Книга: Остров Сахалин - Эдуард Веркин

«Трупы. Мертвецы. Бревна. Много. Удача. Нет, определенно удача»..

Вот и здесь не подвел. Поверила каждому слову.

Местами жестоко. Местами неприятно. Местами так, что сердце готово выскочить из груди. Но при этом не чернушно, без лишнего давления на мозг и эмоции.

Очень у него жизненно получилось. Так, что чувствуешь запахи, видишь "бревна", слышишь сбившиеся дыхание героев, когда они бегут.

Правдоподобно. Жизнь после, мироустройство, взаимоотношения. И вроде все идет своим чередом, всё и все расставлено по своим местам. Свободные, условно свободные, каторжники.

А потом случается еще одна катастрофа и начинается гонка.

Автору прекрасно удалось атмосферу. Это чувствуется даже в скорости движения самого текста. К середине книги ты бежишь, оглядываясь и постоянно находишься в боевой готовности.

О нет, после этой истории я не чувствовала себя испачканной или внутренне выпотрошенной. Наоборот, финал добавил красок и дал надежду и веру.

И все же я не хочу жить в том остатке мира, который нарисован на страницах книги. Я не готова к маленькому уцелевшему кусочку, выживающим людям и вымершим животным.

Во мне теплиться вера в здравомыслие. А вот на постап я лучше в кино посмотрю, да изредка в книгах почитаю.

Это не постапокалипсис, это непрекращающийся апокалипсис. Я будто окунулась в безнадегу с головой. При том, что в двух последних главах автор делает попытку в позитивный взгляд на будущее... Но нифига, его там нет и в помине.

Весь мир отравлен. Океан отравлен. Птиц нет. Рыба есть, но есть ее нельзя, если не хочешь умереть. Несколько абзацев посвящено воспоминаниям одного из героев тому, какое вкусное мясо у... собак. Люди жрут ЗЕМЛЮ, рассуждая о том, какая она жирная. Лесов нет, греться нечем и теплостанции работают на... высушенных трупах, которые в большом количестве приносит море. Я не понимаю, как там вообще можно выжить.

Хотя по идее - это книга о любви. О любви двух потомков русского народа на японской земле - там, где остался последний оплот человечества. Крупные мировые державы скрестили свои шпаги ракеты и выжгли всё, а маленькая Япония выжила. И Сахалин выжил, отделенный от материка новым проливом. И жил бы дальше, кое-как, оставаясь ядовитым местом, практически непригодным для жизни; оставаясь задворками относительно благополучной Японии; являясь местом ссылки с нечеловеческими условиями (см. выше), если бы не новое землетрясение, которое снова сделало Сахалин полуостровом и не открыло дорогу с материка мобильному бешенству (привет, зомби).

Это история о юной о наивной барышне, которая верит в будущее, и суровом парне, который уже ни во что не верит. О сердцах - пылком и ожесточенном. О попытке найти варианты спасения чужих детей, о невозможности бросить тех, от кого все отвернулись и не желают знать и видеть. О безысходности. На эпизоде прощания я почти плакала...

Пожалуй, книга достойна более высокой оценки, но я не могу ее поставить, настолько она меня раздавила.

Я познакомилась с Веркиным, прочитав дилогию про Чагинск, и самонадеянно решила, что  нашла личный идеал (или нет) отечественной мистической (или нет) прозы — словом, нашла что-то нереально МОЁ, прям совсем моё. А потом прочитала "Кусателя ворон" и утвердилась в этом мнении.

Следующим стал "Остров Сахалин".

Из интереса глянула тут же, на лайвлибе: у Веркина рейтинг 3,9, у Чехова — 4,1.

Интересно, много ли тех, кто начал читать Веркина, не будучи знакомым с "Сахалином" Чехова?

Каюсь, я из них. А что делать: всю прозу в мире не перечитаешь, что-то неминуемо выпадет из поля зрения. А сам Сахалин пока не попадал в сферу моего внимания, так вышло.

Говорят, лучше читать Веркина после Чехова, потому что этот текст ироничен и вторичен. Я поступаю наоборот и уже теперь узнаю в Чеховском Сахалине остров Веркина — с некоторым облегчением, знаете ли. Есть что-то терапевтичное в том, чтобы после выжженной чёрной земли вернуться к нормальности. 

Я часто вхожу в книги непредвзятой, неподготовленной — даже в те, вокруг которых разгорается хайп, которые долго обсуждают; моё сознание старается отделиться от мнения других, чтобы взаимодействовать с текстом тет-а-тет, — каждый текст, в конце концов, существует столько раз, сколько он прочитан.

В случае с "Сахалином" Веркина, возможно, стоило подготовиться получше. Надо было (не смейтесь) не ждать неспешного ироничного краеведения с ноткой (ноткой, Карл!) интеллигентной мистики, а знать, что меня с головой окунут в жёсткую постапокалиптику, в чёрную реальность, заставят есть пепел как хлеб, перекидывать с места на место трупы, заживо снимут кожу, вывернут наизнанку дыхательные пути, напугают там, где, казалось бы, на страх не останется сил. И всё это — отстранённо, как-то чрезвычайно тонко, я бы сказала, с японским акцентом, с японским "я наблюдаю за смертью" настроением, медленно, бережно и без малейшего шанса на передышку. Кажется, я сама до конца не понимаю, что я пыталась сказать. Кажется, писать рецензию на эту книгу — выше человеческих сил.

Мир после ядерной войны и передела территорий: уцелела Япония, выжили японцы, корейцы, китайцы горстка русских. Время от времени территории подвергаются вспышкам т.н. мобильного бешенства — болезни, превращающей людей в подобие зомби.

Японка с русскими корнями, футуролог едет на Сахалин в этнографическую экспедицию, перемещается от одного населённого пункта к другому, от тюрьмы к тюрьме, знакомится с людьми и попадает в разного рода передряги.

Сюжет, я в общем, пересказала. Остальное — мутное, муторное, местами невыносимое, местами прозрачное до синевы, местами чёрное до потери сознания — краеведческое повествование о смене локаций, которое перемежается скудными воспоминаниями девушки о родных и о "мире до того, как" и "показаниями" её провожатого Артёма.

Мне нестыдно признаться, что я многого не поняла в этой книге. Не поняла аллюзий на Чехова, потому что к тому моменту не читала "Остров" в его исполнении. Не поняла линии отношений Сирени и Артёма, не поняла духа, настроения книги, не поняла, в конце концов, что же я должна была понять или почувствовать по задумке автора, не поняла, чёрт возьми, была ли у автора какая-то задумка вообще.

Поняла одно: меня шарахнуло нереальным светом незадолго до финала — тем самым, ядерным, который выжигает веки и заставляет смотреть на смерть широко раскрытыми глазами, — и в этом свете я увидела пирамидку из камушков на берегу и поймала — всем телом — ощущение над-мирного баланса; я снова поняла, что Веркин умеет проводить сверх-рациональные смыслы в то, что прикидывается текстами, даже если у его текстов нет читателя, который сможет это оценить. Я не смогла. Я оказалась неполноценным читателем для этой книги, но мне удалось побыть сторонним наблюдателем процесса.

Второй раз мне стало сине и горько, бездонно и поднебесно в самом конце, когда текст сворачивается в петлю, и петля стягивается у меня на шее, когда я уже понимаю, в какой точке повествования я оказалась – снова — что автор своей волей, своим всемогуществом только что перебросил читателя в тот самый мир до, в мир, где были и есть поэтические вечера, где поэт — поэт, который наполняет пространство смыслами и хочет продолжить разговор с читателем, со слушателем, с девочкой, ищет её на городских улицах, ищет, чтобы закончить, договорить ... это такая сверхирония, что девочка станет футурологом — тем, кто должен зрить будущее, – тем, кто должен моделировать будущее, так? — а сейчас она просто девочка, а он просто поэт, и одновременно с тем мы — авторской волей — УЖЕ находимся в будущем, мы уже на развалинах каторжной тюрьмы, мы снова смотрим в глаза жестокому убийце и убиваем сами. Снова. Петля. По кругу.

Я не знаю, как об этом можно писать человеческими словами, какой вообще рецензии я имею право требовать от себя или ждать от любого, кто читал эту книгу. Но я знаю, что Веркин умеет в неназываемое и делает невозможное. Я долго-долго читала "Остров Сахалин", я мучалась, я терпела, я ныла, я перелистывала страницы, думая, что могу читать по диагонали, но текст завораживал и не давал мне убегать вперёд; в мире ничтожно мало книг, которые обретали надо мной такую власть при том, что я их не полюбила и никогда не полюблю.

Кто-то в своём отзыве на этот роман сказал: "Финал заставит поесть стекла"; я знаю это современное выражение – оно о том, что текст заставляет читателя испытывать сильнейшие переживания (как правило, боль, сострадание и т.п.); его часто используют к месту и не к месту, совершенно не задумываясь о том, что в действительности происходит с человеком, который поел стекла.

Мне кажется, этот "Остров Сахалин" максимально близко показывает, ЧТО.