Электронная библиотека » Эдуард Веркин » » онлайн чтение - страница 3

Текст книги "Друг-апрель"


  • Текст добавлен: 14 ноября 2013, 06:56


Автор книги: Эдуард Веркин


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


Возрастные ограничения: +18

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Глава 4

Чугуну дядя привез ремень. Утверждал, что реальный «GUCCI», вроде как купил у настоящего бутичного дилера, который втихаря приторговывал стоками.

Аксён получил телефон. Телефон ему был совершенно не нужен – Ломы не входили в зону покрытия, один Чугун умудрялся звонить через хитрую проволоку, но дяде спасибо он сказал. Решил, что, как только дядя свалит, он загонит аппарат в городе.

Матери тоже что-то привез, она не показала.

Тюльке подарил большой резиновый шар с ушами сверху, шар можно было надувать, а потом на нем прыгать на манер лягушки. И Тюлька шар немедленно надул и принялся скакать по двору, врезаясь в покрышки, переворачиваясь и веселясь всячески. В конце концов воткнулся в колодец и сильно стукнулся лбом.

– Если взять четыре таких штуки и связать, то можно до Волги добраться, – радостно крикнул он.

Аксён представил, как Тюлька плывет на надувных шарах в Волгу. Красиво представилось.

– В будущем у машин будут круглые колеса, – заявил Тюлька.

– А сейчас они что, квадратные?

– Нет, ты не понял, они будут как шары. Как вот это.

Тюлька снова оседлал шар и пустился прыгать.

– Где дядя?

Тюлька махнул в сторону леса:

– Там. Что-то устраивает. Варит что-то.

Аксён решил посмотреть. Двадцать пятое. Только начало. Самое начало, каникулы вчера начались. Надо заполнить дни чем-нибудь. Дурацкими делами и ненужными разговорами. Что-то делать и с кем-то разговаривать. Как можно меньше думать.

Потому что так быстрее.

Дядя устроился основательно. Расчистил полянку двадцать на двадцать, натаскал покрышек и ящиков, ведра валялись, тазы старые, из битых кирпичей сложено что-то вроде печки. На печке красовался чугун, наполненный песком, на чугуне турка с длинной ручкой.

Дядя Гиляй варил кофе.

– Здравствуйте, – сказал Аксён.

– Привет, – дядя был бодр, – сегодня отличный день. В этот день четыре года назад…

Дядя замолчал.

– Кофе у вас вкусно пахнет.

– Кофе, точно. – Дядя Гиляй углубил турку в песочные барханы. – Настоящий. Сто грамм – пять тысяч рублей.

– Сколько? – не поверил Аксён.

– Пять. – Гиляй продемонстрировал турку. – Один дружбан угостил. Он в Москве работает, в Барвихе. Слыхал?

– Не…

– Ну и ладно. Хозяева на даче оставили. А у них правило такое – что забыто или оставлено – все техперсоналу. Один раз телефон за штуку баксов оставили – так только симку потом взяли, а телефон дружбану. Аристократия, блин. Ты пей.

Аксён попробовал.

Это был не кофе. Вернее, это был кофе, а все, что пил Аксён раньше, кофе, безо всякого сомнения, не являлось. Это…

– Вкусно?

– Ага. Прямо… Ну не знаю.

– Элитный сорт. Реально элитный. Короче, он растет в Африке, ну, на обычных кофейных кустах. Или деревьях, не знаю, на чем он там растет. И когда он поспевает, прибегают местные суслики. Или белки… Так вот, эти белки жрут зерна, но не разжевывают их, прямо так глотают, чтобы голода не чувствовать. Само собой, эти зерна не перевариваются и на следующий день выходят естественным путем. И тут же хитрые берберы их собирают, сушат, а потом жарят. Получается очень дорогой кофе, для ценителей.

– Так это что? – Аксён брезгливо поболтал чашку.

– Ага, – подтвердил дядя Гиляй. – Он от этого приобретает необычные вкусовые свойства.

– Это какашки сусликов?

– Ты говорил, что вкусно.

– Вкусно, – грустно согласился Аксён.

– Ну, и не обращай…

Дядя замолчал и принялся чесать подбородок, его явно посетила какая-то идея.

– Я вот что думаю, – сказал он через минуту. – Вот… Вот если купить, допустим, мешок кофейных зерен, ну, в той же Костроме, обжарить их как следует и заставить Вячеслава их глотать…

– Что?! – сморщился Аксён.

– Шучу, шучу, – успокоил дядя. – Шутка. Пей кофе, давай подгорячу.

Аксён протянул кружку. А что, где-то там ведь едят какие-то ласточкины слюни или еще что такое и клопов каких. Кофе из беличьих какашек…

– Дядя, а что вы там рассказывали вчера… Ну, стихотворение. Про ворона.

– А, это… – Дядя Гиляй почесал уже лоб. – Я шепнул, друзья сокрылись вот уж многие года… ты-ры-пыры ты-ры-пыры как надежда навсегда, ворон каркнул, ворон каркнул, ворон каркнул никогда… Не помню, как его звали, писатель и поэт.

– Поэт?

– Ну, и поэт тоже. Он сошел с ума и утопился. А может, под поезд бросился. Под бронепоезд.

– И умер?

– Конечно. Кто же после поезда выживает… А ты стихи сочиняешь?

– Да не…

– А что так? – удивился Гиляй. – Все нормальные ребята сочиняют стихи. Я вот сочинял. Когда был влюблен. Глупые, конечно…

– Я тоже сочиняю, – вдруг признался Аксён.

– Про любовь?

– Про Робинзона Крузо.

Дядя икнул от неожиданности.

– Интересная тема… – сказал он. – Необычная… Никогда… Может, прочитаешь что-нибудь.

– Да я больше не сочиняю…

– Ну, из раннего тогда. Наверняка это очень познавательно.

– Ну да…

Аксён принялся вспоминать. Стихи про Робинзона Крузо он бросил сочинять год назад и с тех пор ничего не создал. Но старое помнил.

– Ладно, прочитаю, – сказал Аксён. – Только смеяться не надо.

– Не буду, – заверил дядька. – Стихи – это вообще не повод для смеха, стихи – это трепет души. Давай, Иван.

Аксён вздохнул и пробубнил:

 
У Робинзона Крузо имелась аркебуза,
А также барабан
И Пятница – болван.
 

Аксён замолчал, взглянул на дядю: одобряет или нет? Понять по лицу было трудно.

– Мне кажется, лучше так: «И Пятница – баран», – сказал дядя. – Может быть. Я не очень разбираюсь, если честно. Знаешь, я однажды немного… Ну, короче, попал. И там была «Карманная поэтическая библиотечка», я ознакомился… Два раза. Послушай, Иван, ты мне кастрюлю старую принеси, ладно?

– Зачем?

– Свинец плавить буду.

– Да где вы сейчас свинец найдете, его давно уже весь переплавили…

Дядя Гиляй хмыкнул.

– Я сюда пешком шел, – сказал он. – Чтобы вспомнить юность. Ты знаешь, что у нашей семьи тут был завод?

– Конный? – спросил Аксён.

– Почему конный, кирпичный. А Ломы были нашей вотчиной. Кирпичный завод, табуны, две мельницы…

Врал дядя. Разъезд Ломы только в девятьсот десятом году был построен, это Аксён точно знал. Но с дядей не спорил, пусть врет. Может, он от этого умнее себе кажется, а взрослые, когда кажутся себе умнее, всегда добреют. И денег дают.

– Впрочем, это неважно. Я брел по родному тракту, леса-перелески, ностальгия… И вот гляжу: яма вроде как. А я тогда заблудился немного, чуть в сторону сбился. Яма. Ну, думаю, кто-то стройматериалов в семьдесят лохматом натырил, припрятал, а все равно посадили, так схрон и загнил. Ну, решил на всякий случай поглядеть. Поковырялся, а там аккумуляторы. Целая гора. Наверное, тонны полторы. Ну, конечно, лучше выплавить… Короче, нужна кастрюля. Имеется?

– Ага. От Борьки осталась…

– Что за Борька?

– Поросенок… Раньше у нас жил. Давно.

– Сожрали? – сочувственно осведомился дядя Гиляй.

– Убежал. В лес.

– И правильно сделал, – покивал дядя Гиляй. – А что, сейчас жить в лесу можно, волков нет, все спокойно, знай трюфеля откапывай… Я бы тоже от вас убежал, злые вы люди, кого хочешь сожрете…

Аксён кивнул.

– Слушай, Иван, а что у вас в сарае? – Дядя Гиляй указал туркой. – Полезное что-нибудь встречается?

– Не знаю. Там много чего… Парашют, к примеру.

– Парашют? – удивился дядя Гиляй.

– Ага. Чугун из леса притащил.

– А откуда он в лесу?

– Не знаю… Чугун гнал, что диверсант тут приземлился. Вынюхивать про наши ракетные базы.

– Парашют – это вещь, – задумчиво сказал Гиляй. – Я потом посмотрю.

– Зачем кому-то нужен парашют?

– Ну, – дядя поболтал туркой, осаживая гущу, – кофе будешь?

От кофе из африканских сусликов Аксён отказался.

– Парашют – вещь серьезная, – повторил дядя Гиляй. – Из него можно легко сочинить тент. Или прекрасную палатку. Или парус.

– Парус?

– Конечно! Отличный парус. Поставить на надувную лодку, ну, или на обычную – и вперед! Я, когда был в твоем возрасте, отсюда каждый раз сбегал. И на Волгу, и на Оку. И на Енисей. Один раз даже не поймали…

Дядя Гиляй предался воспоминаниям, Аксён удалился. Ему тоже все время хотелось сбежать. Но он не мог.

Он должен был быть тут. Уже двадцать пятое.

Дядя смешной. Похож на Тюльку. Вернее, Тюлька на него.

Брат отца.

Двадцать пятое продолжалось долго. Тюлька два раза бегал проверять – ничего. Замки, доски. Правда, Тюлька сказал, что Жужжа вроде как что-то почуяла, но Аксён был уверен, что это ерунда. Жужжа всегда что-то чуяла, уставится в пустое место и давай рычать, шерсть ежится, глаза сверкают. Аксён говорил, что это она привидение чует. Тюлька пугался.

Вчера прискакал с выпученными глазами, зубы щелкают, говорит, что в доме Семиволковых привидение поселилось. И прилип. Каждые пять минут – привидение-привидение, привидение-привидение. Аксён плюнул и отправился проверять.

Никакого привидения, просто летучая мышь заблудилась под чердаком, шумела, пришлось лезть выручать.

Тюлька помогал.

Потом решили поболтаться. Тюлька тянул в город, Аксён в город не хотел, предложил снова сходить на запад. Тюлька отказался, Аксён отправился один. Но не по железке, а по грунтовке. Ноги со вчерашнего путешествия ныли, но это быстро отпустило. Через пару километров усталость ушла вообще и даже больше – Аксён вдруг почувствовал небывалый подъем. То ли от солнца, то ли еще от чего, но Аксён побежал.

Сил хватило минут на двадцать, затем дыхание кончилось, Аксён остановился.

Двадцать пятое. Хождения тоже хорошо время убивают. А год назад они были на Темных озерах. И видели, как сгорел спутник. Она тогда еще взялась спорить – спутник это или нет, говорила, что это самое обыкновенное НЛО. А он смеялся. Это была странная ночь. Небо пылало белым огнем, а затем пошел дождь. Редкие сияющие капли, похожие на светлячков. С неба падали миллионы светлячков, лес, и вода, и даже камни лучились мягким жемчужным светом…

«Уазик» выскочил из-за поворота. Аксён хотел опрокинуться в заросли, но было поздно – его заметили – «уазик» моргнул маячком и бибикнул.

Аксён поморщился, встречаться с милицией ему совершенно не хотелось.

Машина остановилась, и из нее выбрался Савельев. Без формы, в каком-то масляном трактористском комбинезоне, в сапогах. И рыбой от него пахло почему-то, электроудил, наверное.

– Здравствуй, Иван. – Савельев протер руки о штаны, чище не стали ни штаны, ни руки.

– Здравствуйте, – сказал Аксён как можно безразличнее.

– Все гуляешь?

– Почему же гуляю, тренируюсь.

Савельев хихикнул.

– И в чем же ты тренируешься? – Он больно ткнул в Аксёна пальцем. – Готовишь Боевую неделю? Или Боевой месяц? Или вообще кирдык нам приготовляешь?

– В спортивной ходьбе, – ответил Аксён. – Это самый перспективный вид. А про драки я уж и думать забыл, вы же знаете, мне и доктора не велят…

– Доктора… Ваша семейка на все что угодно способна…

– Это предубежденье, дядя Миша. Просто городские не любят ломовских, считают, что мы дикари. А мы обычные люди. Законопослушные граждане.

– Ага, – хмыкнул Савельев. – Конечно, законопослушные… От вас все стонали тут! Пройти нельзя было! Народ вас выселять собирался, еле…

– А я вот в спортивной ходьбе упражняюсь, – перебил Аксён. – Живу, не парюсь, с прошлым покончил.

– Короче, Иван. – Савельев подобрался. – Я вижу, ты не поумнел. И если уж никто тебе этого не скажет, так я скажу…

Аксён нарисовал на лице внимание.

– Брат твой у нас на заметке, – Савельев нахмурился. – И он сядет. Рано или поздно, это я могу точно сказать.

– А вдруг нет? – улыбнулся Аксён. – А вдруг он перекуется?

– Сядет, – заверил Савельев. – А как выйдет, снова сядет. И потом опять. Короче, топтать ему не перетоптать… Мать ваша…

Савельев замолчал.

Достал папиросы, закурил.

Аксён тоже молчал. Ждал. Участковый в два затяга высосал «Приму», потушил бычок о бампер «уазика». Подумал.

– Ваша мать… Она была очень… Короче, Иван, так. Держись подальше от Чугуна, так будет для тебя лучше…

– С удовольствием, – Аксён поклонился. – Вы только Чугуна посадите, и я буду держаться от него подальше.

Савельев махнул рукой и стал забираться в «уазик».

– Вы только его пореальнее куда-нибудь законопатьте, в Нарьян-Мар…

– Почему вы такие дураки?! – Савельев хлопнул дверцей. – Почему в вашем возрасте все такие дураки?!

– Мы…

Савельев запустил двигатель. Высунулся наружу:

– До дому-то подвезти?

– Спасибо… Я же тренируюсь… Каждый день приходится по двадцать километров проходить, между прочим…

– Ладно… Я в Неходи живу, ты знаешь… Если что, приходи.

«Уазик» дернулся и укатил.

Больше гулять не хотелось, но Аксён прошлепал еще около километра. Для убийства времени.

Как-то раз она подарила ему цепочку…

Глава 5

В конце августа ее отец вдруг приехал в гости. На машине. На джипе старом, но настоящем. Почти неделю шли дожди, и разъезд был сухопутно почти недосягаем, но дядя Федор добрался. Важное дело.

Они с матерью устроились на крыльце и стали пить чай, мать по этому поводу растопила самовар и стряхнула с печки шишки, чтобы все было по-настоящему, и даже достала из холодильника покровский пряник – это говорило о том, что визит не просто таковский. Иван прятался за колодцем, важные визиты нельзя было пропускать мимо ушей.

Дядя Федор сказал, что его несколько волнует Ваня. Он странный. И для своих восьми лет ведет себя необычно. Не по-детски. Ладно бы он бодался со сверстниками, это в чем-то нормально. Но он воюет и со взрослыми. И всегда побеждает. Пребывает в постоянном состоянии конфликта с окружающими.

Мать ответила, что ничего удивительного тут нет, старший ее сын в этом возрасте был точно таким же. И муж. Тот вообще никогда не проигрывал и получал все, что ему хотелось, это его и сгубило.

Дядя Федор заметил, что Ваня никогда не смеется. Он знает его уже почти четыре года и ни разу не видел, как он улыбался. Это все-таки как-то нехарактерно для детей, дети должны ныть, безобразничать…

А он только воюет.

Мать промолчала. Или сказала что-то уж совсем негромко, Иван не услышал. Он попробовал улыбнуться. Ничего получилось. Лицо сложилось правильно, как надо. Все у него с улыбкой в порядке, улыбается он нормально…

Отец Ульки закурил какие-то крепкие папиросы, Иван чуть не закашлялся. Дядя Федор сказал, что вообще ему Иван очень нравится. А после случая с сенбернаром он очень рад, что у Ульяны есть такой друг. Надежный и верный. Раньше его немного пугало, что Иван так зациклен на Ульяне. Что они все время вместе, что она слушает его больше, чем собственного отца, но теперь они, ну, он и мать Ульки, считают это нормальным.

Пусть они дружат и дальше. К тому же скоро в школу, пусть они и в школу вместе ходят, и за партой тоже одной. Только…

Иван подумал, что сейчас дядя Федор вспомнит про пальцы. Мизинец и безымянный все-таки сломаны, нет, понятно, дверью прищемили, она всегда с дверями была неаккуратна…

А вообще, если они уж стали дружить с садика, то пусть и дальше дружат.

Лето перед школой случилось холодным.

В июне два раза с неба сыпалась снежная крупа, во второй раз набралось пол забытого стакана, и в ту ночь померзла клубника, чернику же вообще побило еще на цвету, поговаривали, что год будет недобрым.

Поговаривали про медведей, которых с прошлого жирного лета развелось, а теперь, в бескормицу, они всем покажут.

Они готовились к школе. Районная администрация подарила всем первоклассникам по рюкзаку со всем необходимым – тетради, буквари, даже карандаши с красками. Иван приходил к ней в гости, и они до обеда играли в школу. А после обеда шли на речку. А иногда просто по городу.

Если на речку, то купались до посинения. Он нырял и выворачивал небольшие топляки, он отлично плавал уже тогда, удивлялись все. Забирался к центру Песчаного омута и нырял, доставал со дна самых крупных и тяжелых жемчужниц – хотел добыть ей жемчужину. Однажды взрослые дядьки зашвырнули в омут подкову – кто достанет, тому ящик коньяка. Никто дотянуться не мог, и тогда прыгнул Иван. Он легко достал до дна, легко отыскал подкову, правда, ящик коньяка дядьки зажали, всего лишь тысячу рублей. На эту тысячу они купили мороженого, лимонада и три пиццы.

Если в город, то в прятки играли. Прятки тоже придумал он. Выбиралась улица, квартала в четыре, дольше уже неинтересно. Он прятался. Улька любила водить, и прятался всегда он. Правило было только одно – не забираться во дворы. Однажды он спрятался на Морской – странное название, до ближайшего моря было полторы тысячи километров, и она прошла три раза от конца до начала и не нашла. Иван почти полтора часа пролежал в трубе, которую десять лет назад здесь забыли строители. Его покусал кто-то мелкий, и целую неделю потом на теле держались волдыри. И ноги затекли так, что пальцы на правой слегка посинели.

Он выиграл.

Он выигрывал. Всегда. Хотел быть лучшим. И она должна была стать лучшей. По-другому было нельзя.

Она хлюпала. Когда ела суп и когда пила чай. Суп и чай в саду подавали всегда слишком горячими, и Ульяна хлюпала громче всех в группе. Это не раздражало его, просто это было неприлично и могло в будущем перерасти в скверную привычку. Этого нельзя было допустить.

Он исправил это за две недели. Каждый раз, когда она начинала хлюпать, он пинал ее под столом в голень. Суп расплескивался, чай обжигал губы, стакан бил по зубам, через две недели от хлюпанья не осталось и следа. Воспитательница попросила Ивана поработать и с другими ребятами в группе, он отказался, до других ему не было никакого дела.

Жвачка. Мятная, фруктовая, но арбузная больше всего. Сразу по две таблетки.

Он тоже жвачку любил. И тоже по две таблетки, правда, абрикосовую. Но как-то раз он услышал, что от жвачки разрастается челюсть и ухудшается дикция, причем очень быстро, буквально после пары лет усердного чавкания. На свою дикцию ему было плевать, на челюсть тоже, однако допустить, чтобы подобные недостатки укоренились в Ульяне, он не мог.

На жвачку времени потребовалось еще меньше. Неделя. Он сделал это с помощью свистка. Как только Ульяна начинала жевать, он доставал свисток и дул. Ничего не объяснял, просто свистел, и все. Свистел, свистел и свистел, пока не начинала болеть голова.

Ногти. На ногти он никогда не обращал внимания, просто они однажды смотрели мультик про Каспера, а ее мама стала ругаться, что у Ульки самые нестриженые ногти на всей улице, а она бац – и стала их грызть. Тогда и он заметил – Улька грызет ногти. Это было недопустимо, она просто не могла грызть ногти, под ногтями обитали миллионы микробов самых вредоносных пород.

К тому же это некрасиво – ходить с корявыми ногтями.

Борьба с этой опасной привычкой отняла у Ивана много сил и душевной энергии. Сначала он планировал мазать ей пальцы горчицей, но это оказалось хлопотно – ходить все время за Улькой с банкой. Потом он решил надеть на нее перчатки. Такие специальные, с цепочками и замками, чтобы нельзя снять даже на ночь. Но таких не нашлось. Тогда он прибегнул к способу жесткому, но действенному. Каждое утро он заходил к Ульке с маникюрными ножницами и стриг. До мяса. Тупо и упорно. Ульке это ужасно не нравилось, и очень скоро она научилась стричь ногти сама.

Гораздо трудней оказалась борьба с котиками, Иван даже не ожидал. Ульяна рисовала котиков. Таких, каких рисуют все девчонки, глазастых. Ничего, в общем-то, страшного, но Ивана котики раздражали. Очень. Они были тупыми, когда он этих котиков видел, ему хотелось сбегать за ведром с водой – и топить, топить. Он сказал, что котики ему не нравятся. Если ей хочется рисовать, она может вполне рисовать танки, против танков он возражений не имеет.

Ульяна ответила, что танки ее не интересуют, а котята, напротив, нравятся чрезвычайно. И львята. И в подтверждение тут же изобразила львенка прямо на крыльце.

Иван заметил, что львенок выглядит придурочно. Ульяна не стала спорить, просто сказала, что это красиво. Началась борьба.

Он начал пририсовывать котятам лишние запчасти, фингалы, шрамы и неприличные усы и уродовать их по-другому, однако это оказалось бесперспективным направлением. Ульяна ловко исправляла все безобразия, например к усам пририсовывала шляпу, и получалось уже не глупо, а смешно, фингалу делался братец на другом глазу и фингал уже вовсе не фингалом казался, а элементом расцветки. И все в том же ключе.

Тогда Иван загнул с другой стороны – он говорил, что котиков рисуют только сопляки и соплячки, что настоящие девочки в сторону котиков и не глядят, только одни дурехи.

Котики держались.

Иван пробовал действовать жестко – рвал котиков, нарисованных на бумаге, и замазывал львят, изображенных на стенах и досках забора.

Котики были непреклонны.

К тому же он не мог контролировать Ульяну постоянно, ему казалось, что только он отправляется вечером домой, как она немедля бежит к альбому и рисует до вечернего какао.

Надо было придумывать что-то новое. Необычное. Он придумал. Он принес настоящего котенка. Налил ему молока в блюдечко. Котенок стал лакать. Ульяна пришла в умиление. Он достал котенка с пола и сообщил, что, если она не оставит своих художеств, котенку придет конец. Это просто: защемить в дверях, утопить в умывальнике, замуровать в валенке.

С котиками было покончено в тот же день, а кота почему-то назвали Лопухом, он был жив и сейчас, злой и дряхлый.

Нет, осталось еще кое-что. Ну, из привычек вредных. Мелочи, он не стал их выкорчевывать, чтобы потом было с чем бороться. Потому что даже идеал должен быть с недостатками, по-другому ведь неинтересно.

Пялиться. Она обожала пялиться, прицепится к чему и смотрит так, будто мозги отключаются.

Все время трогала себя за левое ухо. Постоянно. В ухе, конечно, вины ее не было, это из-за отца. Дядя Федор тоже то и дело дергал себя за ухо, правда, за правое. А дочка его за левое. Этот недостаток Ивана очень интересовал. Первоначально он собирался его искоренить как котиков, но потом решил оставить. Потому что заметил, что дядя Федор очень гордится этой странной привычкой – вроде как родовой признак, фирменный знак Семиволковых. К тому же Иван обнаружил в этом дерганье некоторый смысл. У него были часы, пластиковые, недорогие, он нашел их возле железки, и вот по этим часам он отметил, что за ухо Ульяна дергает каждые восемь с половиной минут.

Ему очень захотелось выяснить, дергает ли Ульяна за ухо ночью, и он устроил так – как-то в среду прикинулся больным и остался ночевать. Его устроили в комнате Ульки, возле окна, на старом диване. Разумеется, он не спал. И выяснил, что сначала Улька за ухо не дергает. Но потом, когда засыпает глубоко, опять дергает. И тоже с частотой восемь с половиной минут, точно тикает у нее где-то в глубине самозаводящийся секундомер.

Еще он заметил следующее: когда Улька пребывала в хорошем настроении, она всего лишь касалась уха пальцем, если же настроение было наоборот, то Улька принималась безжалостно выкручивать мочку. Так что по степени красноты левого уха можно было легко определить ее душевное состояние.

Так что ухо Иван оставил в покое.

И косичку тоже.

Все девчонки заплетают косички. Ульяна их не заплетала. Она устраивала какую-то мерзкую, по мнению Ивана, висюльку, болтавшуюся опять же за левым ухом. В косичку регулярно зачем-то вплетались конфетные фантики, разноцветный бисер и фольга, а на самом низу болталась резиновая лягушка с сомнительной физиономией.

Он хотел просто отрезать эту дурацкую косичку, но остановился. Лягушка, что ли, хитро подмигнула, и он ее оставил.

Все это он оставил. Пусть.

Это было тактическое отступление, он сделал шаг назад, чтобы потом сделать двадцать два шага вперед.

Уступать тоже полезно, вот что он понял. А еще в этой войне он открыл еще одну истину, очень простую – враг может быть не только снаружи, он проникает и внутрь. И это гораздо опаснее. С тех пор он следил. По крайней мере, старался следить. Чтобы никаких котиков.

Иван был доволен. Все шло хорошо. Когда они гуляли по улице, он смотрел на тени. Его тень совпадала с ее тенью. Вернее, ее тень совпадала с его, так правильнее. Тени пришли в соответствие.

И вдруг у нее появился шарик. Совершенно незначительный шарик, через месяц она про него уже забыла, но из-за него они поссорились в первый раз.

Шарик был стеклянный, почти прозрачный, в центре жила небольшая золотая искра, больше ничем примечательным он не отличался. Но Улька уверяла, что шарик необычный. Волшебный. Если класть его под подушку, снятся только хорошие и добрые сны, в которых летаешь и не падаешь.

Он не поверил.

Нет таких шариков, которые наводят хорошие сны, это он знал твердо.

Нет таких снов, в которых летают. Есть сны, в которых падают, это точно, этого сколько угодно.

Она уверяла, что все так и есть и даже одолжила шарик ему на ночь. Он взял и честно закатил его в подушку. В эту ночь ему не приснилось, что он летал, ему приснились медвежата. Они заполнили дом и стали расти и очень быстро, буквально за несколько минут, превратились в медведей. И открыли мясную лавку.

– Ерунда твой шарик, – сказал он на следующий день Ульке.

– Не ерунда, – ответила она. – Просто ты не умеешь им пользоваться. Надо прятать его так, чтобы он был как раз напротив уха, тогда все и получится, волшебство так сразу не проявляется.

Что-то нашло на него, наверное, с недосыпу, он залез на забор, достал шарик и громко крикнул:

– Шарик – фигня!

Она попыталась его достать, сорвала крапивину и стала подпрыгивать и лупить его по ноге.

Иван рассмеялся и стал подкидывать шарик. Высоко. Так высоко, что его даже не было видно, только где-то в высоте вспыхивала пронзительная искра.

Конечно же, он его не поймал. Конечно же, под забором оказался камень. Шарик разлетелся на миллион звездочек, просто растворился в воздухе.

Она обиделась. Отвернулась и убежала домой.

Сначала Иван решил, что это просто. Ну, обиделась и обиделась, немного пообижается и успокоится. Пройдет. Но это не прошло. Ни завтра, ни на следующий день.

Улька дулась. Она продолжала с ним разговаривать, они даже выпили чай с гренками. Но она отводила глаза.

Он разозлился. Очень разозлился, как не злился ни на Кареева, ни на Золотарева. И сказал, что через день притащит ей тридцать таких шариков. Уля плакала. Он промолчал и отправился в путь.

Знал куда.

Такие шарики водились в изобилии на четырнадцатом километре к западу от их разъезда. Когда-то там был пакгауз, со стекольного завода по узкоколейке доставляли вагоны с банками и бутылками и перегружали их на большие поезда. Много стекла билось. Со временем стекло на насыпи обкатывалось бесчисленными вагонами, превращалось в крупную стеклянную картечь, после чего неизвестным путем эта картечь распространялась по железнодорожному полотну за километры. Найти было легко, достаточно просто прогуляться.

Иван отправился в путь. Четырнадцать в одну сторону, четырнадцать обратно. Он вышел из дома в пять и вернулся в одиннадцать. Возле Еленского чуть не попал под товарняк, машинист гудел так, что Иван оглох на левое ухо.

Он добыл семнадцать обычных шариков, два шарика глубокого голубого цвета и два шарика с внутренними искрами. Очень хотелось найти что-нибудь необычное – шарик с двумя искрами или еще что-нибудь, чтобы ей понравилось.

Он принес шарики, но Улька уже утратила к ним всякий интерес, ей больше не хотелось видеть сны с полетами, ей хотелось шиншиллу. Ее двоюродной сестре купили шиншиллу, и теперь Улька не мыслила без шиншиллы существования. Она говорила только о шиншиллах, рисовала шиншилл и даже придумала для шиншиллы имя.

Джина.

Иван позвал ее купаться, Улька в ответ попросила смастерить для шиншиллы клетку. Он не выдержал. И это тоже случилось в первый раз. Ему ничего не оставалось. Он взял ее руку и сжал.

Дальше все было хорошо. Очень. Погода наладилась, они купались и гуляли и не вспоминали о случившемся. Иногда она морщилась – правая ладонь болела, два пальца все-таки.

Но Иван был рад, что все так получилось. Теперь все стало понятно. Окончательно. Был он, была она. Между ними воздух. И ничего больше. Никаких шариков.

О шиншилле Улька больше не вспоминала. Иван подозревал, что она опасалась, что он разберется с каждым, кто потревожит воздух между ними. Пусть это будет даже зверек размером с кулак.

В августе приехал ее отец, дядя Федор. Они долго разговаривали с матерью на веранде, и в первый класс он и Улька отправились вместе. Держась за руки. Рюкзаки за плечами, большие букеты.

Он счастливо улыбался.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 | Следующая
  • 4.2 Оценок: 5

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации