Читать книгу "Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста"

Глава 3. Скотный двор

Хрущина-Велька, Польша, 1991 год

Мы пробирались сквозь высокую траву, отделявшую ферму от теснившихся друг к другу домиков. Я догнала Сэма и спросила, кто такие – семья Дула. Сэм ответил, что в обеих семьях были его тетушки. Одна сестра его матери вышла замуж за Дулу, другая – за Роженека. Лавки обеих семей находились очень близко – на главной улице их разделяла только пекарня.

О нашем приходе соседей известили крики петухов и собачий лай. Вышел хозяин. Майдецкий кивнул ему, показывая, что незнакомцы пришли с ним.

Пожилой фермер в грязной рабочей одежде кивнул Майдецкому и осмотрел нас. Появление пятерых незнакомых людей его не удивило – мне даже показалось, что он нас ждал.

Сэм подошел и протянул руку.

– Я Шмуль Раковский из Казимежи-Вельки, – медленно произнес он по-польски.

Фермер изумленно склонил голову набок, но ничего не сказал.

Казалось, все затаили дыхание, ожидая, как этот человек отнесется к нашему приходу и вопросам об останках родственников. Что произошло с ними? Какую роль этот фермер или его семья сыграли в их судьбе?

– Мне говорили, что мой дядя и семья Дула прятались здесь во время войны, – сказал Сэм. – Я пришел, чтобы поблагодарить вас за то, что прятали их.

Сэм подошел очень близко и смотрел фермеру прямо в глаза.

– Спасибо, – сказал он по-польски. – Спасибо за вашу щедрость.

Фермер кивнул. Он очень долго держал руку Сэма. Его печальные глаза смотрели в землю.

– Сэм, – сказал он, – это большая трагедия для вашей – и для моей! – семьи.

Фермера звали Владислав Содо. С тяжелым вздохом он рассказал нам печальную историю. Майской ночью 1944 года дом его семьи окружили вооруженные люди. Они ворвались в дом, потребовали, чтобы отец выдал евреев, которых прятал. Казимеж Содо твердил, что никаких евреев здесь нет. Его избили и разграбили дом. Но Казимеж твердил, что он никого не прячет. Нападавшие ушли, но через несколько часов вернулись и направились прямо к амбару. Начались крики, шум. Потом кто-то крикнул, что евреев нашли.

Из убежища вывели пятерых взрослых. Их вели под дулами автоматов. Это были родители и трое взрослых детей Дула. Их заставили подняться на вершину холма над скотным двором, и тут же раздались выстрелы.

Отца Содо жестоко избили – ведь он подверг опасности всю деревню. Если бы немцы нашли евреев, все жители погибли бы. Казимежа заставили полностью раздеть людей, которых он кормил и защищал полтора года, а потом вырыть братскую могилу в подвале. Когда он опустил тела, его заставили спуститься в могилу, угрожая, что сейчас застрелят и его тоже.

Слушая Содо, Сэм медленно качал головой. Здесь убили родных людей, которых он в детстве и юности видел почти каждый день. Содо продолжил свой рассказ. Несколько недель один из нападавших преследовал Казимежа, обвиняя его в том, что он спрятал золото и драгоценности – ведь у евреев они наверняка были. Сколько бы отец Содо ни твердил, что у тех ничего не было, убедить его не удалось. И после войны все вокруг считали, что семья Содо неплохо нажилась, укрывая евреев.

Сэм пересказал мне все услышанное. Мы стояли молча. Владислав склонил голову и тяжело вздохнул. Он повернулся и повел нас мимо бродящих по двору кур туда, где сушились табачные листья. За табачным занавесом я увидела небольшой холмик. Представив себе, что произошло здесь той ночью, я тяжело сглотнула. Вооруженные люди окружают ферму, выслеживая Дулу. Ужас неминуемого раскрытия. Мысли о неизбежной казни.

– Как же вы жили с этим пятьдесят лет? – спросил Сэм. – Вы никогда не хотели перенести тела отсюда?

Содо опустил глаза. События той ночи тяжело повлияли на его отца. Он и умер так рано из-за ненависти соседей и ужаса массовой казни.

– Это трагедия моей семьи, – сказал он.

И Сэм, и Владислав смотрели в землю.

– Может быть, у вас что-то сохранилось? Фотография или какой-то еврейский предмет на память?

– Ничего не осталось, – покачал головой фермер. – Они все забрали.

– Неужели немцы выслеживали евреев даже в то время, когда Красная армия была совсем близко?

– Нет. Это были поляки.

– Воры! Бандиты! – воскликнула Софья.

– Да, воры, – кивнул Содо. – Но кто-то сообщил им о прячущихся евреях.

Дважды Содо назвал тех людей партизанами, и я заметила, как вздрогнула Софья при звуке этого слова.

Было ужасно думать, что на дворе этой фермы похоронены пять человек – тетя, дядя и трое взрослых двоюродных братьев Сэма. Мы беседовали с простым поляком, отец которого спасал эту семью, прятал их полтора года. А потом его соотечественники всех убили. Кем были эти партизаны? Почему они убили евреев?

Как оказалось, мы затронули один из самых противоречивых вопросов польско-еврейских отношений в годы войны. Со временем отношения эти еще больше осложнились. Позже я узнала, что в Польше почти все утверждали, что в годы войны были партизанами. С 1942 года в стране действовала подпольная организация «Армия крайова»¹. Это была настоящая армия, куда входили группы Сопротивления². Созданная в период германского и российского вторжения, Армия крайова была самой крупной и влиятельной партизанской организацией – к 1944 году она насчитывала около 400 тысяч человек. Члены ее делились на три категории: настоящие военные, прошедшие военную подготовку и служившие в польской армии; лесные партизаны, сражавшиеся с немцами; и те, кто периодически участвовал в партизанских акциях³. Лидеры Армии крайовой находились в Лондоне и финансово поддерживали партизан. Союзники доставляли оружие, чтобы те могли сражаться с немцами⁴. Армия Крайова сыграла ведущую роль в героическом Варшавском восстании 1944 года, которое продлилось 63 дня. Во время войны польские партизаны поставляли союзникам ценную разведывательную информацию. Но, несмотря на поддержку и связи с правительством в изгнании, Армия крайова действовала самостоятельно, не запрашивая разрешений и не сообщая о своих действиях⁵.

Партизанами называли себя и группы, порой довольно значительные, которые вообще не имели связей с правительством в изгнании. Группы эти порой враждовали между собой. Одна из самых крупных, Народове силы збройне (Национальные вооруженные силы), сформировалась в 1942 году и открыто поддерживала германскую кампанию геноцида против евреев⁶. «Ликвидация евреев на территории Польши важна для будущего развития, – писали в газете НСЗ в марте 1943 года, – потому что избавляет нас от многомиллионного паразита»⁷.

В Казимеже-Вельке действовала и другая партизанская группа, Батальоны Хлопски (Батальоны польских крестьян). Она создавалась для защиты крестьян, эксплуатируемых немцами. Летом 1944 года она насчитывала 160 тысяч членов. В конце войны эта группа объединилась с Армией крайовой. Хотя еврейские партизаны входили в некоторые группы, получавшие финансовую поддержку от польского правительства в изгнании, группы эти не действовали в сельских районах близ Казимежи⁸. Но действия Армии Крайовой и других партизанских групп не всегда сильно отличались от геноцидальной политики нацистов⁹.

Стоя в тот день на ферме Содо, я представления не имела о партизанских группах этого региона. Я лишь заметила реакцию фермера на слова Софьи о ворах и бандитах. Мы вернулись в машину и направились в город. Софья снова начала причитать о «бандитах», чтобы не упоминать о «партизанах». Сэм ее не останавливал.

