Читать книгу "Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста"

– А сколько здесь было евреев? – я изо всех сил старалась говорить нормальным голосом.

– Больше, чем перед войной, потому что некоторые евреи бежали сюда из других городов, – ответил Сэм. – Многие думали, что нацисты забудут о маленьких деревнях и городках и здесь они будут в безопасности. Помнишь свою тетушку Фримет? Она так и подумала. Она бежала из Варшавы и оставила здесь своего мужа.

Если до войны в Казимеже-Вельке жили пятьсот пятьдесят евреев, то потом их стало триста пятьдесят. В поезд на Белжец погрузили менее половины¹⁰.

Через неделю после облавы евреи, которые прятались в ненадежных убежищах, стали возвращаться в город. Нацистская пропаганда утверждала, что им угрожает лишь отправка на принудительные работы. Но немцы заперли их в школе. Через несколько дней, в холодный ноябрьский понедельник, жители города увидели, как немцы с автоматами выводят евреев из города. Когда немцы повели людей налево от вокзала, началась паника. Их привели сюда, в Слоновице. В этот лес.

Моя камера следила за тем, как Сэм подходит к поляне с памятником.

– Они привели их сюда – сильных мужчин, жестянщиков и ремесленников, матерей и маленьких детей, – голос Сэма дрогнул. – Они заставили женщин раздеваться перед мужчинами, которые были их соседями, хозяевами лавок, где они делали покупки, родителями одноклассников своих детей. Матери, держа младенцев на руках, стояли перед ямой, ожидая автоматных очередей. Я читал об этой бойне в Еврейском историческом институте в Варшаве.

– И как же нам найти этот памятник? – спросил он вслух. – Я написал мэру города. Я просил его послать кого-то сюда. Может быть, они уже все восстановили.

Подул ветер. Сэм ахнул.

Я навела камеру на вертикально стоящий камень. Черные свастики покрывали то, что некогда было памятником. В камне зияли дыры, буквы надписи на английском и иврите были сорваны и кучей искореженного металла валялись в грязи. Я перевела объектив на сгорбившегося Сэма.

– Зачем им понадобилось уничтожать то, что мы здесь оставили? – дрогнувшим голосом спросил он.

Мы повернулись к лесу. Тонкие белые деревья стояли неподвижно. Ветер шевелил верхние ветки, и сухие листья тихо шуршали. Теплый осенний воздух колебался, донося запах прелых листьев.

Сэм поднял с земли острый камень и обошел памятник. Я с камерой следовала за ним. Лукавая улыбка появилась на его лице. Не обращая внимания на оскверненный фасад памятника, он нашел свободное место на задней стороне. И я увидела, что он энергично что-то царапает. Я ожидала, что он напишет на иврите am Yisrael chai (народ Израиля жив), вспомнив о первых днях жизни в Израиле, когда он отказался от семейной фамилии, чтобы оставить прошлое позади.

Сэм медленно выцарапывал гигантские буквы, белевшие на темном камне: Р-А-К-О-В…

– Не Рон? – спросила я, но он не ответил.

…С-К-И-Й

– Я вернулся, – с сухой улыбкой Сэм повернулся к камере. – Одного они забыли.

* * *

Вернувшись к машине, я оглядела поля и лес, инстинктивно ища убежище и ощущая панику обреченных евреев. Они так долго были частью этого города, но потом их повели сюда под дулами автоматов. Я вздрогнула. Все эти жизни забрали здесь – и забыли о них.

Сэм точно знал, кем они были. Во время оккупации он фиксировал всех членов еврейской общины. Отец решил, что нужно использовать его школьные знания – ведь Сэм был одним из самых образованных в городе. Его работа заключалась в том, чтобы как-то выравнять чрезмерные требования немцев к еврейским семьям, которых отправляли на принудительные работы. Сэм вел списки всех трудоспособных евреев, записывал больных, вдов, тех, кто уже убирал снег или мел улицы. А это означало, что он знал всех евреев города – знал их имена, возраст и адреса.

Вот почему он был уверен, что никто из его родных никогда не слышал о выжившей дочери из семьи Роженек. Другие родственники Роженеков нашлись после войны в лагерях для перемещенных лиц, но там не оказалось ни сестры матери Сэма, Иты, ни ее мужа, ни троих детей. Не числились они и в списках заключенных концлагерей и лагерей смерти. Никто из членов семьи Роженек никогда не связывался ни с кем из родного города после войны.

