Читать книгу "Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста"

– Когда я увидел ее ужас, – рассказывал Сэм, – жажда мести мгновенно испарилась.

Они помылись, но отмыться так и не смогли. Несколько недель они помогали американцам выявлять охранников концлагеря – те пытались смешаться с гражданским населением. Через месяц после освобождения, в июне 1945 года, Сэм сел на бесплатный поезд и вернулся в Польшу, чтобы найти родственников.

Эту историю Сэм рассказывал кузине вдвое себя младше, которая всю жизнь занималась плаванием и чирлидингом. Я впитывала каждую деталь тех времен. А он то и дело сворачивал с военных рассказов на воспоминания о своем чудесном детстве. Но я постоянно возвращала его к событиям, которые начались в сентябре 1939 года, когда из окошка соседского погреба он увидел, как немецкие танки входят в город.

Я не понимала, почему он никогда об этом не рассказывал. Его ответ меня удивил:

– Я не думал, что это кому-то интересно.

Спасение Сэма было настоящим чудом. Я никак не могла понять, как ему это удалось. Как он сумел сохранить присутствие духа и решимость среди постоянного страха и ужасных страданий? Когда я спросила, как он выжил во время холокоста, он ответил очень просто:

– Я Раковский. Мы – крепкие люди.

Я восприняла этот ответ как ребенок, поклоняющийся супергерою. Я жила с этим ответом, твердила себе, что я тоже выдержала бы зимние морозы в тонкой, чисто символической одежде. Я выжила бы на водянистом супе, где изредка можно было найти картошку. Я выдержала бы бесконечные переезды в переполненных вагонах для скота в неизвестном направлении. Я сохранила бы присутствие духа, даже когда меня раздевали бы и брили наголо. Я брела бы в деревянных башмаках и спала бы на дощатых нарах с другими людьми. Я сделала бы это, потому что это записано в нашей ДНК. Я искренне надеялась, что поразительная стойкость Сэма впечатана и в мои гены тоже.

Но я все же не понимала, как ему удалось выдержать такой долгий путь. Он сказал, что всегда сторонился тех, кто постоянно твердил, что завтра их всех убьют. Он старался держаться подальше от таких людей.

– Если ты знаешь, что умрешь завтра, – сказал он мне, – то зачем жить сегодня?

Но я все же хотела выпытать у него философию, молитву или мантру, которую он повторял себе все это время. В конце концов он ответил так:

– О чем я думал, юная леди? О куске хлеба! Или о картошке…

Сэм рассказал потрясающие истории об интуиции и удаче. Он много месяцев рыл подкоп, чтобы сбежать из концлагеря, но в последнюю минуту решил не бежать. Те же, кому удалось сбежать, погибли в густом лесу от голода и холода. Это решение окончательно укрепило веру Сэма в свою интуицию. Он еще раз поддался импульсу и спрятался в бараке, вместо того чтобы отправиться на работу в Пёнки. Это спасло ему жизнь – всех остальных в тот же день погрузили в вагоны и отправили в Аушвиц.

Эти истории меня глубоко потрясали. Я и представить не могла, что мой кузен – такой невероятный человек.

Но он был абсолютно убежден: чтобы выжить в холокосте, недостаточно только удачи и хитрости. Как-то вечером после очередного долгого интервью за обеденным столом я снова вернулась к сакраментальному вопросу. Как ему удалось выжить? Сама падая от усталости, я ответила на собственный вопрос:

– Потому что ты Раковский, да?

Но на этот раз он снял очки. Темные карие глаза впились в меня, и чеширская улыбка застыла на моих губах.

– Знаешь, – сказал он, – много Раковских сгорело в Треблинке.

И это стало настоящим ударом. А еще поворотным моментом: с этого дня он перестал видеть во мне младшего члена семьи, а увидел настоящего соавтора. Я поняла, что Сэм часто не отвечал на мои вопросы, но потом, когда считал, что время пришло, возвращался к ним. На следующий день мы разговаривали по телефону, и он вел себя так, словно я не спрашивала.

– Когда мы стояли на плацу и немцы без конца нас пересчитывали, словно мы были ценным имуществом, знаешь, что мы твердили друг другу?

– Сэм! – воскликнула я. – Скажи же!!!

– Мы говорили друг другу: «Durkh leben». Знаешь, что это значит? – Акцент его сделался еще сильнее. – На идише это означает «переживем».

Я повторила это про себя, спотыкаясь на сочетаниях согласных, из-за которых идиш и польский языки так сложны. И фраза эта осталась со мной. Я написала ее на стикере и приклеила рядом с компьютером. Когда я уставала и думала, что у меня больше нет сил, я повторяла фразу, которая помогла Сэму преодолеть такие нечеловеческие испытания.

В процессе работы характер Сэма вырисовывался как барельеф на стене. Он вспоминал мрачные и тяжелые события, но рассказ о них, казалось, приносил ему удовлетворение. Учиться у человека, пережившего холокост, было невероятной честью. Наши беседы будили мое воображение. Никогда прежде я не испытывала такого острого желания узнать больше о жизни героя моей статьи. История Сэма стала историей моей семьи – и трагедии целого народа. Сэм выжил чудом. Он рассказывал обо всем, опираясь на собственный опыт и воспоминания. Ему удалось сохранить поразительное чувство юмора, и это еще больше сближало меня с моими предками, открывало черты, которые сохранились и в нашей ветви семьи. Сэм обладал тем же несокрушимым оптимизмом, что и Поппи, тем же упрямством, что и мой отец. Но им никогда не пришлось проходить через такие испытания, как ему. Удивительно: рядом с Сэмом всегда было как-то духоподъемно – и это после таких страданий! Может быть, он и был выжившим – но никогда не был жертвой.

Весной 1987 года воскресный журнал Providence Journal опубликовал мою статью с фотографиями Сэма и его семьи – и старыми, и современными. На обложке поместили мое стилизованное изображение с желтой звездой на груди. В звезде была фотография подростка Сэма за колючей проволокой. Заголовок статьи был «Выжившие». В их число включили и меня, что еще больше усилило мое самосознание. Вряд ли это было справедливо, но та статья в корне изменила мою жизнь. Я узнала Сэма и историю нашей семьи. После публикации статьи мне пришлось преодолевать необычную эмоциональную вовлеченность и явную потерю журналистской дистанции. Но Сэм был счастлив. Он был рад, что привлек внимание общества к своей истории.

В воскресенье, когда вышла статья, я встретилась с Сэмом в Нью-Йорке. Он приехал навестить своего дядю Айзека Левенштейна, еще одного выжившего из Кракова. Сэм пригласил меня на бранч в модный ресторан, откуда открывался потрясающий вид на Манхэттен. Я спросила, что он собирается делать дальше. Чем стала для него моя статья – концом или началом рассказов о пережитом? Он рассказал о своем «бизнесе холокоста». Он связывался с организациями и музеями, фиксировал судьбы жертв и тех, кто пережил холокост. А еще он собирался рассказывать о пережитом школьникам.

А затем вышла знаменитая книга о том, как немецкий промышленник Оскар Шиндлер спас более тысячи евреев, среди которых были дядя Сэма Айзек и тетя Салли. А Стивен Спилберг снял по этой книге первый фильм о холокосте, имевший коммерческий успех, «Список Шиндлера»⁴. Оказалось, что общество хочет знать больше о холокосте.

Я спросила Сэма, не это ли внимание вызвало у него желание вернуться в Польшу. Он был там лишь однажды, семь лет назад, вместе со своим сыном, Давидом.

– Я говорил тебе, что пообещал матери не возвращаться туда, – сказал он.

Ничего удивительного. Его мать и ее сестра Минна пережили марш смерти из концлагеря Гросс-Розен в 1945 году и после освобождения вернулись в Казимежу-Вельку. Они остановились у еврея, которому удалось выжить в убежище. Но потом в дом ворвались местные жители и напали на них. Им пришлось бежать. Минна выпрыгнула из окна второго этажа и сломала ногу. Сэм нашел мать в Кракове, а Минна лежала в больнице.

– Она сказала мне: «Самуэль, никогда больше не возвращайся домой».

– Понимаю, – кивнула я. – Но ты же вернулся, и все было хорошо…

Надо сказать, что теплый прием в Польше глубоко повлиял на него. Сэм вспомнил свое счастливое довоенное детство и юность, когда он был хорошим учеником и популярным парнем, прекрасно ладившим со всеми вокруг.

– А что дальше? – спросила я. – Ты вернешься в Польшу?

– Не знаю… Может быть… Мне хочется увидеться с некоторыми людьми, когда политическая ситуация улучшится.

– Если тебе понадобится волшебный пендель, готова оказать тебе услугу по-родственному.

Он усмехнулся и подмигнул:

– Я тебе сообщу.

Глава 2. Старый Свет

Варшава, Польша, 1991 год

Мой рейс на Варшаву задерживался. Я изучала ожидавших перелета пассажиров. Суровые мужчины выглядели так, словно сошли с экрана из фильма про Джеймса Бонда. Широколицые, в брюках, натянутых чуть не до подмышек, они напоминали мне старые дедовские фотографии. Но он никогда не носил таких ужасных костюмов и кричащих рубашек, сшитых с изяществом мешка для картошки. В качестве багажа у них были пластиковые пакеты, связанные вместе бечевкой. Как-то не фонтан для романтического флёра Старого Света…

Мы с Сэмом путешествовали по отдельности, что дало мне возможность переключиться с моей последней статьи об убийстве семьи адвоката с Род-Айленда: финансовый советник семьи убил адвоката, его жену и дочь из арбалета.

Другие пассажиры – в стильных костюмах и с дорогими часами – явно были западными бизнесменами, отправляющимися в Варшаву, чтобы способствовать запуску капитализма после пяти десятилетий коммунистического правления. После того как профсоюз «Солидарность» вместе со своими союзниками сверг коммунистическое правительство, Польша неожиданно превратилась в глобальную рок-звезду. Польские события запустили эффект домино, что привело к падению Берлинской стены и распространению демократии в Восточной Европе.

Из Германии мы полетели в Польшу. Я почти ожидала, что из иллюминатора увижу мрачную тень на земле – как на картах в газетах, где территорию Советского блока изображали в зловещих тонах.

Мне страшно хотелось увидеть Сэма на родине. Я много читала о Варшаве – в этом городе во времена последнего царя познакомились мои дед и бабушка. Трудно было поверить, что мои родные жили здесь сотни лет. Я начала изучать историю Польши. Поначалу польские короли с готовностью принимали евреев. В XIII веке один из правителей даже предоставил им гражданские права, как нигде в Европе. Другой король – Казимеж, тезка нашего родного города, – зафиксировал эти права, что способствовало росту еврейского населения и одновременно распространению грамотности и предпринимательству. К началу Второй мировой войны евреи являлись крупнейшим меньшинством в Польше, а концентрация их была выше, чем где-либо в мире¹, несмотря на то что страна считалась самой католической в Европе. Поляки исторически считали себя «избранным народом», а свою страну «Христом народов», страдающим за грехи Европы. Польский исторический нарратив жертвенности – одно из характерных обобщений, точно таких же, как романтизм французов и ветреность итальянцев. Идентичность мученичества прекрасно согласуется с историей Польши, которая долгое время находилась в руках иностранных оккупантов и собственных тиранов.

В военной истории страны прослеживается мессианский нарратив. Так, например, победа польского короля Яна Собесского, командовавшего армиями Священной Римской империи, над армией османов в 1683 году не только спасла Вену, но еще и принесла Собесскому титул «Спаситель христианской Европы»². В эпоху романтизма в XIX веке «избранность» поляков еще более укрепилась. В 1920 году, при полной поддержке католической церкви, польский генерал и премьер-министр Йозеф Пилсудский начал войну с Советским Союзом за спасение всех славян. Во время сражения за Варшаву произошло так называемое «чудо на Висле»: армия Пилсудского нанесла жестокое и унизительное поражение наступающим большевикам. Победа спасла молодую независимую республику, а Польша спасла Европу от коммунистической угрозы.

Собесский и Пилсудский, одержавшие эпические победы, считаются великими военными героями – отчасти это объясняется тем, что список военных побед Польши относительно невелик.

Могучие соседи – Австрия (впоследствии Австро-Венгерская империя), Пруссия (впоследствии Германия) и Россия – в течение двух веков делили Польшу между собой вплоть до 1918 года, и это вселило в польскую душу глубокую и сильную неуверенность. Ощущение иностранного владычества ощущается в тексте гимна независимости, написанном после раздела Польши в XVIII веке: «Еще Польша не погибла, пока мы живем!»

Иногда военные неудачи поляков связывают с топографией страны. Большие площади плодородных земель делают ее настоящей житницей, но в то же время и облегчают задачу завоевателей. В Польше нет высоких гор, способных замедлить продвижение армий или танков, и завоеватели – от Наполеона до Гитлера с юга и запада, от царей до Сталина с востока – с легкостью ломали оборону поляков и вторгались на их земли.

Германия и Россия на протяжении веков делили Польшу между собой, что оставило в польской душе сильнейшее ощущение жертвенности и страданий. Отсутствие самостоятельности долгое время не позволяло Польше быть независимой страной, отвечающей за собственные действия. Винить дурного соседа гораздо проще, чем отвечать за поступки собственной нации.

Но что небольшая страна могла противопоставить блицкригу Гитлера? Как противостоять полуторамиллионной армии, располагающей двумя тысячами танков и более чем тысячей бомбардировщиков и истребителей? 1 сентября 1939 года Гитлер начал Вторую мировую войну, а через две недели с востока в Польшу вторглась советская армия. Германия быстро объявила о победе, оккупировала страну и превратила Польшу в главную площадку самого чудовищного и систематического уничтожения людей в истории человечества. Немцы не чувствовали никаких угрызений совести, поскольку считали многие народы, и евреев в том числе, недочеловеками.

На оккупированной польской территории нацисты построили шесть лагерей смерти – Хелмно, Белжец, Собибор, Треблинка, Аушвиц-Биркенау и Майданек. Всего в Германии насчитывалось сорок четыре тысячи концлагерей на всей территории Европы, но лагеря смерти сосредоточились на польской территории³.

Почему Польша? Гитлер обнаружил, что прямо по соседству с Германией сосредоточилось самое большое в мире еврейское население. В середине 1930-х годов жизнь евреев в Польше значительно осложнилась в силу усиления антисемитских настроений. Евреи тогда составляли менее десяти процентов населения. В 1935 году умер Пилсудский, польское правительство шарахнулось вправо, и антисемитизм укрепился, как и в других европейских странах со значительным еврейским населением. Польские законодатели зажали евреев в тиски, приняв законы и установления, которые запрещали евреям заниматься определенными профессиями, занимать должности в университетах, работать юристами и врачами, а также брать кредиты⁴. Польские националисты, в том числе национал-демократическая партия, призывали к высылке евреев из страны. Они утверждали, что Польша всегда была и остается страной католической, призывали к бойкоту еврейских предприятий – в точности как в Германии тремя годами ранее⁵. Бойкоты часто перерастали в открытое насилие.

Все эти факты никак не уменьшают чудовищные потери и страдания Польши – страна дольше всех в Европе находилась под германской оккупацией, и все же не пошла на сотрудничество с нацистами. Во время войны поляки претерпели страшные лишения и утраты. Страна потеряла шесть миллионов человек, причем половину из них составляли поляки еврейского происхождения.

Десятилетия коммунистического правления также пагубно сказались на и без того подавленных поляках. Советы подавляли не только любые попытки самовыражения, но еще и боролись с религией, надеясь ослабить влияние католической церкви и склонить общество к атеизму. Кроме того, коммунистическое правительство вычеркнуло евреев из военного нарратива. В Польше не было ни одного памятника жертвам холокоста, об этом не упоминалось ни в одном учебнике. Все жертвы фашизма были равны, и целые поколения росли, не имея представления о систематическом истреблении евреев, а холокост был вычеркнут из исторического сознания⁶.

После падения коммунистического режима главными мучениками Аушвица-Биркенау стали считаться католики, несмотря на то что из 1,3 миллиона погибших в этих лагерях смерти 1,1 миллиона были евреями. В 1950-е годы управление музеем Аушвица сосредоточилось на всем, «что связано с католическим мученичеством или польским национализмом, но не с мученичеством еврейским», как писал доктор Роберт Ян ван Пельт⁷.

Польша, куда мы с Сэмом приехали в 1991 году, была проникнута духом уверенности и гордости. Это было время подъема. Нация все еще впитывала поразительный триумф профсоюза «Солидарность», действовавшего в союзе с католической церковью. Наконец-то освободившаяся от агрессоров Польша имела все основания гордиться собой. Как наивная инженю, страна разгуливала по мировой экономической сцене, вызывая всеобщее восхищение своими успехами в переходе от коммунизма к рыночной экономике, в чем она заметно опережала своих союзников по Варшавскому договору.

Глобальные новостные издания наперебой писали о политической ситуации в Европе, а Варшава стала региональным центром освещения событий, связанных с падением железного занавеса. Меня же интересовало более далекое прошлое этого города, где когда-то поженились мои дедушка и бабушка. Я сомневалась, что найду какую-то информацию о них или записи об их браке – ведь в городе сохранилась единственная синагога. И все же было очень радостно видеть, как город освобождается от мрачного прошлого с очередями за хлебом и постоянным страхом. Из аэропорта я ехала на такси. На улицах я видела множество крошечных машин, водители которых лихо поворачивали на углах и обгоняли трамваи, словно подростки, только что получившие права. Свобода выражения проявлялась в самых разных формах. Стикеры «Солидарности» все еще красовались на фонарных столбах – и соседствовали с флаерами стриптиз-баров, куда выстраивались длинные очереди мужчин. На стенах красовались огромные свастики и поблекшие таблички с названиями улиц.

Я поселилась в «Гранд-отеле». Багаж мой потерялся при пересадке, так что освежиться мне не удалось. Хотя из-за разницы во времени из головы моей напрочь вылетели три польских слова, которые я должна была произнести на стойке регистрации в отеле, но мне все же удалось узнать, что Сэм уже приехал, но в номере его пока нет. Настроившись на ожидание, я отдернула тяжелые красные гардины, пропахшие табаком. Мне показалось, что я нахожусь в машине времени и Красная армия только что освободила Варшаву от нацистов. Я распахнула окно и боковым зрением заметила перед отелем седого мужчину в черной кожаной куртке. Этот западный бизнесмен ничем меня не заинтересовал, и я принялась изучать пейзаж. Но потом я посмотрела на него повнимательнее. Оказалось, что это Сэм!

Отец мой умер три года назад, и каждый раз, когда я видела Сэма, сердце у меня сжималось. Густые брови и задумчивый взгляд были настолько похожи на папины, мне казалось, я вижу призрак. Сходство было огромным: когда Сэм пришел на папины похороны, мама упала в обморок. А теперь я путешествовала вместе с этим человеком, который одновременно был мне и родственником, и незнакомцем.

Я помахала и позвала Сэма. Никакой реакции. Может быть, он не надел слуховой аппарат?

Сэм возился с прокатной машиной. В конце концов он вылез и направился к таксисту, стоявшему возле своего «Мерседеса». Варшавские таксисты пользовались дурной репутацией, но я видела, что Сэму удалось уговорить парня помочь ему. Таксист заглянул под капот машины, что-то там сделал – и явно починил. Сэм улыбался и кивал, а таксист пошел к своей машине, не претендуя на вознаграждение. Как мило!

Сэм исчез. И почти сразу же я услышала громкий стук в дверь. Я открыла дверь. Запыхавшийся Сэм буквально ввалился в мой номер.

Я и рта не успела открыть, как он засыпал меня вопросами:

– Какой компанией ты летела? Ты еще не обменяла валюту? Как ты добралась из аэропорта? Сколько заплатила таксисту?

Я обняла его.

– Я кричала тебе из окна…

– О, ты видела, как я возился с машиной? – Сэм выглянул из окна, словно не веря мне. – Я не мог разобраться с задним ходом.

Передо мной был старый добрый Сэм. Он был переполнен эмоциями, как подросток на выпускном вечере.

Сэм прилетел в Польшу прямо с семейной бар-мицвы в Иерусалиме. По телефону он разговаривать не любил, поэтому мы лишь согласовали рейсы и зарезервировали номера в отеле, не вдаваясь в подробности. Я рассчитывала, что у Сэма уже готова определенная программа. Гетто и лагеря смерти можно посетить с экскурсиями, но меня больше всего интересовали самостоятельные поездки в его родной город, где родные люди погибли не за колючей проволокой и не в газовых камерах.

Я спросила его об Израиле и бар-мицве.

– Очень хорошо! Там было прекрасно, очень духоподъемно, – кивнул он, а потом заложил руки в карманы брюк и отвернулся. – Но все хотели понять, почему я еду сюда.

– И? – хихикнула я, словно зная ответ.

– Я сказал, что решил провести отпуск в Польше. Чтобы принять такое решение, нужно быть настоящим поляком.

Его усмешка переросла в сердечный смех.

– Отлично, – улыбаясь, кивнула я. – Польша – отличное место для криминального репортера. Эта страна – огромное место преступления.

* * *

На следующее утро Сэм повез меня на прокатной машине по Варшаве. Во время Второй мировой войны польская столица была разрушена сильнее всех других крупных европейских городов. Самые большие разрушения пришлись на шестьдесят три дня Варшавского восстания, когда нацисты уже отступали, но все еще держались. Польская Армия крайова отважно пыталась освободить страну, но удалось это, лишь когда 85 процентов Варшавы было стерто с лица земли. Нацисты проводили ковровые бомбардировки, а Красная армия стояла на другом берегу Вислы, не переходя в наступление.

В ходе послевоенного восстановления неоклассические здания сменились гигантскими бетонными коробками. Из-за угольной пыли бесконечные ряды многоквартирных домов напоминали закопченные тюремные здания с окошками размером в дверной глазок. Из-за этого город напоминал крепость. В час пик движение в городе было очень плотным. Сэм осваивался с механической коробкой передач. В Штатах у меня была машина с пятиступенчатой коробкой, но я не решалась предложить себя в качестве водителя. Это была страна Сэма. Я терялась при одном виде дорожных указателей с непроизносимыми сочетаниями согласных.

Через несколько часов мы подъехали к Казимеже-Вельке. Видя что-то незнакомое, Сэм свистел. Он прищурился, изучил указатель, и сказал:

– Я ездил здесь, и меня все поражало. Я видел амбары и дома, построенные из нашего леса. Я помню, как ездил по этой дороге, развозя рождественские елки в подарок лучшим покупателям.

Сэм с удовольствием любовался фермами, где капусту и свеклу выращивали старыми методами.

– Видишь эту плодородную почву? – спросил Сэм. – Во время войны и даже при коммунизме люди здесь жили лучше, чем в других регионах Польши, потому что могли выращивать табак, сахарную свеклу и другие овощи.

Сельское хозяйство оставалось весьма старомодным – на полях я видела множество лошадей. Буколические сцены казались невыразимо прекрасными и неподвластными времени. Я была полностью захвачена видением Сэма и теперь с восторгом воочию видела то, что он показывал нам во время того слайд-шоу.

Почему он был так рад вернуться туда, где претерпел ужасные страдания?

Я сменила тему для разговора, вернувшись к тому, о чем Сэм говорил прошлым вечером. Рассказывая о своей первой поездке в Варшаву два года назад, он сказал, что в Польше все еще живет их родственница.

– Сэм, расскажи, как ты собираешься искать родственницу, о которой никогда раньше не слышал. Ты думаешь, она еще жива?

– Это интересно, – оживился Сэм. – Она из семьи Роженеков. Мы не знали, где скрывались Роженеки, но думали, что им удалось спастись.

Ни сестра его матери Ита, ни ее родные никогда не числились в тщательно составленных немцами списках заключенных концлагерей и лагерей смерти, поэтому никто не знал, что произошло с этой семьей. Во время первой поездки Сэма в Польшу муж его одноклассницы, Стефан, рассказал, что Роженеков убили в убежище, но одной из дочерей удалось спастись. Сэм спросил, что произошло с этой девушкой.

– Она ушла на запад, – пожал плечами Стефан.

В Польше это означало перебраться в западные районы страны, которые некогда являлись частью Германии. В конце Второй мировой войны Сталин наказал последний оплот Третьего рейха, Бреслау, отобрав его у Германии⁸. Он стал польским городом Вроцлав⁹. Сразу после войны во Вроцлаве царил хаос – оттуда изгоняли немцев, а туда переселялись поляки с восточных территорий, переданных Украине и Литве. Поэтому коренного населения во Вроцлаве не было, и город стал безопасным убежищем для евреев, которые пытались вернуть свои прежние дома и предприятия, но получали лишь отказ (зачастую весьма неприятный) от новых хозяев.

Когда в 1989 году Сэм вместе с Валлой приехал в Польшу, они заглянули в дом Войцеха Гучи, зятя делового партнера отца Сэма. Когда немцы запретили евреям иметь предприятия и зарабатывать, отец Сэма доверил семейную лесопилку этому поляку-христианину. Говоря о выжившей родственнице, Стефан посоветовал Сэму спросить о ее судьбе у Гучи. Во время войны Гуча жил совсем рядом с фермой, где убили Роженеков, и он мог знать о судьбе выжившей дочери.

Вероятность того, что та женщина выжила, но никто из родных ничего о ней не знал, казалась весьма сомнительной. Я была согласна посещать с Сэмом памятники и лагеря, но поиски выжившего и таящегося в безвестности человека были моим хлебом с маслом – ведь я же была репортером! Но в этой стране мне казалось, что подобные поиски бессмысленны. Я никогда не работала в других странах, не представляла, как в Польше ведутся документы. Кроме того, я не говорила по-польски. И было еще одно серьезное препятствие: след давно остыл – за полвека он превратился в лед.

И все же мне очень хотелось найти последнюю из двадцати восьми двоюродных сестер, с которыми Сэм рос в маленьком городке. Слишком мало членов этой семьи увидели конец войны. После войны Сэму было не до поисков – ему нужно было строить заново собственную жизнь. Его родители нашли знакомых в Израиле, Южной Америке, Канаде, Европе и Соединенных Штатах, а Сэм занимался собственной семьей и колесил между Огайо и Израилем. Они с Валлой никогда не забывали об обязательствах по отношению к своим родителям, но окончательно осели в Огайо, где Сэм стал работать в процветающей строительной фирме отца. Да и маленькой дочери его, Дафне, родившейся с церебральным параличом, в Штатах было лучше.

Перед нами появилась конная повозка, перевозившая свеклу. Лошадь напоминала клейдесдаля с рекламы американского пива – копыта ее прикрывали пышные пучки белой шерсти. Сэм поехал медленнее, потому что повозка занимала обе полосы.

– Эй, пан, поторопитесь!

Сгорбившийся возчик неспешно обернулся и пожал плечами. К чему ему рисковать собственным урожаем, чтобы уступить кому-то дорогу?

Сэм, прищурившись, смотрел на фермера.

– Я вглядываюсь в каждое лицо. Мне кажется, что я мог знать этого человека когда-то давно, а теперь он может что-то рассказать о моих близких.

Сэм выехал на встречную полосу, обогнул повозку и крикнул что-то по-польски. Возчик даже ухом не повел. Мы прибавили скорость. И тут Сэм хлопнул себя по лбу.

– Сэм, ты тупой поляк! – воскликнул он, резко разворачиваясь назад.

– Куда мы едем? – спросила я.

– Увидишь.

Маленькая белая машинка свернула на узкую дорогу, которую Сэм, увлеченный проблемой обгона повозки, не заметил. Дорога шла вдоль железнодорожного пути. Клубы пыли туманили солнечный свет. Постепенно дорога перешла в проселочную, окруженную высокими сорняками. Трава цеплялась за колеса, и скорость пришлось сбавить. Сэм наклонился вперед и, прищурившись, всматривался в развилку. Он выбрал правильный путь. Высокая метелка золотарника закачалась, и Сэм кивнул, подтверждая свой выбор.

Запах осенних листьев перенес меня в сосновый лес моего детства, откуда открывался великолепный вид на ферму в Огайо, где решил поселиться мой дед. Наверное, эти места напоминали моему Поппи о его прекрасной родине. Я не знала, куда мы едем, но Сэм знал точно. Он пересек континенты и преодолел высокие стены горя. Что-то влекло его сюда – нечто вроде «незаконченного дела». Он должен был вернуться и не мог отказаться от этого пути.

Верхушки деревьев уже пожелтели. Сэм всматривался в поредевшие деревья.

– Когда-то мы играли здесь, в этом лесу.

На поляне он остановился и выскочил из машины. Когда я вылезла и подошла к нему, он уже успел достать с заднего сиденья новую видеокамеру и поставить батарейки. Очки он поднял, и теперь они удерживали его поредевшие седые волосы. Сэм всматривался в видоискатель.

– Ты умеешь работать с этой штуковиной? – поддразнила его я.

Он протянул камеру мне.

– Можешь сама попробовать…

– Откуда мне знать, как она устроена? – надулась я, словно обиженный на отца подросток. – Она включена? А где микрофон?

Сэм не обратил на мое нытье никакого внимания.

– Просто смотри туда, и ты увидишь в окошечке буквы «R-E-C». Это значит, что идет запись. – Он огляделся вокруг. – Здесь мы устраивали свидания.

Опустив очки, он принялся искать что-то, нашел и улыбнулся.

– И многих девушек ты сюда приводил?

Сэм усмехнулся. Только тогда мы услышали поблизости приглушенный смех. Мы замерли. Похоже, это место и сейчас привлекало влюбленных. Сэм вгляделся в деревья. Я повела камерой по редкой лесополосе вдоль вспаханного поля.

– Мы здесь, в этих прекрасных лесах, – заговорил Сэм на камеру. – Здесь пахнет жизнью. А мы пытаемся понять, где были похоронены две или три сотни человек.

Невзирая на мои протесты, Сэм стоял очень близко к объективу. Глядя прямо в камеру, он произнес:

– В этом месте группа людей заранее выкопала большую яму.

– А потом вы здесь прятались, верно?

– Мы поговорим об этом позже, юная леди, – отмахнулся Сэм. – Мы находимся рядом с местом, где мой друг Ари Меллор, поселившийся в канадском Виннипеге, установил знак, который должен был напоминать людям о том, что произошло здесь с евреями Казимежи-Вельки. – Сэм повернулся на пятках. – Мы идем прямо к этому памятнику.

Я старалась держать Сэма в объективе, но споткнулась. Объектив устремился к верхушкам деревьев. А Сэм шел и говорил:

– После октябрьской облавы 1942 года нацисты были страшно разочарованы. Им не удалось схватить всех евреев Казимежи-Вельки.