его в угол комнаты. Но на этот раз это была уже не та комната – убежище усталого путешественника; все генеральское семейство, стоя вокруг овального стола, в спешке доедало рис с перцем, держа тарелки левой рукой почти под подбородком, как поступают парикмахеры с фарфоровыми тазиками, когда проходятся сырыми квасцами по свежевыбритым щекам своих клиентов. Дети, уже поужинавшие вместе с гувернерами за отдельным столом, теперь развлекались в саду. Они целились из своих карабинов, полученных в подарок к последнему Рождеству, по первым, появившимся в сумерках и кружащим, как пьяные птицы, летучим мышам; несколько секунд спустя раздались выстрелы; дыма не было, но сквозь открытые окна в комнату проник едкий запах пороха. Кроме того, тот глава семейства, тот генерал стал жертвой своей любви к картам. В уснувшей гостинице он до зари бодрствовал в компании жалких шулеров, а те раздели его до нитки, и день спустя пришлось испытать унижение, закладывая в ломбард серебро и прочие фамильные ценности и занимая деньги у прислуги. Ночь еще не спустилась. Длинные праздничные поезда, освещенные, словно театры на колесах, увозили надежды вниз, туда, к зачарованному заливу, омываемому с одной стороны светом полной луны, с другой – зенитными фонарями сооруженных на морском берегу огромных гостиниц; там, где царил лишь мягкий свет луны, очертания берега окутывало нежное облако; серо-сиреневая пелена спускалась с неба на воду, по которой, как во сне, блуждали многочисленные лодки; сидящие в них молодые, прекрасные, светловолосые крестьянки со стянутой жилеткой красного бархата грудью и обнаженными руками, гребли медленно и ритмично; к носу каждой лодки наискось прикреплен был сноп спелых колосьев, изящно перевязанных лентой; это был рай, рай на земле. Люди, за исключением, естественно, Гебдомероса, в этом сомневались, поскольку, с другой стороны, это был праздник; simun, разгул театров и ресторанов под открытым небом; к ацетиленовым фонарям роями слетались, рискуя подпалить свои крылышки, ночные бабочки. Жирные банкиры, побагровевшие от сверхобильной трапезы и принятия чрезмерного количества алкогольных напитков, устраивали отвратительные сцены, выговаривая старшим официантам, а те, смертельно бледные от страха, внимательно выслушивали их; банкиры угрожали положить конец их карьере, обречь на нищету, полностью уничтожить. Никто не торопился расходиться, возвращаться в великолепные виллы, разместившиеся среди руин, где, как крошечные молнии, мелькали среди древних камней бессмертные ящерицы;[16]16
Ящерица в трудах средневековых авторов – наиболее общая форма саламандры (см. комментарий 30). В этой ипостаси она бессмертна (см.: Мэнли П. Холл. Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцеровской символической философии. Новосибирск, 1992. С. 390).
[Закрыть] все было как в те времена, когда под сводами цветущих беседок и искусственных гротов раздавался призыв подслеповатого, неуклюжего человека, который никогда не знал, куда деть ту злосчастную трость, что была потеряна, но вскоре найдена в каналах Венеции. «Светония! Светония!» Но это было всего лишь эхо воспоминаний. Банкиров ждали жены официантов; они должны были проявить терпение, чтобы с окончанием праздника, который часто продолжался до первых признаков зари, возобновить свою мольбу о спасении мужей; они предлагали банкирам безвозмездно поработать на их землях в качестве впряженной в плуг скотины; уверяли, что готовы в летний зной собирать коноплю на заболоченных землях, стоя в жидкой грязи, с икрами и ляжками, искусанными вооруженными, жадными до крови жалами-хоботками гигантских комаров. Их тоскливые причитания часто длились до восхода солнца, до того момента, пока прекрасный огненный диск, совершив свое триумфальное восхождение над близлежащими холмами, не начинал золотить фронтоны миниатюрных, похожих на огромные игрушки храмов и не окрашивал целомудренно розовым цветом установленные на невысоких пьедесталах статуи. Жизнь пробуждалась повсюду; она загнала черных демонов, озверевших от бессонницы и пресыщенности, в их могильные склепы; она заставила радостно запеть трудолюбивых, встающих ни свет ни заря кузнецов и загрохотать трясущиеся по грубо вымощенной дороге деревенские повозки, до отказа набитые репой и морковью. Защищать город силами его слабых и чувствительных жителей, голыми руками сопротивляться нашествию жестоких непрошеных гостей, с оружием в руках сошедших с кораблей, прикрывающих их огнем, было бы чистым безумием. Гебдомерос догадывался о бессмысленности подобного жеста; проявление героизма ни к чему бы не привело. Сопроводив друзей и приятелей в безопасное место, снабдив их достаточной суммой денег, он направился к заросшему влажным лесом склону горы с намерением восстановить силы и вернуть утраченные надежды.
Лужайки парков, где стоял запах гниющих от избытка влаги растений, оживали, когда в редкие погожие дни здесь появлялся приятной наружпости министр в инвалидном кресле, которое выкатывали две преданные, но явно любящие порисоваться горничные. Высокопоставленный больной страдал весьма сложным заболеванием, вследствие чего требовалось, чтобы тело его в кресле всегда пребывало в определенном положении, иначе он подвергался опасности в случае неожиданного толчка умереть от удара застоявшейся мочи, выделять которую его организму стоило большого труда (зачастую он не мочился целыми днями). Закутанный по пояс шалями и дорожными пледами, с блуждающим, бессмысленным взором, под молчаливым наблюдением горничных он до заката сидел в своем инвалидном кресле, не меняя позы. А в полнолуние другой призрак – старый полиглот ночь напролет наблюдал за театром дремлющих деревьев, время от времени шелестящих в темноте своей листвой, и постоянно задавался одними и теми же вопросами: «Куда движется все это? К каким неведомым берегам направляет свои паруса…?» В ответ на это какие-то юные циники спортивного вида издавали протяжные горловые звуки, делая вид, будто портят воздух. А потом дождь; дождь, идущий сегодня, как он шел вчера, как будет идти и завтра; дождь не очень сильный, но регулярный; дождь бесконечный; все деревья становились похожими на плакучие ивы.
Посреди поникшей скотины стояли оборванные, промокшие до нитки пастухи, опираясь на свои длинные ивовые палки. Гебдомерос почувствовал, как сырость проникает и в его тело; он замерзал в своей постели, поскольку простыни никогда не просушивались; в шкафу, где он держал свои вещи, словно в лесу, вырастали мох и грибы; по небольшому саду гостиницы, где он жил, вялыми, тяжелыми прыжками передвигались невероятно унылые жабы.
Когда Гебдомерос, почувствовав необходимость бежать, покинуть эти места, решил расплатиться по счету и попрощаться с хозяином, тот принялся убеждать его, что дождь не будет длиться вечно, что год тому назад в это же время стояла прекрасная погода; в конце концов, о том, что погода улучшится, говорили и показания барометра; старожилы же уверяют, что и характер щебетания птиц предвещает изменение направления ветра; ветер должен подуть с севера и расчистить небо. «Видите, синьор Гебдомерос, – продолжал хозяин, фамильярно покручивая пуговицы пальто своего клиента и стряхивая пыль с его плеч, – видите, когда погода ясная, отсюда открывается великолепный вид; в первую очередь виден город с собором и башнями старого муниципалитета, река, делящая город пополам, и мосты, среди которых есть поистине высокохудожественные творения. Затем открывается вид на холмы с раскинувшимися на них виллами с цветущими террасами. С помощью моей морской подзорной трубы можно даже разглядеть людей, что сидят у окон, опершись локтями на подоконник. А вдали, на востоке, виднеются те знаменитые вершины, что вечно покрыты снегом и прозваны «семь зубов дракона»; не один отважный альпинист нашел свою смерть на их склонах. Бросив взгляд на север, можно увидеть море, порт и скопление постоянно действующих фабрик и заводов, составляющих своей продукцией славу нашего региона». Гебдомерос благосклонно выслушивал это, хоть ему и хотелось сказать о своей ненависти к панорамам и о своей любви к закрытым помещениям, где можно укрыться, опустив шторы и закрыв двери; что особенно он любит углы комнат и низкие потолки; однако он не произнес ни слова, не сказал ничего относительно своих предпочтений, поскольку боялся, что его никто не поймет, а власти страны могут признать сумасшедшим. Поэтому он оплатил гостиничный счет, который как для тех мест, так и для сезона оказался весьма высоким, и спустился в долину. Город был окружен возвышенностями вулканического происхождения; стояла удушливая жара; некий молодой инженер, работающий на строительстве железной дороги, при каждом удобном случае восклицал, что с него хватит, что он сыт этой жизнью по горло. Имея обыкновение обедать в небольшом ресторанчике, он, появляясь там, не садился за стол, а прямиком шел на кухню взглянуть на содержимое сковородок. С поваром у него были отличные отношения, каждый раз он дарил повару непристойные фотографии, а тот в свою очередь рассказывал ему о своих сексуальных подвигах, по большей части придуманных от начала до конца. Город был полон горячих источников, в том числе и сернокислых. Хотя гостиница, в которой Гебдомерос остановился на этот раз, и располагалась далеко от моря, у главного входа нес караул бронзовый, вооруженный трезубцем Нептун, попирающий ногой спину дельфина. Гебдомерос привязался к этой гостинице и чувствовал, как привязанность растет с каждым днем; мысль о том, что наступит момент, когда ее нужно будет покинуть, повергала его в глубокое уныние. Но поступить иначе он не мог, другого решения не представлялось, он должен был сделать это. «Это необходимо сделать, дорогая моя, это – искупление» – так говорил капитан, чтобы успокоить свою совесть, галантно предлагая в этот момент руку своей жене; оба пребывали в прекрасном расположении духа, поскольку знали, что через несколько часов окажутся в доме полковника, заведующего складом пехотных войск, на приеме, за которым последует великолепный ужин. Час расставания пробил. Служащий гостиницы, очертаниями фигуры напоминающий персонаж фрески Джотто, вынужден был дотащить Гебдомероса, словно поклажу, до вагона второго класса пассажирского поезда, отправляющегося в двенадцать часов. Затем были бесконечное путешествие и долгие, бессмысленные остановки на затерянных в сельской местности маленьких, пустынных станциях. В небольших садах, скрытых виноградными шпалерами, спали ничком на столе помощники мясников; на свои головы мальчики натянули запачканные кровью фартуки, чтобы защититься от остервеневших мух, которые летали над ними, как над гниющей падалью; на седых, как пыль, будто окаменевших от летнего зноя фиговых деревьях одержимо стрекотали цикады. Кондотьеры, вожди, языческие цари неподвижно, словно статуи, восседали на белых, обряженных по-карнавальному лошадках, вскинув головы и свирепо упираясь кулаком в защищенную броней ляжку, они взирали на эту орду, что длинной вереницей двигалась за закат, угоняя крестьянский скот. Иной раз какой-нибудь солдат, почувствовав жажду, спускался к высохшему руслу реки в надежде найти хоть немного воды, если ему это удавалось, то он склонялся к источнику и, изогнувшись, как пантера, утолял жажду, а затем, наполнив водой шлем, с бесконечной предосторожностью, напоминая неопытного слугу с полной тарелкой супа, нес его по склону, догоняя своих товарищей по оружию; ведь все эти жестокие, грозные воины в глубине души были очень чувствительны и обладали добрым сердцем; они всегда думали о друге, о товарище, о больном предводителе, который, оказавшись жертвой болотной лихорадки, лежал в повозке в холодном поту болезни или ранения. Нередко пленники этой непобедимой орды с удивлением отмечали, что военачальники, к кому в соответствии с их рангом следовало бы проявлять особое уважение, в некоторых случаях оказывались в положении самых простых, безвестных воинов; однако сами военачальники пожелали, чтобы дело обстояло именно так; что, собственно, и составляло силу этой орды, которую не мог победить никто. Повозка, где лежал военачальник, ничем не отличалась от других повозок, предназначенных для транспортировки больных и раненых.[17]17
Пример достойного поведения военачальника, готового наряду с рядовыми воинами терпеть, любые трудности и противостоять опасностям, мы находим у Плутарха в жизнеописании Цезаря: «Любовь его к опасностям не вызывала удивления у тех, кто знал его честолюбие, но тех поражало, как он переносил лишения, которые, казалось, превосходили его физические силы… Однако он не использовал свою болезненность как предлог для изнеженной жизни, но, сделав средством исцеления военную службу, старался беспрестанными переходами, скудным питанием, постоянным пребыванием под открытым небом и лишениями победить свою слабость и укреп свое тело, Спал он большей частью на повозке или па носилках, чтобы использовать для дела и часы отдыха» (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. М., 1994. Т. II. С. 173–174). Кирико, прекрасному знатоку античной философии и истории, безусловно, этот текст был известен. Возможно, фантастическая картина передвижения войск, в роли участников (или всего лишь наблюдателей?) которого предстают и языческие цари, и кондотьеры – предводители наемных отрядов в Италии эпохи Возрождения, – одна из тех, что возникали в его воображении во время чтения Плутарха.
[Закрыть] Только Гебдомерос держался в стороне от этого миграционного движения. Его взгляд остановился на песчаной гряде, и в этот момент ветер, подувший в пустыне, поднял в воздух клубы песка; они походили на опрокинутые конусы, которые вершинами своими касались земли, а основаниями, подобно дыму, взмывали в грозное небо, приобретая там очертания библейских светильников, время от времени освещаемых молнией, которая вспыхивала среди них, пронзая небеса, как брошенный из космоса острым углом пинцет, как тот неизъяснимый геометрический ангел, что, подобно дереву осенью, лишен покрова, раздет, иссушен, как тот ангел, что не несет с собой ничего, кроме неизбежности и жесткой необходимости; Гебдомерос видел однажды этого ангела, в спешке преодолевающим пространства многоэтажного дома, чтобы оказаться в комнате рядом с постелью, где в окружении угрюмых офицеров и рыдающих родственников медленно угасал старый генерал.[18]18
Литературным образам Кирико – городским пейзажам и пейзажным ландшафтам, метафизическим интерьерам и обыденным, но одновременно играющим непривычную для них роль объектам – можно найти пластические аналоги в иконографическом ряде полотен художника. Так, в частности, живописной аналогией геометрическому ангелу в известном смысле может служить композиция «Еврейский ангел» (1916. Мехико. Частное собрание), где графически ясную, жесткую конструкцию из реек, рейсшин, угломеров (читай: «подобно дереву осенью лишенную покрова») венчает угольник, упирающийся острым углом в верхнюю планку рамы картины («подобно брошенному в пустоту острым углом пинцету»).
[Закрыть] Приняв душу усопшего, ангел, вернувшись в положение брошенного в пустоту острым углом пинцета, взмыл с ней в небеса. В вечном царстве душа генерала растворилась прозрачным дымом. Зависшие над плацдармами аэростаты забавных и непристойных форм пришли в легкое движение, когда Гебдомерос вошел в огромную пивную, битком набитую посетителями; дым от трубок и сигарет стоял здесь такой, что продираться сквозь него можно было лишь издавая гудки, подобно пароходу, идущему в густом тумане. Именно в этой пивной, рассказывал Гебдомерос, в него и влюбилась некая домработница средних лет. «Ее чувство, – сказал он, обращаясь к одному из своих друзей, – было сродни материнской любви». Однако истинной причиной его прихода в пивную было желание встретить здесь косматого человека с очками в черепаховой оправе на рдеющем лице и в вечно несвежем белье; как у персонала, так и у посетителей он пользовался репутацией добрейшего во всех отношениях господина. Его можно было увидеть плачущим, он писал мемуары, а по утрам, на заре, покидая свой дом, выстроенный на краю редкого, но все же манящего собой леса, он иной раз задерживался и, опершись на ручку садовой калитки, растроганно и мечтательно смотрел на скромный, хоть и стилизованный под барокко фасад дома, который достался ему от отца и где, конечно же, предстояло жить его детям с их женами и потомством. Иногда в подобные моменты дом освещался слабым светом убывающей луны, и все вокруг окутывалось бесконечной печалью и нежностью. Кроме того, человек этот слыл своего рода талисманом, спасающим от ударов судьбы и сглаза. Дурные видения, монахи, преследующие окруженных поросятами свиней, долговязые женщины с птичьими головами исчезали с его приближением. Но главное, что отличало его, так это безмерная тонкость и чувствительность души. Не был ли он одним из тех созданий, которых болтает из стороны в сторону, подобно обломкам шлюпки в беспорядочных волнах? Отнюдь. «Wir zahlen Gelt» – мы выплачиваем деньги; этими словами начиналось помещенное им в газетах небольшое объявление. Соблазнившись этим обещанием, Гебдомерос вышел в темноту улиц, где теснилась молчаливая толпа; он поднялся по грязной лестнице с обшарпанными стенами, исписанными непристойными надписями, и наконец оказался лицом к лицу с этим человеком, которого в своих детских снах не раз видел странствующим по миру с переметной сумой на плечах и посохом в руках, этого апостола с высоким челом и сияющим взором, похожего на всякого, кто следует по безлюдным равнинам в сторону белых городов, поскольку знает, что там, внизу, под аркадами, кое-кто из собратьев ждет его в лихорадочном нетерпении. Гебдомерос оказался в обществе человека, который более месяца гостил в доме его отца и помогал ему лечить покалеченную мулом берцовую кость, человека, который водил Гебдомероса, в ту пору еще ребенка, по театрам, где во время дневных представлений показывали дьявола, что в сооруженных на провинциальных подмостках комнатных декорациях стрелял из карабина, а затем, открыв окно, как прыгающий с вышки пловец, бросался в пустоту. Столкнувшись с этим человеком, Гебдомерос обнаружил перед собой своего рода ехидну, знающую о его желании и разразившуюся по этому поводу чудовищным весельем; между взрывами смеха человек этот ударами кулаков так сотрясал стол, что в одно мгновение все стоящие на нем чернильницы оказались опрокинутыми. «Выплатить деньги! Выплатить деньги! – орал он, выворачивая челюсть и брызгая слюной как бесноватый. – Но милостивый государь, а ваша недвижимость?… Да, где ваша недвижимость? А ваши акции? Ваши долговые обязательства?…» Внезапно в сознании Гебдомероса все прояснилось. Он содрогнулся от стыда и покраснел. Бежать и бежать, бежать в иной мир, бежать неизвестно куда, но бежать, чтобы покинуть этот город… исчезнуть. Может быть, отправиться в Китай; побродить лунатиком среди пагод, светящихся как огромные, стоящие прямо на земле фонари, а позже, в полдень, провести сиесту в гамаке, подвешенном между двух цветущих вишен, затем задремать, окунувшись в нежный теплый покой, и тогда какая-нибудь коза, которой его неподвижность придала бы смелости, с осторожностью приблизившись к нему, принялась бы потихоньку жевать листья растущих в непосредственной близости вьющихся растений.
Однако остановить миграционное движение на восток было невозможно, и вот Гебдомерос вновь оказался в этом городе, хотя, быть может, ему только казалось, что город прежний, поскольку в планировке улиц кое-что изменилось, преобразилось и место, где стоял Замок; несколько лодок, точнее, небольших барок в бездействии расположились у берега реки; вода, отразив облачное небо, приобрела белесый, молочный цвет и резко контрастировала с мрачным, почти черным берегом; барки же на светлом фоне воды вырисовывались темными массами и были похожи на погребальные гондолы, что напоминало о Венеции тех трагических дней, когда эпидемия чумы уносила жизни выдающихся художников, стремительно сраженных этим смертельным бичом. Было уже поздно, когда Гебдомерос начал свое блуждание по городу; в этом странном городе все спало, даже рыжие вечерницы в дреме своей грезили о сне! Окно сарая, мимо которого шел Гебдомерос, находилось всего лишь в метре от земли, поскольку выходило на улицу, расположенную на более высоком уровне, нежели та, куда обращен был передний фасад сооружения со входом. Гебдомерос, проходивший в этот момент вдоль заднего фасада, подошел к окну, посмотрел вниз и, хотя висящие по углам фонари весьма слабо освещали помещение, отчетливо увидел огромный каменный резервуар доисторического происхождения, где, согласно преданию, прежде покоились останки пятерых легендарных правителей города; позже этот резервуар использовался прачками для стирки белья. Теперь же крестьяне помещали в него готовых вот-вот отелиться коров, и там, в этом огромном резервуаре, лишенном какого-либо орнаментального декора (что, однако, его не портило), Гебдомерос увидел это и виден был он сам, нагой и коленопреклоненный, подобный Исааку в момент жертвоприношения:
Склонившиеся над ним молчаливые и суровые люди, с закатанными по локоть рукавами на геркулесовых руках, старательно стригли его; и видно было, как сверкает в полумраке сарая стальная машинка для стрижки. В правом углу на соломе от света луны, проникающего сквозь слуховое окно в крыше, возникали блики, походившие на капли серебра или ртути; в противоположной стороне стоящий на полу фонарь освещал корову с теленком, склонившихся над яслями; рядом с группой животных на скамейке, упираясь спиной в стену и уронив голову на грудь, спала молодая крестьянка, обнимая лежащего на коленях ребенка. Разглядывая и ту и другую группу, Гебдомерос размышлял о том, что если бы их изобразил какой-нибудь художник, то, видимо, работа его называлась бы две матери;[20]20
Воображение Гебдомероса рисует сцену, воспроизведенную в картине Джованни Сегантини «Две матери» (1889. Милан. Галерея современного искусства), где соседство молодой крестьянки, держащей на руках ребенка, предельно прозрачно выражало идею общности первозданных сущностных основ бытия человеческого и животного мира. С творчеством автора «Двух матерей» Кирико был хорошо знаком. Еще в 1906 году, приняв решение переехать в Мюнхен, семья художника по дороге в баварскую столицу останавливается в Милане, где в это время проходит выставка, организованная по случаю юбилея Симплонского туннеля, один из павильонов которой посвящен был работам Сегантини и Превьяти. Пронизанные духом символизма образы итальянских дивизионистов произвели на молодого Кирико неизгладимое впечатление, в чем художник признается в своих воспоминаниях (см.: The Memoirs of Giorgio de Chirico. New York, 1994. P. 52).
[Закрыть] и тут же Гебдомерос подумал о смерти герцога Энгиенского;[21]21
Герцог Энгиенский, Луи-Антуан-Анри де Бурбон-Конде был казнен в 1804 году по ложному обвинению в причастности к роялистскому заговору, якобы имевшему целью похищение и убийство Наполеона. Расстрел герцога вызвал бурное возмущение при дворах европейских монархий.
[Закрыть] это тени, отбрасываемые стоящей на земле лампой, вызывали в напичканном литературой, богатом воображении подобные воспоминания. А те, в своих резервуарах, даже пели, как могут петь прекрасными летними ночами лишь влюбленные соловьи в цветущих садах. Гебдомерос еще долго оставался бы у овина, не обратись к нему с внезапным вопросом тот, кого весь город считал сумасшедшим, поскольку, будучи искусным гастрономом, он не интересовался ничем, кроме еды. Каждый раз, встречая на улице или где-то еще друга или же просто знакомого, он останавливал его, в какое бы время суток и где бы ни происходила встреча, и тут же на ходу подвергал обстоятельному допросу с целью узнать, что тот ел на завтрак или ужин. Кроме того, он имел обыкновение, выходя на прогулку, брать с собой тонкую железную палку с острым наконечником; этой палкой, возвращаясь домой поздно ночью, он шарил по стоящим у подъездов мусорным бачкам. Тех, кто готов был его выслушать, он регулярно ставил в известность, что очень любит колбасу с рисом.[22]22
Одним из прототипов чудаковатого гурмана послужил некий граф, с которым Кирико был знаком в Ферраре. «От такого наблюдательного человека, как я, – пишет художник, отмечая склонность жителей этого города к чудачествам, – не мог ускользнуть тот факт, что феррарцам свойственно легкое безумие» (Ibid. P. 81).
[Закрыть] Однако, как мог понять Гебдомерос, свободная и безрассудная жизнь этого странного гурмана должна была вот-вот закончиться. Приближалось время больших метеорологических работ; стоял конец марта, а в начале апреля ему предстояло укрыться наверху, в башне замка. Наступало время, когда, отгородившись от мира, он отказывался встречаться с кем бы то ни было; в том же случае, если просители, журналисты, просто приставалы и любопытствующие стучали в его двери, слуга, задав ритуальный вопрос «что вам угодно?», затем неизменно отвечал: синьор ушел, или синьора нет дома, или же синьор ушел по делам; некоторые настойчивые посетители, услышав последний ответ, твердили, что они дождутся, когда синьор закончит свои дела; о нет, добавлял тогда слуга, нисколько не смущаясь, это невозможно, если синьор уходит по делам, он отсутствует по нескольку дней.[23]23
Этот эпизод слово в слово описан в мемуарах, но в роли главного действующего лица здесь выступает уже не безымянный граф, а Андре Дерен. Рассказ о французском живописце и его прислуге предваряет следующее замечание: «Андре Дерен – художник большого таланта, однако популярностью своей он обязан не столько собственному мастерству, сколько образу поведения. Он придирчив par exellence, на обращение к себе отвечает мычанием; на улице, встречая знакомых, делает вид, что не узнает их. Когда же его приглашают на ланч или ужин, он не только не является, но и не доставляет себе труда предупредить, что не придет» (Ibid. P. 102).
[Закрыть] Впрочем, он не только закрывал для всех свои двери, но и отказывался спускаться к столу в назначенное время. Погружаясь в сравнительное изучение показаний новейших анемометров,[24]24
Анемометр – прибор для измерения скорости и направления ветра.
[Закрыть] посреди неописуемого беспорядка он забывал о жизни со всей чередой ее забот, печалей, удовольствий и радостей. Время от времени наступали моменты, когда, сраженный усталостью и голодом, он погружался в сон, правда всегда кратковременный; и тогда жена и дочь – образцовые примеры преданности – на цыпочках входили в его кабинет, ставили на стол блюдо с кусочком хлеба, блинчиками, соленым сыром, несколькими финиками и кувшин с холодным кофе и, пятясь, постоянно наблюдая за спящим, уходили, ибо горе тому, кого заставал он в своем убежище. Такая жизнь была невыносима. У дочери Эммы каждый вечер случались нервные срывы. Сына, что был поваром, отец пытался расположить к себе, одаривая сигаретами; так проходили ночи, а с первыми лучами солнца среди снопов появлялся офицер; в развевающейся тунике и распахнутой на груди рубашке он восседал на коне, как амазонка, свесив ноги в одну сторону; из глубокой раны на левой щеке капала кровь, оставляя пятна на его одежде, но он, казалось, этого не замечал. Сначала он отказался от той дуэли: «Сражаться, – воскликнул он удивленно, – сражаться на глазах у женщины?» Резким движением руки он указал на девочку-подростка с пышной грудью, сидящую посреди луга в позе Жанны д'Арк, внимающей голосам; тем не менее он вынужден был сразиться, и то, чему суждено было случиться, случилось. Теперь часы тянулись медленно, но неизбежно, как им и положено. Солнце стояло высоко, безоблачное небо подернула легкая дымка, предвещающая приближение лета; неподвижный воздух заполнил сильный запах прокисшего вина, он поднимался из глубоких пещер, где храпели лежащие вповалку грязные пьяницы, монахи и контрабандисты, гонимые новым правительством.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?