Мы поехали назад. Сэм постепенно забывал о вандалах, осквернивших памятник. Вид знакомых улиц поднял ему настроение.

Лишь в начале 1980-х годов, когда Сэм начал посещать мероприятия, где собирались пережившие холокост, он позволил себе вспомнить о родине. Он видел знакомые лица, вспоминал имена и места. Колеса начали крутиться, и вскоре он стал записывать множество имен и телефонов. Куда бы он ни поехал в США, Европе и Израиле, он везде звонил, навещал и расспрашивал всех, кто мог заполнить оставшиеся пробелы. Он обновлял свои записи и воспоминания, и ему вновь захотелось вернуться домой.

– Где бы я ни жил, я везде был чужим, – сказал он. – А на улицах своего города я чувствую себя дома, хотя здесь больше не осталось евреев. – На лице его появилась печальная улыбка. – Глупо как-то…

Вновь превратившись в гида, Сэм проехал по круговому движению. В центре площади стояла вырезанная из металла огромная бордовая сахарная свекла.

– Видишь это? Это сахарный завод, – пояснил Сэм. – Он был самым большим в стране. Когда в тридцатые годы на фабрику провели электричество, у нас в доме появился свет.

Он поехал по главной улице, носящей имя Сенкевича. Жители этой улицы уточняли свое место жительства по тому, располагался ли дом ближе к церкви или к кладбищу.

– Это была еврейская улица, – продолжал рассказывать Сэм. – Вот здесь, напротив, была пекарня, где каждый день пекли свежий хлеб.

По бокам от пекарни располагались лавки, принадлежавшие двум семьям, Дула и Роженек. Женами в обеих семьях были сестры матери Сэма.

– А здесь был шохет. Ты знаешь, кто такой шохет? Это кошерный мясник. Его лавка была прямо здесь. А дальше по улице находился хозяйственный магазин Роженеков.

Я попыталась его глазами увидеть в длинной череде ветхих домов с облезлыми фасадами в отслоившейся краске город его детства. Кто бы мог сейчас сказать, что это была улица еврейских лавок, куда по понедельникам, в рыночный день, покупатели стекались из нескольких городов?

Это был мир Сэма. Он заходил в магазин Роженеков, даже если ему ничего не было нужно. Они всегда были тут: Франя, на несколько лет старше его, занималась делами, а ее младшая сестра Хена играла или просто слонялась по магазину.

Сэм ходил по этой улице каждый день – с первого учебного дня до юности, когда стал носить счета с лесопилки на сахарный завод. Он настолько примелькался, что они принимались махать ему, лишь завидев его. А во время оккупации его отправили на принудительные работы – в гараж на территории сахарного завода. Сэм обслуживал машины, на которых ездили нацистские офицеры.

Сэм свернул за угол и подъехал к небольшому дому горчичного цвета с крохотным балкончиком на втором этаже. В его детстве это был дом мэра города. Здесь жила его одноклассница Софья Прокоп. Сэм и Софья постоянно соперничали за звание лучшего ученика, и Софья всегда была впереди, а обиженный Сэм считал, что это все потому, что она была дочерью мэра, а он – единственным евреем в классе. Софья вышла замуж за бухгалтера с сахарного завода, Стефана Пьерхалу. Она до сих пор жила все в том же доме и вырастила здесь детей. Именно муж Софьи сообщил Сэму, что Роженеков во время войны убили, но одной дочери удалось сбежать и выжить.

После той поездки Сэм два года звонил и писал Стефану, чтобы выяснить какие-то детали и подробности, но не получил ни одного ответа – ни письма, ни звонка. Поэтому он решил лично встретиться с этим человеком. При личном общении проигнорировать вопросы будет труднее – как журналист, я хорошо это знала. Не ответить на звонки и письма гораздо проще, чем отказать человеку, стоящему на пороге.

Сэм подъехал к дому и сказал мне:

– Сейчас мы узнаем все из первых уст. Посмотрим, не расскажет ли он нам еще что-то про нашу родственницу.

Стоило Сэму заглушить машину и выйти, как на дорожке появился огромный мужчина с гривой седых волос. Это был Стефан. Он размахивал руками, ноздри раздувались от гнева. При этом он что-то быстро и громко говорил по-польски – явно требовал, чтобы Сэм убрал машину с дорожки и вообще со двора.

Сэм снова сел в машину и отъехал так, чтобы ее не было видно. Стефан выскочил на улицу и принялся озираться, словно выслеживая грабителя банка.

Будут ли нам здесь рады?

Когда машина заняла должное место, Стефан сердечно пожал руку Сэму, потом повернулся ко мне, щелкнул каблуками и поднес мою руку к губам, как истинный польский джентльмен. Из дома вышла Софья – белоснежные зубные протезы и крашеные волосы придавали ей вид настоящей бабушки. Она обняла Сэма как друга, вернувшегося из дальнего путешествия. Мы прошли мимо бродящих по двору кур и высоких мальв прямо в дом. Софья поглядывала на большой чемодан Сэма с любопытством ребенка, ожидавшего рождественских подарков. Сэм водрузил чемодан на стол и торжественно открыл. На свет появились подарки: американские костюмы с юбкой для Софьи, нейлоновые колготки, губная помада, шоколадки и игрушки для внуков. Коммунизм пал, но всего этого в Польше явно не хватало, и стоило все очень дорого.

Сэм включил видеокамеру и заговорил по-английски, переводя объектив с Софьи на Стефана.

– Это мои друзья, лучшие друзья, которые помогают искать моих родных.

Стефан и Софья почти не говорили по-английски, но из писем Сэма они знали, что он разыскивает родственницу, о которой когда-то упомянул Стефан. Позже мы получили подтверждение, что это была Хена Роженка из семьи Роженек. Сэм произнес текст для видеокамеры, а потом перешел на польский. Мы сидели за большим столом, и наши хозяева заговорили. Сэм пообещал переводить, но в тот момент он обо всем забыл. Впрочем, я понимала, что светские любезности заняли минимум времени, – Сэм сразу перешел к Роженекам.

Стефан отвел глаза.

Плохой знак. И плохое начало для интервью. Никакого разогрева. Но это было дело Сэма. Он хотел узнать, почему Стефан два года ему не отвечал. Из спальни вышла сияющая Софья в новом американском твидовом костюме.

Поскольку разговора я не понимала, то принялась рассматривать обстановку дома. Со всех стен гостиной и столовой на нас смотрели Иисус и папа Иоанн Павел II. Интересно, коммунистическое правительство позволяло подобное с самого начала или только после того как в 1978 году поляк стал папой римским? А может быть, все это появилось только после падения коммунизма?

Спросить я не могла. Софья не стала разговаривать с мужчинами. Она надела фартук и скрылась на кухне. Ей тоже не хотелось говорить об исчезнувшей дочери Роженеков?

Стефан надел очки с толстыми стеклами, посмотрел на Сэма, потом снова снял их. Он явно был возбужден. Он принялся рассказывать о своих военных воспоминаниях – я обрадовалась, что он говорит так долго, наверное, рассказывает что-то новое. Но Сэм периодически поворачивался ко мне, страдальчески закатывал глаза и говорил по-английски:

– Все это я уже слышал.

Сэм пытался вернуть Стефана к главной теме: что произошло с дочерью Роженеков? Что случилось с ее семьей? Близко посаженные темные глаза Стефана забегали. Я делала заметки в репортерском блокноте. Стефан положил очки на стол и с обвиняющим видом уставился на меня.

– Что она пишет? – спросил он у Сэма.

– Не волнуйся, она – моя секретарша, – ответил Сэм по-польски и повторил для меня по-английски.

Я посмотрела прямо на Стефана. Он отвел глаза.

Стефан явно уклонялся от вопроса Сэма. Он вернулся к тому осеннему дню 1942 года, когда немцы собрали всех евреев города и расстреляли их на том месте, где сейчас стоит оскверненный памятник. Стефан рассказывал обо всем, что видел собственными глазами, а Сэм вкратце пересказывал мне по-английски. Рассказывая, как металась по улице взрослая дочь кошерного мясника, Стефан явно оживился. Он даже стал руками показывать, как покачивалась ее пышная грудь. Глаза его сияли – он вспоминал, как немцы прямо на его глазах застрелили женщину с большим бюстом. По скорости его речи я поняла, что он неоднократно рассказывал эту историю, сидя за кофе с приятелями.

Сэм без улыбки посмотрел на меня и пожал плечами. Он снова спросил Стефана о Хене.

Софья на кухне раскатывала домашнюю лапшу. Она что-то крикнула мужу. Может быть, перед нашим приездом она предупредила мужа, чтобы тот не распространялся о Роженеках, но делал вид, что исполнен доброжелательности и готов помочь? Сэм снова задал тот же вопрос. Чтобы понять ответ Стефана, мне не понадобился переводчик:

– Nie wiem. Не знаю.

Глаза у Стефана бегали, а потом он отвернулся. Мне показалось, он жалеет, что вообще заговорил о Хене. За время нашей встречи он не сказал ничего нового, ни мельчайшей детали. По его поведению было ясно, что он знает больше, но у него есть причины не говорить об этом.

Стефан вышел. Как позже сказал мне Сэм, он сказал: «Спроси у Гучи».

– Я спрошу, – ответил Сэм. – Но именно ты рассказал мне о ней.

Почему Стефан не рассказал больше?

Из кухни появилась Софья с тарелками куриного супа со свежей лапшой. Я поднялась, чтобы помочь ей накрыть на стол. На кухне пахло моющими средствами и куриным супом. В глаза мне бросилась большая печь, которую следовало топить углем. Запахи мгновенно вернули меня на бабушкину кухню. Сэм рассказывал, что раньше евреи и поляки никогда не ели в гостях друг у друга из-за кошерных ограничений. Он же не всегда соблюдал правила и порой вместе с отцом преломлял хлеб с неевреями, чтобы закрепить заключенные сделки. Сейчас же мы все четверо смотрели в свои тарелки, потом молча принялись есть. Сэм ждал, что Стефан расскажет еще что-то, но тот молчал.

Доев суп, мы вежливо улыбнулись хозяевам. Сэм поднялся:

– Идем, юная леди. Здесь мы больше ничего не узнаем.

По дороге до нашего отеля в Кракове Сэм не переставал возмущаться из-за поведения своих так называемых друзей. Почему они ему ничего не рассказали? Почему не захотели помочь в поисках Хены? Чего они боятся? Что он будет за что-то мстить? Какая глупость! Он же просто хотел ее найти и поблагодарить тех, кто ее прятал.

За ужином в отеле Сэм был мрачен, а вечером позвонил Стефану и Софье.

– Почему вы так тепло меня приняли, но не сказали правды? Если моя родственница жива, почему вы не хотите, чтобы я ее нашел?

В голосе Сэма звучало явное разочарование. Ответов я не слышала, но, судя по реакции Сэма, ничего нового он не услышал. Сэм сказал, что завтра не приедет.

– Я сыт вами по горло, – сказал он по-польски.

Утром за завтраком Сэм явно успокоился. Он сказал, что Стефан позвонил ему и умолял приехать. Он сказал, что у него есть сюрприз. Я удивилась тому, как Сэм обрадовался – ведь вчера вечером он был мрачнее тучи. Но Сэму хотелось верить в лучшее. Мы сели в машину и покатили к Казимеже-Вельке.

– Может быть, и хорошо, что я разозлился, – гадал Сэм.

Чем ближе мы подъезжали к дому Софьи и Стефана, тем крепче становилась надежда Сэма. Может быть, сегодня все и случится. Может быть, Стефан нашел Хену, и Сэм, наконец, сможет обнять свою давно потерянную кузину.

* * *

Иссиня-зеленая рожь поблескивала на октябрьском солнце. Прокатная машина катила по польской глубинке. Я сидела на заднем сиденье рядом с Софьей. Софья надела новый американский твидовый костюм. Губы ее были сжаты в напряженной улыбке. Машину вел Сэм, а Стефан что-то быстро ему говорил.

Мы проехали указатель на хутор Хрущина-Велька. Сэм сказал мне по-английски:

– Мы совсем рядом с Загоржице.

Я поняла, что мы приближаемся к тому месту, где в годы войны прятались Роженеки.

Настроение Стефана и Софьи меня совсем запутало. Встретили нас очень приветливо, на что и надеялся Сэм, но потом Стефан снова начал юлить. Нас напоили кофе с домашним яблочным штруделем. Сэм снова начал раздражаться. Он прямо спросил у Стефана, зачем тот нас позвал, если не хочет ничего сказать. Стефан поднял руки и сказал:

– Ладно-ладно, у меня для вас кое-что есть. Мы знаем, у кого ваш обеденный стол. Хотите его увидеть?

Я не поняла, как стол связан с поисками родственницы.

Мы остановились на обочине перед большим двором. Кирпичный дом был окружен полями. Дом располагался довольно далеко от дороги.

Рядом с дорогой я увидела серую постройку без окон.

– Это мельница, – пояснил мне Сэм по-английски. – По субботам мы приходили сюда к родственницам. Семья моей матери владела землями в этой местности.

Из мельницы вышел приземистый мужчина в пыльной рабочей одежде. Он смотрел на нас сквозь очки с толстыми стеклами. Стефан вылез из машины и пошел к нему. Он приобнял мужчину за плечи и развернул его к нам спиной – наверное, чтобы мы не услышали их разговора и не увидели выражения лица того человека. Они совещались несколько минут. В конце концов Софья вышла из машины, подошла к ним и заговорила дружелюбным тоном. Переговоры продолжались. Софья осторожно поглядывала на нас, словно мы представляли какую-то угрозу. Мужчина с мельницы продолжал подозрительно щуриться на нашу машину.

– Что происходит, Сэм?

– Не знаю, детка. Похоже, какие-то серьезные переговоры. Нам нужно вести себя дипломатично.

Софья вернулась к машине. Светлые голубые глаза ее сияли. Стефан помахал нам рукой, чтобы мы подошли.

– Ну что, юная леди, – повернулся ко мне Сэм, – нас приглашают в дом.

Мы пошли по длинной дорожке. Сэм представился хозяину и представил меня. Хозяина звали Максвелл Майдецкий. Тот кивнул и вежливо улыбнулся, словно оказывая нам большую услугу.

Софья и Стефан настороженно смотрели на него, словно ожидая, что тот в последнюю минуту передумает. Но Майдецкий пригласил нас войти. Маленький бурый щенок заскулил и залаял, крутясь вокруг наших ног. Мы поднялись по бетонным ступеням. Софья провела нас по темному коридору в большую комнату с окнами в пол. В комнате стояли пять старых телевизоров в темных деревянных шкафах. Из окон открывался вид на густой лес и поля.

Софья по-хозяйски принялась снимать посуду с большого стола, а потом сдернула пластиковую скатерть. Она что-то произнесла, и я с надеждой посмотрела на Сэма.

– Она говорит: «Вы можете посмотреть на стол, но не забрать», – перевел он.

– А почему?.. – спросила я по-английски, не ожидая ответа.

Сняв полиэстеровую кружевную скатерть, Софья широко улыбнулась и сказала:

– Proszę bardzo. Пожалуйста!

Сэм, нахмурившись, стоял перед фамильным столом. Он все снимал на камеру. Хозяева показывали нам дубовый стол 1920-х годов. Это был межвоенный период, когда в Польше царил душевный подъем. Прямоугольный стол был сделан более изысканно, чем обычный крестьянский стол, и все же ему недоставало украшений и стиля. Его покрывали пятна, и выглядел он довольно потрепанно. Но Сэму с детства были знакомы все царапины и трещины.

Стефан, Софья и Майдецкий смотрели на него. Неужели они думали, что он может взвалить стол на плечи и вынести из дома?

Вряд ли Сэм поступил бы подобным образом – даже если бы захотел. Он давно привык оставлять дома с мебелью. Он много раз переезжал и в Израиле, и в Штатах – двенадцать раз! – и никогда не оглядывался назад. Он бросал целые дома, не давая жене возможности забрать даже тарелку или картину, которую ей хотелось бы сохранить.

Но сейчас он не торопился. Его руки скользили по старому дереву, ощупывая поверхность, словно он читал азбуку Брайля. Каждые царапина и трещина на деревянном столе рассказывали сыну хозяина лесопилки историю другой жизни.

Его собственной другой жизни.

Этот стол был центром той жизни. За ним за праздничной трапезой собиралась вся семья, а в обычные дни сидели только он сам, его мать, брат и бабушка. Отец часто разъезжал по окрестностям, выбирая лес для лесопилки. За этим столом ужинали в пятницу вечером перед шаббатом. Весенние седеры затягивались до глубокой ночи.

Сэм мысленно видел лица тех, кто собирался за этим столом. Брат Израэль вечно покушался на Сэмову еду, а отец вел долгие разговоры с представителями местной еврейской общины. В три года германской оккупации разговоры эти затягивались и после комендантского часа. Нацисты не собирали местных евреев в гетто, но установили для них суровые требования. За этим столом было решено собирать деньги на еду для голодающих и на взятки для немцев. Евреи надеялись выиграть время и, возможно, спасти жизни.

Майдецкий ходил вокруг стола, оживленно жестикулируя, как гостеприимный хозяин. Он предложил Сэму присесть. Сэм замер, потом сел.

Майдецкий в желтой рубашке, застегнутой под горло, сел напротив. Он стал рассказывать о чем-то так гладко, что стало ясно – он уже не раз это говорил. Сэм включил камеру, чтобы все записать.

– Когда евреев забрали, нацисты свалили всю их мебель на лесопилке Раковских, – сказал Майдецкий (я поняла все сказанное уже после расшифровки видеозаписи). – Я недавно женился, и мне был нужен стол. Я заплатил за него хорошие деньги.

Светло-голубые глаза прояснились при этом воспоминании. Софья улыбнулась Сэму.

– Цена была очень хорошая, – продолжал Майдецкий. – Всего двести злотых (около пятидесяти сегодняшних долларов).

Сэм сидел с каменным лицом, потом повернулся ко мне:

– Он говорит, что выгодно купил стол, – пояснил он.

Я смотрела на Майдецкого, который сидел, скрестив руки на груди, и был явно доволен собой. Интересно, представляет ли этот человек, что, когда он торговался за стол, Сэм после облавы боролся за жизнь в убежище?

Но Майдецкий, похоже, об этом не думал. Он рассказывал, как приобрел эту ферму вместе с домом и мельницей. Еврей, которому все принадлежало, выжил, но не смог вернуться из-за опасной послевоенной обстановки в Польше. Майдецкий сказал, что нашел хозяина, господина Бреннера. Вместе с другими уцелевшими евреями он прятался в подвале в соседнем городе. На евреев нападали повсеместно, и им приходилось прятаться. Майдецкий уговорил Бреннера подписать документы о передаче имущества, прежде чем тот покинул страну.

Он перешел к другой теме. Наклонившись вперед, он принялся рассказывать о трагическом дне облавы – Стефан говорил об этом с тем же пылом.

В тот день Майдецкий проходил через город. Он видел, как немцы грузят евреев в повозки и грузовики. Он узнал лошадь и повозку – они принадлежали его покупателю, еврею Спокойному. Сам он только что договорился с ним о продаже зерна, но Спокойный еще не успел оплатить заказ.

Я не понимала, что именно говорит наш хозяин, но тот заговорил громче, показывая, как позвал Спокойного. Он сказал, что тот может не волноваться об оплате, потому что зерно еще не доставлено. Майдецкий улыбался и кивал, довольный собственной щедростью.

Спокойный поблагодарил его. Только тогда Майдецкий заметил его окровавленные руки. У тех, кто сидел рядом, руки тоже были окровавлены. Нацисты заставили еврейских полицейских собирать тела убитых во время облавы и принудительной депортации евреев.

– Пожалуйста, съездите к моей жене, – попросил Спокойный Майдецкого. – Она в Глогуве. Скажите ей, что я поехал в Михов.

В Михове немцы грузили евреев на поезда, направлявшиеся в лагерь смерти Белжец. Когда повозка Спокойного приехала, вагоны уже были битком набиты обреченными евреями.

– Вагоны были уже заперты, – рассказал Майдецкий. – Поэтому их просто расстреляли.

– Вы рассказали об этом жене Спокойного?

– Нет, – пожал плечами Майдецкий.

Он начал напевать песенку, которую еврейские музыканты играли на христианских свадьбах, а потом повернулся ко мне, словно заметив впервые, и спросил, знаю ли я этот мотив. Я покачала головой. Он удивился.

– Я скучаю по евреям, – сказал он.

Он явно ожидал моей реакции. Я выдавила из себя вежливую улыбку.

Сэм спросил Майдецкого о Роженеках – его отец всегда считал, что они укрылись в Загоржице. Не слышал ли он о девушке, которая спаслась во время резни? Майдецкий покачал головой.

Сэм пристально посмотрел на Софью, потом на Стефана. Они отвели глаза. Значит, мы приехали просто посмотреть на старую мебель.

Сэм спросил Майдецкого о других родственниках – о семье Дула.

– Авраам Дула – мой дядя, – сказал он. – Они вместе с женой, Эстер, управляли магазином тканей в городе. Мой отец считал, что они нашли убежище в этой местности, скорее всего, в этой самой деревне.

– Да, – кивнул Майдецкий, – совсем рядом. Они похоронены в подвале для корнеплодов.