Читать книгу "Красавчик на замену"

Глава 3

В субботу все идет кувырком с самого утра. Дурацкий будильник на телефоне не срабатывает, так что я не успеваю нормально накраситься. Потом тринадцатый автобус уезжает с остановки на три минуты раньше, чем в расписании, и мне приходится бежать на баскетбол, срезая дорогу через сугробы. Ну и вишенка на торте: я только в раздевалке понимаю, что забыла кроссовки дома.

Евгений Борисович, наш тренер, меня убьет. У нас же сегодня товарищеский матч с соседней школой! Я захлопываю дверцу шкафчика и, хлюпая промокшими кедами, обреченно плетусь в спортзал.

Есть же крошечный шанс, что Евгений Борисович ничего не заметит?

– Это что еще такое? – недоверчиво хмурится он, стоит мне появиться в спортзале. Я поджимаю пальцы на ногах. – А что ж не в туфлях на каблуках-то, Головачева? У нас же тут бальная зала, ё-моё!

Кто-то из девчонок издает громкий смешок, и я мгновенно ощетиниваюсь. Да уж, вот он – командный дух! Идеальный пример женской солидарности!

– Извините, Евгений Борисович, я кроссовки забыла.

Обычно наш тренер после такого выдает бородатую шуточку в духе: «А голову ты дома не забыла?» Но не в этот раз. Прикрыв глаза, он медленно выдыхает, будто считает про себя от десяти до одного. А потом устало машет рукой на лавочки для зрителей.

– Кто забыл кроссовки дома, тот играет на скамейке запасных.

– В смысле? Я могу играть и…

– Кто забыл кроссовки дома, тот играет на скамейке запасных! – рявкает Евгений Борисович, теряя терпение. – И не заставляй меня повторять трижды! А вы чего таращитесь? Быстро всем два круга по периметру!

Повинуясь его окрику, девчонки немедленно принимаются за пробежку, а я, гневно печатая шаг, марширую в противоположный конец зала и плюхаюсь на скамейку. Соня с Полиной, пробегая мимо, сочувственно машут руками, но меня едва хватает на ответную кислую улыбку. В конце концов, мы с ними не подружки: играем в одной команде, вот и всё.

Следующие два часа я с тяжелым сердцем наблюдаю за тем, как наша команда позорно сдает товарищеский матч. Прямо кровь из глаз! Особенно когда Гузель в третий раз делает передачу точно в руки центровой из команды соперников. Евгений Борисович смотрит на все это с каменным лицом, а после игры свистком подзывает всех к себе и не церемонясь раскатывает остатки нашей гордости по полу.

Настроение, и без того не слишком радостное, падает куда-то ниже плинтуса.

Я задерживаюсь ненадолго на школьном дворе, надеясь поговорить с Евгением Борисовичем, но он так и не появляется, а я в итоге опаздываю в художку почти на пятнадцать минут. И это сегодня, когда на занятие впервые должен прийти этот… как его там… Иван Ибрагимович! Наверняка ему сто лет в обед, как и Леонидовне, а такие терпеть не могут опоздунов.

Запыхавшись, вся мокрая и злая, я влетаю в наш кабинет и с облегчением замечаю, что кресло за преподавательским столом пустует. Йес! А вот Кравцова какого-то черта сидит за моим мольбертом и радостно рассказывает о чем-то Морозовой, которая слушает с вежливой и отстраненной улыбкой. При виде меня они замолкают на полуслове.

– Вообще-то, – шипит Кравцова, вцепившись в мой мольберт, точно Горлум в кольцо всевластия, – опоздавший садится на свободное место.

Ага, щ-щ-щас!

– Вообще-то, – делаю многозначительную паузу, – я твоего мнения не спрашивала.

Мы играем в гляделки еще несколько секунд, а после Кравцова с недовольным лицом забирает свое барахло и пересаживается к стене.

– Ой, да подавись ты, – шипит она. – Ведешь себя как ребенок.

Я мысленно танцую победный танец и усаживаюсь за мольберт. Бросаю к ногам рюкзак и наклоняюсь, чтобы достать все необходимое, отчего распущенные волосы падают на лицо, закрывая меня ото всех.

– Если хочешь, – издевательски фыркаю, – можешь попробовать догнать меня после занятия и отшлепать!

– Справедливости ради, давайте вас отшлепаю я.

Язвительный мужской голос раздается так неожиданно, что я испуганно подпрыгиваю. Бьюсь головой об угол деревянной подставки внизу мольберта и замираю, будто Дурачок или Бэнкси, застигнутые за воровством соленых огурцов со стола. Они у нас те еще гурманы.

– Ну так что?

Я медленно поднимаю голову.

Вижу сначала потрепанные кеды. Потом черные джинсы с каплями краски и дырками на коленях. Затем белую мятую футболку под серой рубашкой в клетку. И наконец резко очерченное лицо с колечком пирсинга в нижней губе.

Мы встречаемся взглядами.

Придирчиво изучаем и оцениваем друг друга, составляя первое впечатление. Не знаю, что видит он (надеюсь, сильную и независимую девушку), а вот передо мной, отряхивая мокрые ладони, стоит какой-то неформал. Его черные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, но отдельные пряди вьются возле щек и шеи, словно растрепанные ветром. Глубоко посаженные серые глаза под темными бровями смотрят недружелюбно и пристально…

Ну и кто он такой?

На вид парню не больше двадцати, так что… чей-то брат? Практикант? Пф-ф-ф, в таком случае нечего с ним церемониться!

– Рот закрой и руки свои держи при себе, – ледяным тоном советую я. – Про статью за домогательства слышал?

Прищурившись, парень берет с преподавательского стола папку с файликами и неторопливо перелистывает содержимое. Пауза затягивается, и мне становится неуютно.

– Ага, – вскоре хмыкает он, закусив колечко в нижней губе и захлопывая папку. – Судя по всему, ты и есть Маша Головачева. Елена Леонидовна о тебе предупреждала.

Я настороженно склоняю голову к плечу. Леонидовна? Откуда он знает нашу Леонидовну?

В душу закрадывается нехорошее предчувствие…

– А ты?..

– Вы, – холодно поправляет парень. – Иван Ибрагимович, ваш новый учитель. И с вашего, Маша, позволения, я бы уже начал занятие. Не возражаете?

– Нет, – едва слышно выдавливаю я, мысленно отвешивая себе пинка и мучительно краснея. Влипла так влипла… Должно быть, когда я пришла, он мыл руки в подсобке! Но кто бы мог подумать, что Иван Ибрагимович окажется таким… таким…

«Красавчиком», – услужливо подсказывает подсознание, но я в ужасе отмахиваюсь от него и нахожу более подходящее определение – молодым. Вот что я имела в виду!

Иван Ибрагимович тем временем сухо и коротко представляется. Ха, да он сам еще ученик! Точнее, студент четвертого курса в Питерской художественной академии имени Штиглица.

– Елена Леонидовна обещала прислать тему новогодней выставки только к следующему занятию, так что… – Он чешет запястье над разномастными кожаными браслетами, и я замечаю множество крошечных черточек у него на руках. Это что, веснушки? Такие светлые? Или шрамы? – По-моему, нет смысла сегодня начинать новую тему, раз уж вы закончили с натюрмортом. – Некоторое время Иван Ибрагимович молчит, обдумывая варианты, и наконец принимает решение. – Как вам идея познакомиться поближе? Норм? Тогда в следующие сорок-пятьдесят минут напишите этюд, который выразит вас как художника. Ну или хотя бы скажет что-то о вас и вашем стиле. Материалы можно использовать любые, тема свободная. Погнали.

Он небрежно разваливается в кресле Леонидовны, закинув щиколотку одной ноги на колено другой, и быстро печатает что-то в телефоне.

И это наш учитель? Вот это?!

Мы с девчонками переглядываемся. Что, никакой теории не будет? Совсем ничего? И что это за нелепая «свободная тема»? Ей-богу, мы же не в детском саду!

Морозова первой пришпиливает кнопкой к мольберту чистый лист. Ей не слишком-то нравятся гуашь и масло, так что я не удивляюсь, когда она высыпает на колени пастельные мелки и принимается чертить размашистые голубые линии.

Я вытягиваю шею. Интересно, что она рисует…

– Какие-то проблемы?

Я вздрагиваю и натыкаюсь на хмурый взгляд Ивана Ибрагимовича: он с непроницаемым лицом пялится на меня поверх телефона.

– Почему не начинаешь?

– Думаю, – огрызаюсь я.

– Ну и зря.

Я титаническим усилием воли удерживаюсь от того, чтобы показать ему средний палец, и лезу в рюкзак за пастелью. Как нарочно, именно сегодня я ее не взяла, зато на самом дне находится новенькая нераспечатанная пачка фломастеров! В голову тут же приходит гениальная идея…

Нахально усмехнувшись, я рисую кукольный домик с кирпичной трубой, из которой колечками вьется дымок. Добавляю полукруглую радугу, двух радостных розовых единорогов на зеленом лугу и улыбчивую фею с крылышками и волшебной палочкой. Нет, ну что за прелесть?

– Хватит, ты меня отвлекаешь, – шипит Кравцова, и я только теперь понимаю, что все это время хихикаю себе под нос.

Окей, Иван Ибрагимович. Детсадовской теме – детсадовский рисунок!

Сорок минут пролетают как миг. За работой я поглядываю украдкой на нашего нового учителя, но он ни разу больше не отвлекается от телефона. Сосредоточенно нахмурившись, быстро печатает что-то длинными ловкими пальцами и, кажется, даже не замечает упавшую на лоб прядку темных волос. Этакий завиток, как у Супермена в кино.

А еще он постоянно прикусывает колечко на губе. Ни на минуту не оставляет его в покое, и это почему-то сильно… отвлекает.

Отбросив ненужные мысли, я дорисовываю мультяшное поле ромашек, а Иван Ибрагимович выныривает из телефона и поднимается на ноги. Прикрыв глаза, он вскидывает руки вверх и потягивается, на мгновение обнажая бледную полоску кожи на плоском животе, и я чувствую себя полной дурой из-за того, что не могу перестать на нее пялиться.

С трудом подавив зевок, он прикрывает рот кулаком и кивает на часы.

– Время вышло. Давайте поставим мольберты в ряд у стены и обсудим наброски вместе. Что? Еще не закончили? Ну и ладно, пусть будет как есть. Кому-то помочь или справитесь сами?

Все, кроме Кравцовой и Морозовой, справляются сами, и наш крошечный кабинет превращается в картинную галерею. Девчонки, естественно, встречают мой рисунок смешками. Я складываю руки на груди и смотрю на Ивана Ибрагимовича с ослепительной улыбкой на губах, но он, равнодушно мазнув по мне взглядом, поворачивается к мольбертам. Внимательно изучает каждую работу и дает на удивление толковые, хотя и довольно резкие комментарии. Я слушаю их вполуха, разглядывая этюд Морозовой.

Она нарисовала лед.

Я такой видела однажды: в детстве, когда мы с мамой ездили зимой на Байкал. Замерзшее озеро создавало то же пугающее чувство почти бесконечной, изломанной и исчерканной белыми всполохами глубины. Мне чудилось, что лед живой. Что он недовольно ворочается под моими ногами, древний и опасный, будто морское чудовище, и в любое мгновение может разверзнуться и поглотить меня целиком, оставив лишь едва слышный треск и затихающее эхо моего крика…

От этюда Морозовой по позвоночнику бегут мурашки. Я обнимаю себя руками и невольно наклоняюсь ближе, всматриваясь в правый нижний угол. Там, за частой решеткой трещин виднеется что-то красное. Капля крови? Цветок? Или мне показалось?

– В этой работе вроде бы нет сюжета, и тем не менее она – история. – Сведя брови к переносице, Иван Ибрагимович постукивает указательным пальцем по губе, и я опять невольно залипаю на его пирсинг. Блин, это какой-то синдром сороки, не могу перестать смотреть на то, как он блестит! – Здесь есть глубина – и образная, и художественная, но чувствуется, что… Есть какая-то скованность, словно художник не развернулся в полную силу.

Хотя, возможно, просто времени не хватило. В остальном получилось вполне достойно.

Оторопев, я несколько раз моргаю в тишине. Вау… Впервые слышу, чтобы кто-то не захлебывался восторгами, увидев произведение искусства, вышедшее из-под гениальной кисти Морозовой!

Может, не так уж этот Иван Ибрагимович плох?

Я перевожу взгляд на Морозову, которая смотрит на собственный этюд с каким-то непонятным отчаянием, но быстро отвлекаюсь: Иван Ибрагимович хлопает в ладоши.

– Ну что, на этом все? Есть вопросы? Нет? Тогда всем спасибо. – Он отрывисто кивает и сдергивает с волос резинку. Зажимает ее губами, чтобы переделать пучок, и отступает к столу Леонидовны, но я тут же преграждаю ему дорогу.

– А про мой рисунок что, ничего не скажете? – В моем голосе столько «искреннего» сожаления, что впору «Оскар» давать. – Как же так, я ведь старалась, рисовала…

Девчонки, почуяв неладное, затихают. Кравцова, дернув носом в предвкушении скандала, вскидывает телефон, который Морозова ту же накрывает ладонью, а Иван Ибрагимович вынимает резинку изо рта и неспешно стягивает ею волосы.

– Это не картина. Это труп, – четко выговаривает он.

А потом выходит из кабинета.

Глава 4

«Это не картина. Это труп». Я бью по мячу с такой силой, что Соня с визгом отскакивает в сторону.

– Головачева! – рычит Евгений Борисович, угрожающе наставив на меня блокнот со своими заметками. – Мы тут передачи отрабатываем, а не личные счеты сводим. Не знаю, что у тебя там за дела с Поляковой, но конфликты надо решать за пределами площадки. Поняла?

Соня испуганно моргает огромными глазами, а Полина с тревогой смотрит на нас с другого конца площадки. Эти двое всегда ходят вместе, и я почти на сто процентов уверена, что Соня пришла в команду только потому, что Полина хотела играть. Они обе высокие, но у Сони руки как макаронины. И еще она неженка – боится боли и столкновений, а в баскетболе без них никак. Зато Полина играет как машина! Ей бы в профессиональный спорт.

«Это не картина. Это труп».

Я отрывисто киваю и с трудом беру себя в руки, но Соня до самого конца тренировки держится на расстоянии и посматривает на меня так, будто я в любой момент могу слететь с катушек и вцепиться зубами ей в горло.

И правильно делает…

– Закончили! – Евгений Борисович коротко дует в свисток и взмахом руки отпускает нас с поля. – Напоминаю: у нас меньше чем через месяц предпоследняя игра сезона, побьемся со спортивным лицеем. Всем собраться!

– Есть собраться! – нестройным хором отвечаем мы и гурьбой идем в раздевалку.

«Это не картина. Это труп».

Скрипнув зубами, я сдергиваю с себя футболку и швыряю в шкафчик. Разгоряченное после тренировки тело так и пышет жаром! Или это я после вчерашнего никак не могу остыть?

«Это не картина. Это труп».

И как можно было такое заявить? Тем более девушке! Тем более своей ученице! Он вообще в курсе, как должен вести себя учитель?

– Я тебя чем-то обидела?

Я с раздражением дергаю плечом, натягиваю толстовку прямо на голое тело и поворачиваю голову. Соня, одетая только в белую футболку и трусы, стоит справа и смотрит на меня умоляюще. Пухлые губы едва заметно дрожат, будто она вот-вот расплачется.

– Э-э-э, чего?

– Ну ты сегодня так швыряла в меня мячи… И потом, когда мы играли, все время за мной следила. Так что если я тебя чем-то… как-то разозлила, я… Прости, Маш! Я не хотела!

Здрасьте, приехали. Ошарашенная ее напором, я несколько раз глупо хлопаю ресницами.

– Да не злюсь я на тебя!

– …сказала Маша, у которой из ноздрей идет пар, – усмехается Полина, выглядывая из-за Сони и громыхая дверцей своего шкафчика.

Я с возмущением упираю руки в боки.

– Да не идет у меня никакой…

– Пш-пш-пш-ш-ш! – перебивает Полина, шевеля растопыренными пальцами возле носа. На самом деле это больше похоже на щупальца осьминога или длинные усы, которые развевает ветер, но я по контексту догадываюсь, что она изображает пар. Мы прыскаем от смеха, а потом я делаю глубокий-глубокий вдох и с торжественном видом кладу ладони на Сонины плечи.

– Соня! – говорю. – Клянусь, ты ничем меня не обидела. По-моему, ты вообще никого не способна обидеть. Аминь.

– Но в следующий раз, когда решишь перед кем-нибудь извиниться, лучше надень штаны, – с серьезным лицом советует Полина.

Соня смотрит на свои голые ноги так, будто впервые их видит, и, ойкнув, убегает к шкафчику.

«Это не картина. Это труп», – в который раз за день всплывает в голове, и крошечный огонек веселья внутри с ревом смывает мутной волной гнева. Это же была просто шутка! А он…

Мы с Полиной быстро заканчиваем переодеваться и по очереди сушим волосы, взмокшие у корней, единственным на всю команду феном. Я справляюсь с задачей за пару минут (единственное достоинство тонких волос!), а вот Полине с ее кудрявой гривой приходится помучиться. Чертыхаясь, она наклоняет голову, и я, воспользовавшись случаем, тихо выскальзываю из раздевалки. Не хочется мне сегодня больше ни с кем разговаривать.

На бегу застегивая куртку, я толкаю дверь на улицу, а там…

А там, блин, дождь! Да вы издеваетесь? Сначала снег, который почти непрерывно валил весь ноябрь, а теперь вот это? Под ногами какая-то снежно-манная каша с комочками! Мерзкая, грязная и ледяная.

Разбежавшись, я спрыгиваю с последней ступеньки лестницы на крошечный пятачок сухого асфальта и двигаюсь к остановке прыжками, как лягушка на пруду. Причем очень и очень раздраженная лягушка.

«Это не картина. Это труп».

И что мне теперь делать? Как возвращаться в художку после того, что сказал этот Иван Ибрагимович? Еще и при всех!

Вчера вечером перед сном я водрузила на колени ноут и потратила больше часа, чтобы найти его соцсети, но ни одной личной странички так и не обнаружила. Зато наткнулась на пару десятков ссылок, которые протыкала с маниакальным упорством. В глубине души я надеялась позлорадствовать, не найдя ничего выдающегося, но Иван Ибрагимович оказался совсем не прост. Еще на первом курсе он получил грант на обучение в Лондоне и почти год провел за границей. Организовал несколько арт-перфомансов в Питере, участвовал в выставках и международных биеннале… Одну его картину даже выставляли на благотворительном аукционе в пользу какой-то детской больницы!

Вот же гадство…

Не удержавшись, я кликнула на страничку аукциона и, увеличив изображение, долго рассматривала фотографию, на которой Иван Ибрагимович стоял рядом с огромным, ростом почти с него, полотном. Это был абстрактный коллаж, но с необычной текстурой и вкраплениями каких-то механизмов, гипсовой крошки и вроде бы осколков настоящего стекла. Впечатление работа производила довольно гнетущее… От некоторых осколков вниз тянулись тонкие красные струйки: словно художник порезался, пока творил, и на полотне осталась его собственная кровь.

Жуть какая… Я натянула одеяло до самого подбородка и схватила мышку, чтобы закрыть страничку, но палец замер над кнопкой. Я нахмурилась. Было в этом коллаже что-то очень… личное и откровенное, что мне ужасно хотелось разгадать. Какая-то рана…

Чем дольше я смотрела на картину, тем сильнее щемило в груди. В конце концов я самым идиотским образом разрыдалась с ноутбуком в обнимку! Антон, заглянув ко мне в комнату, покрутил пальцем у виска, за что и получил подушкой нос, а я все-таки закрыла сайт аукциона.

Последняя ссылка привела на видеоинтервью двухлетней давности. Колечко в губе на тот момент у Ивана Ибрагимовича еще не появилось, зато взгляд был такой же пронзительный и злой, а шею обхватывал знакомый черный шнурок с кулоном-кисточкой. Короткая стрижка и сбитые костяшки на руках делали его похожим скорее на гопника, а не на художника. Ведущая (какая-то тетка в несуразных очках, представившаяся арт-терапевтом), кажется, тоже так думала, потому что задавала вопросы с неуместным снисхождением. Иван Ибрагимович отвечал коротко и с явной неохотой, пока в финале она не спросила: «Как думаете, добились бы вы такого успеха, если бы не события пятилетней давности, которые лишили вас…»

«Мы закончили», – резко оборвал ее Иван Ибрагимович и, сдернув с горловины футболки микрофон-петличку, вышел из кадра.

Да уж, характер у него с тех пор так и не улучшился!

Я перепрыгиваю с пятачка относительно сухого асфальта на бордюр. Раскидываю руки в стороны и иду по нему, словно канатоходец, продолжая напряженно думать.

Иван Ибрагимович…

И почему мы должны называть его по имени-отчеству? Он же всего на четыре года старше! Так что… Решено. Отныне буду звать его Ваней. По крайней мере мысленно.

Ваня.

Ванек!

– Ва-а-анечка, – насмешливо тяну я себе под нос, и перед глазами мелькает картина. Точнее, не картина, а воспоминание из вчерашнего дня.

Кравцова в конце занятия прикинулась томной слабой принцессой, чтобы Ваня помог ей с мольбертом. Он молча наклонился, схватил его за ножки, и из-под воротника футболки выскользнул черный кожаный ремешок с подвеской в виде серебряной кисточки.

«Если бы я была его девушкой, я бы все время ловила эту кисточку губами».

Мысль вспыхивает в голове внезапным росчерком молнии, и я, потеряв равновесие, соскальзываю с бордюра прямо в мокрое снежное месиво за остановкой. Кроссовки мгновенно промокают.

Ау, Головачева, это что еще за мысли такие?!

«А руки у него и правда все в крошечных шрамах…»

Я прячу бордовое от смущения лицо за шарфом и в этот самый момент слышу за спиной сначала тихий вскрик, а затем шлепок и громкую ругань.

– Соня, блин! – восклицает знакомый голос.

Я оборачиваюсь и вижу Соню с Полиной. Первая беспомощно барахтается в луже, а вторая героически пытается ее поднять. Я тут же бросаюсь к ним на помощь. Подхватываю Соню с другой стороны, но ноги у нее разъезжаются, будто нарочно натерты растительным маслом!

– П-п-простите, – громко стучит зубами Соня. – У этих б-б-ботинок п-п-подошвы скользкие.

– Так на кой черт было их надевать? – психует Полина.

– П-п-просто они такие к-к-красивые…

Когда нам удается вернуть Соне вертикальное положение, она вся дрожит и клацает зубами со скоростью секундной стрелки. С насквозь промокшей бежевой парки капает грязная вода.