Бандиты или партизаны. Софья всегда была лучшей ученицей. Она была достаточно умна, чтобы понять нашу реакцию на то, что семью тетушки Сэма убили поляки. Но тем самым она отрицала произошедшее. Когда мы ехали с фермы Содо, она спросила Сэма, был ли он рад увидеть свой стол. Он кивнул, хотя это было равносильно тому, как если бы у жены Авраама Линкольна спросили, понравилась ли ей пьеса. Я мысленно закатила глаза. Как он мог сейчас думать о мебели? Однако, когда мы высадили Софью и Стефана у их дома – на сей раз Сэм остановился подальше, – он сказал, что мы завтра снова заедем к ним. Утром мы надеялись, что узнаем что-то о Хене. Хотя этого и не случилось, Сэм вел себя так, словно Стефан как-то оправдался.

Мы в темноте ехали к сияющему огнями Кракову. Я не могла избавиться от мысли, что могилы семьи Дула очень напоминают место преступления, о котором я писала перед этой поездкой. Финансовый консультант семьи убил мужа-адвоката, его жену-библиотекаршу и их маленькую дочь на Род-Айленде. Об этом писали все американские газеты. А год назад я несколько месяцев освещала процесс по делу мафии в Коннектикуте. Тогда были убиты лидеры одной преступной семьи, которая контролировала рэкет в Новой Англии.

Эти преступления были тщательно расследованы. Прокурор выдвинул обвинение. Общество было уверено, что убийцы не уйдут от наказания. Но сейчас я находилась в Польше и только что видела братскую могилу военного времени, которая совершенно никого не интересовала. Я вспомнила собственные статьи в американских изданиях: хозяева собак находили чьи-то останки, останки находили во время стройки – и сразу начиналось расследование. Здесь все было по-другому. Расследовал ли кто-то эти убийства?

Я сказала Сэму, что Содо показался мне хорошим, добрым человеком. Сэму он тоже понравился.

– Сегодня мы встретили доброго человека, юная леди, – сказал он. – Я думаю о том, как им удавалось содержать пятерых взрослых людей целых полтора года. На какие жертвы они пошли! Потрясающие люди!

Но для спасения семьи Дула этого оказалось недостаточно.

Кто-то их предал. Дома в деревне стояли очень близко, и соседи прекрасно видели и двор, и дом. Содо говорил, что люди всегда за ними наблюдали, следили за покупками в магазинах и необычными поступками.

Вооруженные люди знали, кого и где искать. Вернувшись, они пошли прямо в убежище. Их явно направил кто-то из местных жителей. Нападавшие не ходили по домам – они пришли прямо к Содо, и в тот момент, когда все ждали, что война вот-вот закончится. Я была поражена словами Содо о том, что убийцы были поляками.

– Ты веришь, что их убили поляки? – спросила я.

– А кто еще мог это сделать весной 1944 года? Красная армия гнала немцев, и тем было не до евреев.

– Сэм, ты думаешь, что и Роженеков тоже убили поляки?

– Возможно. В этой стране все были или партизанами, или сочувствующими. Но они не позволят осквернить наследие подполья. Многие из них сражались с нацистами – и убивали евреев.

Мы приехали в отель. Открытия сегодняшнего дня нас буквально придавили.

Что за день…

– Мы искали одну выжившую родственницу, – сказал Сэм, – а вместо этого нашли пятерых погибших.

* * *

Когда мы приехали на следующий день, Стефан нас уже ждал. Сэм ясно дал понять, что ни стол, ни могилы семьи Дула не приблизили нас к кузине Хене. Стефан сказал, что у него есть еще одна идея. Мы направились на ферму в Загоржице, где и обнаружили Роженеков. По словам Стефана, те, к кому мы едем, должны что-то знать о Хене.

Сэм остановил машину у ворот фермы. Октябрьский день выдался очень душным. Мы пошли на холм по пыльной проселочной дороге. На вершине холма мы увидели нечто такое, что сразу же напомнило саундтрек к фильму «Избавление». Ветхие постройки окружали двор, засыпанный пустыми водочными бутылками всех цветов и размеров. Амбар покосился так, словно тоже был в запое. Даже деревянный колодец посреди двора кренился на бок.

– Никого нет, – огорчился Сэм.

Стефан осмотрел двор, словно ища путь к бегству.

– Наверное, они вернутся с поля к обеду, – предположил Сэм.

У меня появилось дурное предчувствие.

– Может быть, стоит подождать их у фермы, – предложила я, вспоминая весьма негостеприимный прием со стороны тех, к кому я приходила в качестве репортера.

Сейчас я была готова к тому, что нас возьмут на мушку.

Глядя на колодец, я думала, не здесь ли пряталась юная Хена. Может быть, после увиденных трагических событий она спряталась под амбаром или даже в колодце. А такое убежище с легкостью могло превратиться в ловушку. Может быть, крестьяне были добры к ней и пожалели ее. Может быть, она влюбилась в сына хозяина дома. А может быть, эти люди рассказали ей, кто убил ее семью.

Закричали петухи, и мы увидели конную повозку, поднимавшуюся по холму. Глаза возчика налились кровью – я сразу поняла, что он алкоголик. Другой мужчина сидел в повозке рядом с крохотной пожилой женщиной. Сэм поздоровался с ними по-польски, извинился за неожиданное появление и попросил уделить ему время. Он сказал, что приехал из Казимежи-Вельки, чтобы узнать судьбу своих родных. Он не дожидался ответов, стараясь успокоить хозяев фермы – особенно возчика, который мрачно смотрел на нас налившимися кровью глазами.

Не понимая ни слова, я пыталась понять их настрой по сигналам языка телодвижений. Вряд ли они были настроены гостеприимно.

Сэм вежливо обратился к хмурой пожилой женщине. Та слезла с повозки, продемонстрировав нам рваные белые чулки под грязной юбкой. Второй мужчина спрыгнул с повозки, не говоря ни слова, и поддержал ее под руку.

Сэм начал расспрашивать про Роженеков. Ему говорили, что они прятались неподалеку и что одна из дочерей осталась в живых.

Он еще не закончил, как старуха ответила самым традиционным образом:

– Nie wiem. Не знаю.

Она отмахнулась от нас, как от назойливых мух.

Мы были прямо там, где прятались Роженеки, но преодолеть амнезию местных жителей было нам не по силам. Я видела, как старуха нахмурилась и отвернулась. Она все твердила:

– Nie wiem, nie.

Вряд ли можно рассчитывать, что она что-то расскажет.

Это было так мучительно. В этом месте, где петухов было больше, чем людей, слухи распространяются быстро. И Майдецкий, и Стефан говорили, что люди часто вспоминают старые сплетни и военные истории.

Но эта старуха окончательно подорвала все наши надежды. Перед нами снова выросла стена.

Я вытащила камеру и стала снимать. Все это стоило запомнить – особенно старуху, очень похожую на Бабу-ягу. Моя маленькая камера никого не напрягала, особенно когда Сэм разговаривал с фермерами. Я сняла бутылки, колодец, петухов и старуху, тяжело опершуюся на конную повозку.

А потом в видеоискателе появился возчик. Лицо его помрачнело, щеки раздулись, губы скривились. Он побагровел и надвигался на меня с вилами. Я сунула камеру в карман и отступила. Все пришли в движение. Трое парней и старуха попытались остановить возчика. Он стряхнул их и пошел на меня. Старуха, которая едва доставала ему до груди, не остановилась. Она кричала и колотила его, но не могла дотянуться до его рук. Он тыкал вилами перед собой и что-то орал мне.

– Он хочет твою камеру, – сказал Сэм. – Он хочет, чтобы ты стерла его изображение.

– Я поняла. Камеру я ему не отдам.

– Ему не нравится, что ты сняла.

– Отлично понимаю. Но ты выяснил, что произошло? Хена была здесь?

– Они ничего не знают. Как и все остальные.

Глаза возчика пылали, вилы находились в опасной близости, и я решила действовать. У меня были отличные кроссовки, и я припустила вниз по холму. Камере лучше находиться в машине. И мне тоже.

Я закрыла дверцу машины, но не заперла ее, и правильно сделала. Через несколько мгновений на дорожке появился Сэм. Он запрыгнул в машину и завел двигатель. Стефану каким-то чудом тоже удалось добраться до машины. Он плюхнулся на заднее сиденье. Мы рванули с места, подняв целое облако пыли.

Только потом я задумалась. Не лишила ли я нас последнего шанса получить информацию? До этого момента я ничем Сэму не мешала. Но, может быть, мне это только казалось? Ему постоянно приходилось переводить для меня. Может быть, если бы они считали его поляком, то были бы более откровенны? Может быть, они опасались меня – хорошо одетой американки, смотревшей на них с подозрением?

Мы ехали молча.

– Прости, Сэм, но я не могла отдать мою камеру этому типу. Надеюсь, я все не испортила…

Сэм ничего не отвечал, пока мы не высадили Стефана.

Когда мы добрались до отеля, я стала выходить из машины.

– Что ж, юная леди, – произнес Сэм.

Я замерла.

– Сегодня все стало ясно…

– Что?

– Я видел выражение твоего лица, когда я просил у тебя камеру. Ты ни за что ее не отдала бы. И я подумал: «Сегодня я понял, что ты – настоящая Раковская!»

Глава 4. Истоки

Краков, Польша, 1991 год

Когда я на следующее утро спустилась в столовую, Сэм уже завтракал. Он даже не посмотрел на меня – был целиком поглощен яйцом всмятку в керамической подставке.

– Знаешь, в детстве я просто обожал яйца, – усмехнулся он.

– Ты меня не разбудил! – сказала я, зевая.

– Я не хотел тебя будить, детка. Хотел, чтобы ты выспалась.

Я направилась к буфету и с мрачным видом уставилась на яйца и квадратные ломтики ветчины. Мне сразу же вспомнился вчерашний день: табачные листья над могилой семьи Дула, смех в лесу у памятника в Слоновице. Пока что все увиденное подтверждало еврейское мнение о том, что Польша – это гигантское кладбище. Но я была не готова к безразличию целого поколения к этим жертвам, которые были не чужаками, а соседями и одноклассниками. Они шили им обувь и продавали ткани для платьев. Одно дело – видеть, как немцы депортируют людей, чтобы отправить их в газовые камеры и сжечь или уморить голодом и заставить работать до самой смерти где-то еще. Совсем другое – знать семью, которая похоронена на дворе у твоего соседа.

Может быть, люди, пережившие ужасы военного времени, просто отключили чувства. Но если им действительно не было дела до того, что пятьсот человек из трехтысячного города были стерты с лица планеты, то почему они так доброжелательно встречают Сэма? Может быть, коммунистическое табу на многие темы, в том числе и на евреев, породило привычку отрицания? Ведь Стефан явно с болью говорил о пятилетнем мальчике, которого он каждый день видел по пути на работу и которого расстреляли в Слоновице. Назовите меня циничным журналистом, но мне было интересно, не выбрал ли он это воспоминание, чтобы произвести на нас благоприятное впечатление? Мне показалось, что ему приятнее было говорить о пышногрудой дочери еврейского мясника.

За последние дни языковый барьер обострил мое внимание к языку телодвижений. Я давно научилась отличать ложь от правды – я же сотни часов провела в судах и беседовала со множеством подозреваемых и свидетелей, работая над статьями. И все же Стефан оставался для меня загадкой. Разговаривая с Сэмом, он скрещивал руки на груди и подозрительно оглядывался, не глядя ему в глаза. Что он утаивал? Почему он знакомил нас с местными жителями, но заставлял ставить машину подальше от дома, чтобы никто не видел, как мы к нему заходим?

А вот Содо был открыт, как польская равнина. Его кустистые брови и печальные глаза стали бальзамом на душу. Хотелось бы мне задать ему несколько вопросов, но Сэм очень мало переводил. Разговор на польском языке своего детства вел Сэм, и он первым услышал страшные истории Содо. Меньше всего ему хотелось переводить. А к тому времени, как он посвятил меня в детали, было слишком поздно задавать вопросы. Я так и не знала, расследовал ли кто-то убийство семьи Дула. Были ли названы виновные?

Майдецкий и Стефан с Софьей никак не отреагировали на рассказ Содо об убийстве семьи Дула. Знали ли они об их судьбе? Майдецкий совершенно спокойно рассказывал о покупателе зерна, которого окровавленным повезли на смерть. Если это вызвало у него какие-то чувства, то как он мог не сообщить жене того человека о его судьбе? Но Майдецкого это, казалось, ничуть не волновало. Когда же он говорил о выгодной покупке обеденного стола Сэма на нацистском аукционе, тон его изменился и глаза заблестели. Он похвалялся своей сметкой – ведь ему удалось заполучить землю и имущество человека, которому пришлось бежать из Польши, чтобы спасти свою жизнь. Неужели он ожидал, что мы с Сэмом это одобрим? И все же Майдецкий оказался единственным, кто признался, что «скучает по евреям» и вспоминает музыкантов, игравших на свадьбах.

Похоже, Майдецкий, как и Стефан с Софьей, совершенно спокойно воспринял уничтожение еврейского населения. Конечно, многие, кто напрямую не участвовал в геноциде, все же получили материальную выгоду – от мебели до недвижимости. И они каким-то образом сумели объяснить уничтожение евреев. Софья, отец которой в бытность мэром какое-то время рисковал жизнью, пряча евреев в собственном доме, поделилась со мной удивительной мыслью: «Многие евреи выжили бы, если бы не выглядели так по-еврейски». Немцы действительно использовали для выявления евреев польскую полицию, потому что многие походили на «арийских» поляков и вовсе не напоминали антисемитские карикатуры. Поэтому евреев заставляли носить желтые звезды на одежде и запирали в гетто. Возможно, Софья хотела меня подбодрить, но ей это совсем не удалось.

Я выросла с желанием выглядеть как все. Мне страшно хотелось походить на стильных блондинок из журнала Seventeen. Я унаследовала дедовы голубые глаза, черты лица матери и имела неоднозначную фамилию, поэтому оставалась инкогнито.

После школы я поступила в университет Тьюлейн в Новом Орлеане и решила вступить в студенческое сестричество, чтобы быть как все. И меня с охотой приняли, сказав, что я выгляжу как «настоящая американская девушка».

От их слов улыбка замерла на моем лице. Они навсегда привили мне синдром притворщика. А девушки из еврейских сестричеств не обращали на меня внимания. Я постоянно вспоминала слова пожилых евреек, которые скептически меня оглядывали и фыркали: «Она совсем не похожа на еврейку». Я не знала, как относиться к своему хамелеонству, которое позволяло скрывать свою еврейскую идентичность.

Но времена изменились. Мне повезло. Деду, который в 1930–1940-е годы жил на американском Юге, было нелегко найти партнеров, готовых сотрудничать с бизнесменом-евреем. Отец не сталкивался с такими проблемами, но не мог вступить в лучший гольф-клуб нашего города, куда до середины 1970-х годов не принимали евреев и чернокожих. Мне было четырнадцать, когда мою семью пригласили нарушить эту традицию. До сих пор помню те взгляды, когда мы вошли и сели за их столы.

В Польше укрыться было некуда. Я не могла не понимать: живи я здесь в 1940-е годы, шансы на выживание у меня были бы почти нулевые.

Я рассказала Сэму о словах Софьи.

– Это неважно, – ответил он.

Он не позволял себе реагировать на вид своего старого обеденного стола и на оскорбительный запрет забрать этот стол. Я была поражена предупреждением Софьи, а Сэм оставался чистым прагматиком.

– Майдецкий молодец, – сказал он. – Если бы не он, мы не нашли бы могилы семьи Дула.

Мне тоже хотелось быть в Польше такой же бесстрастной и спокойной, как и во время своих журналистских расследований. Но принять безразличие местных жителей к судьбе наших родственников было нелегко.

Я поражалась тому, как это удается Сэму. Он удивительно хорошо держал свои страшные воспоминания под спудом, чтобы найти общий язык со своими бывшими соседями. В городе он держался, но за завтраком на него нахлынули воспоминания о семье Дула. Все началось еще вечером, за ужином. Он говорил обрывками предложений, словно вода толчками вытекала из порванного шланга. Все Дула были высокими и стройными и вечно толклись в магазине тканей, который находился всего в квартале от дома и лесопилки Сэма. Тетя Эстер была сестрой его матери. Он заходил в магазин, чтобы поболтать с двоюродным братом Кальманом, на несколько лет его старше, и с его старшим братом Вульфом. Вульф служил в польской армии и погиб в 1939 году во время германского вторжения. Кальман и Сэм учились в частной еврейской высшей школе в Кракове. Кальман успел окончить, а Сэм проучился всего год. Но даже это сделало их более образованными, чем все жители города. В то время в Польше обязательным было лишь семилетнее образование. Сэм и Кальман помнили девушек не только из своей, но и из соседней еврейской женской школы.

Сэм рассказал, что старшая дочь Авраама и Эстер Дула после свадьбы переехала в другой польский город и он не знает, что с ней было дальше. Авраам был более религиозен, чем семья Сэма и другие родственники. Входя в их магазин, Сэм точно знал, что старший Дула начнет расспрашивать его о Торе. Но хотя Авраам прекрасно знал иудейские тексты, и он сам, и его семья одевались совершенно обычно. Никто не признал бы в них евреев, если бы нацисты не заставили их носить на одежде желтую Звезду Давида.

– Они прятались на этой ферме, потому что Содо покупал у них ткани, и Кальман, наверное, попросил его спрятать семью, – предположил Сэм. – Они вообще были скрытными. Мы думали, что они ушли в какое-то убежище, но никто не знал, куда они отправились.

Делиться подобной информацией даже с ближайшими родственниками было слишком опасно. Я видела, как Сэм все обдумывает, сверяясь с мысленной картой довоенного города, – впоследствии он начертил ее для меня. Он помнил все лавки на главной улице и всех родственников, которым они принадлежали.

В последний раз он прошел по этой улице в сентябре 1942 года. Начальник гаража, куда Сэма отправили на принудительные работы, предупредил его о готовящейся облаве и даже предложил спрятать его. Но Сэм из осторожности отказался. Он думал, что у его отца есть собственный план для семьи и семьи Банахов.

Следующей ночью они собрали все, что могли унести, и ушли из своего комфортного дома на ферму, где можно было спрятаться. Йозеф Раковский заранее договорился об этом с другом-чиновником. Тот спрятал их не у себя, потому что к нему постоянно наведывались польские полицейские и немецкие офицеры. У него были родственники, жившие на дальнем хуторе. Две семьи – младшую девочку Машу-Дину спрятали в другой семье – добрались до хутора еще до рассвета. Оказавшись в темном амбаре, Сэм в полной мере ощутил тяжесть своей судьбы. Из человека его превратили в загнанного зверя.

За завтраком я пощипывала хрустящий хлеб и сыр. Мне нелегко было принять эти воспоминания. Я знала, что поездка будет тяжелой. Я смотрела на свой кофе – его здесь подавали нефильтрованным, и требовалось терпение, чтобы дождаться, пока гуща осядет, – и думала, сколько понадобится кофе, чтобы понять все это.

– Сэм, как люди могли так долго там жить, зная, что на дворе похоронены люди?

– Бог знает, – покачал он головой.

– А кто эти поляки, которые убивали евреев в самом конце войны?

– Кто-то называет их бандитами, кто-то – партизанами. Это трудный вопрос.

Польское подполье было самым большим в Европе, хотя французское получило гораздо больше внимания¹.

– Знаешь, поляки спасли больше евреев, чем в любой другой стране Европы, – продолжал Сэм. – В Польше партизаны – герои. Ты видела памятники с орлами вдоль дорог? Это в честь Армии крайовой.

– А наши люди лежат на полях и в подвалах, – буркнула я.

– Такова жизнь. Детка, я не обещал тебе розовых садов.

– Конечно. В здешних садах закапывали евреев, – мрачно ответила я, чувствуя на своих плечах тяжкий груз его истории.

Общение Сэма со старыми знакомыми открывало нам все новые сведения, но в поисках Хены мы не продвинулись. Сколько еще безымянных могил мы найдем? Сколько столов увидим? Все это отвлекало нас от поисков выжившей родственницы. Но почему старые друзья Сэма так стараются отвлечь нас? Должен же быть там, где жили Роженеки, кто-то, кто не встретит нас с вилами. Тот, кто решится с нами поговорить.

Я поняла, что не представляла себе эти поиски. Я собиралась помочь Сэму пообщаться с таинственной родственницей, полагая, что она наверняка будет счастлива его увидеть.

Я лениво тыкала вилкой в пресный сыр и оглядывалась в поисках официантки с кофе. Может быть, земляки Сэма не хотели, чтобы мы нашли Хену по какой-то собственной причине? Или им вообще не было дела, найдем ли мы ее? По всему произошедшему сказать было невозможно. И кофеина мне явно не хватало.

Сэм отодвинул тарелку.

– Сегодня никакого холокоста, детка, – объявил он.

Мое лицо прояснилось.

– Сегодня мы будем просто туристами в польском отпуске.

Он громко захохотал, отчего люди за соседними столиками обернулись на нас.

– Готова?

– Почти…

Разве можно здесь забыть о холокосте. Я только что завтракала посреди импровизированных кладбищ, вспоминая все, что с нами было. От воскресенья я не ждала ничего хорошего. Я не привыкла, что на меня смотрят как на зверя в зоопарке. В Польше никто не сомневался, что я еврейка, хотя в Штатах я часто слышала, что совершенно не похожа на еврейку. Гитлер определял евреев очень просто: любой, у кого бабка или дед были евреями, подлежал истреблению. Я подумала, что и в послевоенной Польше это определение сохранилось, хотя выжившие евреи стали вступать в брак с поляками.

Может быть, в послевоенной Польше Хена нашла способ «прижиться»?

Сэм явно закалился, но от антисемитских ноток в разговорах с поляками у меня порой отвисала челюсть. Сэм прошел через ад: принудительные работы, краковское гетто, вагоны для скота, ужасы концлагерей. Он вел себя так, словно забыл об этом. Когда он вернулся в Польшу, силы он черпал из воспоминаний о детстве и юности. Он говорил, что в те времена «люди были антисемитами, но не были настроены против меня».

По дороге из Варшавы Сэм подробно рассказывал мне об исторических истоках антисемитизма. Крестьяне считали, что жизнь еврейских лавочников гораздо легче, потому что им не приходится работать на полях, – но ведь евреям официально было запрещено заниматься сельским хозяйством, и им приходилось искать другие способы зарабатывания на жизнь. На протяжении веков дворяне нанимали евреев для сбора арендной платы, а это порождало неприязнь к сборщикам. Евреи были грамотными – они должны были читать Тору, а для этого родители обязаны были дать детям образование. Грамотность позволяла евреям занимать более высокооплачиваемые должности в торговле и банковском деле. Хотя евреи часто держали трактиры и пивоварни, в социальном плане они держались поодаль от христианских соседей – еврейские правила приготовления пищи не позволяли собираться за одним столом.

В 1939 году, до начала войны, евреи составляли значительную часть населения Польши – 10 процентов от 35 миллионов. Варшава на 30 процентов была еврейской – в городе проживали 375 тысяч евреев². Но и после их истребления антисемитизм в Польше сохранился. В 1968 году коммунистическое правительство обвинило оставшихся евреев в росте протестных настроений среди студентов и во внутренней борьбе за власть. Начавшиеся чистки заставили евреев бежать, и к 1972 году в Польше осталось около восьми тысяч евреев. Мы приехали в 1991 году, и в это время евреями себя считали всего 3700 человек, то есть 0,01 процента населения³.

Но даже такое малое число в восприятии населения считалось гораздо большим, чем в реальности. В начале нашей поездки Сэм переходил улицу в Варшаве и увидел граффити в нацистском стиле: «Евреи вон!» Сэм повернулся к одному из прохожих, который тоже прочел ту же надпись, и спросил по-польски: