Читать книгу "Стихи и вещи: Как поэты Серебряного века стали иконами стиля"

– Валечка, я тут очень занят, сочиняю стихи, украшаю ими своды. Окончив, зайду к вам. Вы торопитесь – времени мало, но все будет изумительно, восхитительно, песниянно и весниянно!»{24}24
  Ходасевич В. М. Портреты словами. – М.: Советский писатель, 1987. С. 11.


[Закрыть]. Штаны как элемент гардероба Маяковского тоже, как ни странно, становятся мифологизированными. Бурлюк вспоминал о брюках поэта в начале его пути, которые «в ту пору были коротки, узки и обтрепаны». В стихах же Маяковский скроил себе новые: «Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего». Через некоторое время другой поэт-имажинист Вадим Шершеневич, даже не подозревая об этих строках из «Кофты фата», напечатал «Я сошью себе полосатые штаны из бархата голоса моего». О комичном эпизоде, связанном с этой строкой, вспоминает поэт-имажинист Матвей Ройзман:

Потом выступил Шершеневич и начал громить футуристов, заявляя, что Маяковский валит с больной головы на здоровую. Это футуристы убили поэзию. Они же сбрасывали всех поэтов, которые были до них, с парохода современности. Маяковский с места крикнул Вадиму:

– Вы у меня украли штаны!

– Заявите в уголовный розыск! – ответил Шершеневич. – Нельзя, чтобы Маяковский ходил по Москве без штанов!

Не впервые вопрос шел о стихотворении Маяковского «Кофта фата», в котором он написал:

Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего.

Эти строки, где черные штаны были заменены полосатыми, попали в стихи Шершеневича{25}25
  Ройзман М. Д. Все, что я помню о Есенине. – М.: Советская Россия, 1973.


[Закрыть].

Как вспоминают современники, у Маяковского была привычка подтягивать штаны во время своих многочисленных публичных выступлений. Когда однажды из зала поэту сделали замечание вроде «Маяковский, прекратите подтягивать штаны, это неприлично!», тот парировал: «Было бы прилично, если бы они с меня упали?»

Где брюки Маяковского действительно прогремели, так это в поэме «Облако в штанах». В статье «Как делать стихи» (1926) он вспоминал: «Году в тринадцатом, возвращаясь из Саратова в Москву, я, в целях доказательства какой-то вагонной спутнице своей полной лояльности, сказал ей, что я не “мужчина, а облако в штанах”. Сказав, я сейчас же сообразил, что это может пригодиться для стиха, а вдруг это разойдется изустно и будет разбазарено зря? Страшно обеспокоенный, я полчаса допрашивал девушку наводящими вопросами и успокоился, только убедившись, что мои слова уже вылетели у нее из следующего уха. Через два года “облако в штанах” понадобилось мне для названия целой поэмы».

Вещь с таким довольно провокационным названием, казалось бы, была заведомо обречена на успех. Однако не стоит забывать о щепетильных нравах того времени: «Люди почти не покупали ее, потому что главные потребители стихов были барышни и барыни, а они не могли покупать из-за заглавия. Если спрашивали “Облако”, у них спрашивали: “В штанах”? При этом они бежали, потому что нехорошее заглавие», – позже вспоминал сам Владимир Владимирович. Тем не менее «Облако в штанах» подняло популярность Маяковского на новый уровень и навсегда прославило штаны поэта.

Говоря о признании поэмы в автобиографии «Я сам», Маяковский с иронией вспоминает «костюмный» эпизод, связанный с Максимом Горьким: «Поехал в Мустамяки. М. Горький. Читал ему части “Облака”. Расчувствовавшийся Горький обплакал мне весь жилет. Расстроил стихами. Я чуть загордился. Скоро выяснилось, что Горький рыдает на каждом поэтическом жилете. Все же жилет храню. Могу кому-нибудь уступить для провинциального музея…»{26}26
  Маяковский В. В. Полное собрание сочинений. В 13 т. Т. 1. – М.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1955–1961.


[Закрыть]

В разговоре об эпатажном облике поэта нельзя ограничиться только одеждой. Важной приметой стиля кубофутуриста в 1913 году стала раскраска лица. Сохранилось свидетельство поэта Влада Королевича о том, как Маяковский в 1918 году явился в кафе «Трилистник» с макияжем глаз: «…Заигрывая с публикой, жующей котлету, на эстраде появляется Маяковский в костюме апаша, в красном шарфе, с подведенными глазами и вдохновенно читает свою вдохновенную поэму о Революции»{27}27
  Толстая Е. Д. Деготь или мед. Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель (1917–1922) // https://helenadtolstoy.com/tar_and_honey/6/?ysclid=lsp9pkffgx209052365


[Закрыть].

В Серебряном веке в богемной среде мужчины нередко пользовались декоративной косметикой, чтобы сделать ярче губы или глаза. Но футуристы пошли дальше – речь идет не о макияже, скорее о гриме. На фото Давид Бурлюк позирует с деревцом и птичкой на лице, Илья Зданевич – с нотами на щеке, Василий Каменский – с лошадкой на лбу. Раскрашивались сами, но иногда лица расписывали настоящие мастера-авангардисты: Михаил Ларионов и Наталья Гончарова. Это был не просто разовый перформанс, а настоящий союз футуристов и художников, живописи и моды.

Маяковский в фильме «Не для денег родившийся». Москва, 1918

«Московская газета» сообщала: «Михаилу Ларионову прискучило быть новатором только в живописи. Он хочет сделаться законодателем мужской моды. При этом моды, построенной на принципах лучизма[15]15
  Лучизм – течение в живописи русского авангарда 1910-х годов, одно из ранних направлений абстракционизма; основателем и теоретиком течения был художник Михаил Ларионов.


[Закрыть]. Для начала он решил популяризовать лучистую раскраску»{28}28
  Московская газета. 1913. 9 сентября.


[Закрыть]. В 1913 году в журнале «Аргус» вышел манифест Михаила Ларионова и Ильи Зданевича «Почему мы раскрашиваемся» с подробным ответом на этот волнующий публику вопрос. Вот цитата: «Мы связали искусство с жизнью. После долгого уединенья мастеров мы громко позвали жизнь, и жизнь вторгнулась в искусство, пора искусству вторгнуться в жизнь. Раскраска лица – начало вторжения. Оттого так колотятся наши сердца. Мы не стремимся к одной эстетике. Искусство не только монарх, но и газетчик и декоратор. Мы ценим и шрифт, и известия. Синтез декоративности и иллюстрации – основа нашей раскраски. Мы украшаем жизнь и проповедуем – поэтому мы раскрашиваемся»{29}29
  Зданевич И., Ларионов М. Почему мы раскрашиваемся. Манифест футуристов // Аргус. 1913. № 12.


[Закрыть].

Давид Бурлюк. Москва, 1914

Важно было, что рисунки временны, мимолетны, эфемерны, передают быстрое течение нового времени. Они если и напоминают татуировки, то переводные, которые легко заменить на следующий день: «Татуировка не занимает нас. Татуируются раз навсегда. Мы раскрашиваемся на час, и измена переживаний зовет измену раскраски, как картина пожирает картину, как за окном автомобиля мелькают, внедряясь друг в друга, витрины – наше лицо. Татуировка красива, но говорит о малом – лишь о племени да подвигах. Наша же раскраска – газетчик»{30}30
  Там же.


[Закрыть].

Ларионов, Гончарова, Зданевич. Москва, 1913

Сначала, как это обычно бывает с неожиданно новым, раскраска лица была высмеяна общественностью. Но очень скоро футуристический грим стал модным трендом – перед важным событием барышни заглядывали к Ларионову, умоляя расписать им не только лицо, но и грудь и плечи. Одним словом, от абсурдной шутки и глупого эпатажа, за который сначала приняли раскраску лица, до желания театрализации жизни и превращения себя в объект искусства был один шаг. «Какая-то любительница вышла из-под ларионовской кисти очень “нарядной” – ее глубокое декольте и плечо сплошь было покрыто лучистым рисунком», – говорилось в статье «Раскрашенные москвичи».

 
Будетлянка другу расписала щёку,
Два луча лиловых и карминный лист,
И сияет счастьем кубофутурист.
Будетлянка другу расписала щёку
И, морковь на шляпу положивши сбоку,
Повела на улицу послушать свист.
И глядят, дивясь, прохожие на щёку –
Два луча лиловых и карминный лист.
 

Ф. СОЛОГУБ. БУДЕТЛЯНКА ДРУГУ РАСПИСАЛА ЩЕКУ (1913)

Раскрашивался, скорее всего, и Маяковский, фото, однако, не сохранилось. Есть только фотография плохого качества, где он расписывает лицо Бурлюка. Так или иначе, мы легко можем вообразить поэта со стрелой или, например, буквой на щеке. В этом поможет трилогия Алексея Толстого «Хождение по мукам», где встречается характерный собирательный портрет футуристов. Маяковский выведен в романе под фамилией Семисветова: «…И наконец, по городу, под свист и улюлюканье мальчишек, прошли футуристы от группы “Центральная станция”. Их было трое: Жиров, художник Валет и никому тогда еще не известный Аркадий Семисветов, огромного роста парень с лошадиным лицом.

Каменский. Москва, 1914

Футуристы были одеты в короткие, без пояса, кофты из оранжевого бархата с черными зигзагами и в цилиндры. У каждого был монокль, и на щеке нарисованы – рыба, стрела и буква “Р”. Часам к пяти пристав Литейной части задержал их и на извозчике повез в участок для выяснения личности».

В конце 1913 года футуристы решают отправиться с гастролями по России. Перед турне Маяковский обновляет гардероб, а заодно и имидж. Теперь он носит цилиндр – как вспоминал поэт Бенедикт Лившиц, «с длинным немодным ворсом», взятый напрокат. Корней Чуковский писал: «Мало кому известно, что Маяковский в те годы чрезвычайно нуждался. Это была веселая нужда, переносимая с гордой осанкой миллионера и “фата”. В его комнате единственной, так сказать, мебелью был гвоздь, на котором висела его желтая кофта, и тут же приютился цилиндр»{31}31
  Чуковский К. И. Литературные воспоминания. – М.: Советский писатель, 1989.


[Закрыть].

Новый образ поэта дополняли узкое ему пальто из магазина дешевого готового платья на Сретенке и трость с набалдашником – возможно, что из театрального реквизита. Лившиц вспоминал: «Я не сразу узнал его. Слишком уж был он непохож на прежнего, на всегдашнего Володю Маяковского. Гороховое в искру пальто, очевидно купленное лишь накануне, и сверкающий цилиндр резко изменили его привычный облик. Особенно странное впечатление производили в сочетании с этим щегольским нарядом – голая шея и светло-оранжевая блуза, смахивавшая на кофту кормилицы. Маяковский был детски горд переменой в своей внешности, но явно еще не освоился ни с новыми вещами, ни с новой ролью, к которой обязывали его эти вещи»{32}32
  Лившиц Б. К. Полутораглазый стрелец. – М.: Художественная литература, 1991. С. 101.


[Закрыть].

Рекламная фотография к фильму «Не для денег родившийся». Москва, 1918

Маяковский едет по городам России с Бурлюком, Хлебниковым и Игорем Северяниным, эгофутуристом, который всегда уделял внимание своему внешнему виду не меньше, чем Маяковский. Помимо нашумевшей желтой кофты, Северянин отметил в стихах фрак поэта:

 
Мой друг, Владимир Маяковский,
В былые годы озорник,
Дразнить толпу любил чертовски,
Показывая ей язык.
Ходил в широкой жёлтой кофте,
То надевал вишнёвый фрак.
Казалось, звал: «Окатастрофьте,
Мещане, свой промозглый мрак!»
 

И. СЕВЕРЯНИН. ВЛАДИМИРУ МАЯКОВСКОМУ (1923)

О знаменитых гастролях в новом для Маяковского элегантном образе вспоминал футурист Василий Каменский:

Из Москвы Маяковский и Бурлюк отправились в Крым, где они выступали несколько раз с Северяниным, а я проехал прямо в Одессу. ‹…›

Дня через два я встречал на вокзале Маяковского и Бурлюка.

Стоял январь, а приморское южное солнце грело так, что можно было гулять в одном костюме.

Голубое высокое небо, соленый бодрящий ветер, масса света и солнечных бликов. Мы дышали полной грудью.

Взяли трех извозчиков. Ехали гуськом.

Впереди Маяковский, я за ним, за мной Бурлюк.

Все в черных пальто, в цилиндрах.

Этой картины было достаточно, чтобы сразу же услышать экспансивных, жизнерадостных одесситов:

– Футуристы едут! Едут! Браво!..

‹…› Через несколько дней мы уже выступали в Самаре.

Как обычно, с вокзала ехали на трех извозчиках, друг за другом, в черных пальто, в цилиндрах, в черных перчатках.

Маяковский ехал первым и на людных улицах со многими незнакомыми галантно раскланивался, приподнимая цилиндр.

И все с изумлением отвечали{33}33
  Каменский В. В. Путь энтузиаста. – М.: Федерация, 1931.


[Закрыть].

Очевидно, что костюм денди сразу после желтой кофты не мог быть воспринят серьезно, он и был своего рода пародией на типичный вид джентльмена.

После гастролей Маяковский уже окончательно вжился в новый образ франта и поражал старых знакомых своим не менее театральным, но более приличным, чем раньше, гардеробом. Ида Хвасс вспоминала:

После поездки в Казань, кажется, в 1913 году, где он читал доклад о футуризме и заработал порядочно денег, костюм Маяковского стал другим.

Маяковский. Казань, 1914

Как-то прихожу домой. Взволнованная горничная Настя, захлебываясь, рассказывает:

– Что было! Приходил Владимир Владимирович в новом пальто, в блестящей высокой шляпе, в красном пиджаке, в перчатках кожаных, оставил вот это, сказал, что вечером опять придет.

Я не поверила. Но вещественное доказательство – визитная карточка (!), длинный, прозрачный, изысканный картон с длинными желтыми буквами, заставил меня поверить словам Насти. Вечером является: новехонькое английское пальто с черным бархатным воротником. Розовый муаровый[16]16
  Муар – плотная шелковая или полушелковая гладкокрашеная ткань с волнообразным отливом.


[Закрыть] смокинг с черными атласными отворотами, жилет из плотного красного атласа с темно-красными бархатными цветами, цилиндр, лайковые[17]17
  Лайка – сорт мягкой кожи.


[Закрыть] перчатки, палка с дорогим набалдашником и всякие «предметы роскоши» вроде портсигара, бумажника и прочего… Впечатление от нового туалета Маяковского было потрясающее. Цилиндр впервые появился в нашем доме. До сих пор я видела его на витринах и на сцене, а тут вдруг в нашей скромной передней, рядом с измятыми студенческими фуражками и потрепанными фетрами художников… Вся семья окружила Маяковского, осматривала, как музейную редкость. Мама деловито оценивала добротность жилета – бархат от Сапожкова, – и новое оформление Маяковского было принято{34}34
  Катанян В. В. Современницы о Маяковском. – М.: Дружба народов, 1993.


[Закрыть].

Довольно скоро Владимир Владимирович безжалостно разрежет пополам свой цилиндр для художественной выставки «1915» и приклеит его на черно-белую стену рядом с черной перчаткой – работу эту поэт назовет «Самопортрет». На фото, сделанном в Казани, где Маяковский позирует в цилиндре и фраке, в его руках трость – любимый аксессуар на долгие годы. «Грохая тростью в асфальт, легко обгоняя попутных, круто обходя встречных, неся широкие плечи над головами прохожих, шагает Маяковский по Москве – твердо и размашисто»{35}35
  Кассиль Л. А. Маяковский – сам. Очерк жизни и работы поэта. – М.: Молодая гвардия, 1960.


[Закрыть], – писал Лев Кассиль.

Маяковский. Казань, 1914

Трость помогала в творчестве, ведь во время таких прогулок Маяковский сочинял или, лучше сказать, «вышагивал» стихи, отмеряя ритм стуком трости об асфальт. С одной из своих тростей Маяковский снялся в кино. Картина «Не для денег родившийся» (1918), где поэт исполнил главную роль, к сожалению, не сохранилась, а вот трость чудесным образом дошла до наших дней. Однажды Владимир Владимирович познакомился с матерью актера Михаила Яншина Александрой Павловной. Узнав, что у нее болят ноги, поэт тут же отдал пожилой даме свою трость. Александра Павловна ходила с ее помощью до конца жизни. После смерти Яншиной трость Маяковского перешла к ее сыну, который бережно хранил ее. Сейчас трость, снявшаяся в фильме, находится в фондах музея Маяковского.

К концу киноленты о хулигане с окраины герой Маяковского перевоплощался, был одет уже «как денди», в добротный дорогой костюм. Так случилось и в биографии самого Владимира Владимировича. Закончился один период его жизни, и начался новый, в котором эстрадному кричащему наряду постепенно не оставалось места. Маяковский без сожаления с ним попрощался и вновь полностью сменил имидж. В гардеробе появляются белоснежные и кремовых цветов рубашки, вязаные джемперы, свободного кроя костюмы и строгие костюмы-тройки.

Маяковский в фильме «Не для денег родившийся». Москва, 1918

В мемуарах современников не раз отмечалась безупречная опрятность облика поэта, его любовь к чистоте и аккуратности. Нередко в кармане у Маяковского были пузырек с одеколоном, портативная мыльница. О том, как Маяковский о ней мечтал, пишет Эльза Триоле, сестра Лили Брик:

– Элечка, купи мне карманное мыло, в коробочке.

Я шла покупать карманное мыло. Обошла все парижские магазины – нет такого мыла. Володя опять – купи мыло! Нет такого мыла.

– Ты для меня даже куска мыла купить не можешь!

– Нет мыла.

– Ты знаешь, что я без языка, и тебе лень мне кусок мыла купить!

Нет мыла. Володя со мной уже не разговаривает, мы молчаливо обедаем в ресторане, шагаем мрачно по улицам, настроение безвыходно тяжелое. Но карманного мыла все-таки нет, ничего не поделаешь.

– Как хотите, мадам, я это мыло сам себе куплю.

Володя вернулся в гостиницу с круглой алюминиевой коробочкой, в которой была твердая зубная паста «Жиппс». Он ее, конечно, давно облюбовал, уверенный, что это и есть карманное мыло, но как только я ему сказала, что такого мыла нет, сейчас же начал этим мылом меня испытывать. Пристыженный, он без конца извинялся, трогательный и ласковый, как нашкодившая собака, которая без конца дает лапу, и смешил меня до тех пор, пока слезы раздражения не переходили в слезы от смеха{36}36
  Катанян В. В. Современницы о Маяковском. – М.: Дружба народов, 1993.


[Закрыть].

Вспоминали, что Маяковский в поездки возил с собой небольшой утюжок, чтобы отглаживать после стирки воротнички. За день он мог сменить их несколько раз. «В каком он был костюме – не помню, но казался вросшим в него, и костюм был рад служить этому органически опрятному человеку», – отмечал секретарь журнала «ЛЕФ» Петр Незнамов{37}37
  Маяковский без глянца / Сост. П. Е. Фокин. – М.: Амфора, 2008.


[Закрыть]. В поэме «Во весь голос» Маяковский писал:

 
И кроме
свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
мне ничего не надо.
 

Маяковский бреется. Москва, 1927

Во многом на новый стиль поэта повлияла его любимая – Лиля Брик. Прежде чем научить одеваться Маяковского, она «переоденет» посвященную ей книгу «Облако в штанах». Лиля пишет: «Я была влюблена в оранжевую обложку, в шрифт, в посвящение и переплела свой экземпляр у самого лучшего переплетчика в самый дорогой кожаный переплет с золотым тиснением, на ослепительно белой муаровой подкладке. Такого с Маяковским еще не бывало, и он радовался безмерно»{38}38
  Брик Л. Ю. Пристрастные рассказы. – Нижний Новгород: Денком, 2011.


[Закрыть].

О драматичных отношениях этой пары написано много, даже слишком, здесь же вспомним один говорящий эпизод. Однажды Маяковский и Лиля повстречали в ресторане поэтессу (и революционерку) Ларису Рейснер. Уходя, Лиля забыла сумочку. Маяковский вернулся за ней, и Рейснер, шутя, сказала: «Теперь вы так и будете таскать эту сумочку всю жизнь». «Я, Лариса, могу эту сумочку в зубах носить. В любви обиды нет», – ответил Маяковский.

Кстати о зубах. С юности у Маяковского улыбка оставляла желать лучшего, зубы были очень запущены. По совету Лилии Юрьевны Маяковский вставляет новые. Знакомая поэта Софья Шамардина вспоминала: «Однажды сказал, что вот зубы гнилые, надо вставить, я запротестовала – не надо! И когда позднее, уже в 1915 или 1916 году, я встретила его с ровными, белыми зубами – мне стало жалко. Помню, что я даже с досадой обвинила в замене его зубов Лилю Брик. Это она сделала»{39}39
  Маяковский без глянца / Сост. П. Е. Фокин. – М.: Амфора, 2008.


[Закрыть]. Позднее, в 1920 году, Маяковский ставит себе золотые коронки, по слухам, на гонорар, полученный за поэму «150 000 000». По Москве разошлись две острые эпиграммы Ильи Сельвинского, обвиняющего поэта в бездарности:

Маяковский и Лиля Брик. Петроград, 1915

 
Маяковский! Довольно спеси –
Вас выдал химический фокус:
От чистого золота песен
На зубах не осядет окись.
 

* * *

 
«Отчего бишь Маякоше зубы золотом обули,
Дабы впредь он при отплёвах позолачивал пилюли?»
И ответил внуку деда на такой вопрос его:
«Пусть хоть что-нибудь да блещет, где не блещет ничего».
 

Зубами изменения во внешности поэта не закончились. В год знакомства с Лилей, в 1915-м, Маяковский обрил голову наголо. Его образ того периода запечатлел Катаев: «Маяковский в парижском пуловере, с узким ремешком карманных часов на лацкане пиджака – было сверхмодно носить часы в нагрудном карманчике пиджака, – с наголо остриженной головой – гигиенично, современно, конструктивно, а также потому, что: “Причесываться? На время не стоит труда, а вечно причесанным быть невозможно!”»{40}40
  Катаев В. П. Трава забвения. – М.: Вагриус, 2007.


[Закрыть]

Японский писатель Тамизи Найто, Пастернак, Эйзенштейн, Третьякова, Лиля Брик, Маяковский, Вознесенский, переводчик. Москва, 1924

Репин же вспоминал, что Маяковский сменил прическу не столько из-за удобства, сколько ему назло. Художник был впечатлен «вдохновенными волосами» Маяковского и сам предложил написать его портрет. На следующий день Маяковский явился позировать бритым, чем немало расстроил мастера. Портрет Илья Ефимович так и не создал.

В 1922 году Маяковский впервые едет за границу. Поэт Александр Жаров вспоминал: «Владимир Маяковский никогда не выделялся кричащими вещами. Он ничего лишнего себе из-за границы не привозил. Привез палку, с которой ходил. Башмаки у него были мягкие на большой подошве без каблука, он ему был не нужен. Наоборот, мы с Иосифом Уткиным были пижонами, и когда мы попали за границу в 1928 году, то мы все-таки привезли какие-то вещи, которые возмущали окружающих, конечно, это была бестактность с нашей стороны. Мы привезли какие-то серебряные шарфы, галстуки, бросающиеся в глаза… У Маяковского этого не было»{41}41
  Колесникова Л. Е. Другие лики Маяковского. – М.: Витязь-Братишка, 2008.


[Закрыть]. В Париже не обошлось без эксцессов – Маяковского несколько раз обокрали. Сначала утащили любимую трость поэта, потом в гостинице «Истрия», стоило Маяковскому на минуту выйти в пижаме из номера, из пиджака похитили все его сбережения на кругосветное путешествие, о котором Маяковский давно мечтал. Последней кражей стала обувь. Как вспоминает Эльза Триоле, «все в той же гостинице “Истрия” у Маяковского украли только что купленные новые башмаки, которые он выставил для чистки перед дверью. Одновременно была украдена другая пара, у художника Марселя Дюшана, и Марсель немедленно сказал: “Это сделала Жанна”. Жанна была красивая женщина, без памяти влюбленная в Марселя Дюшана. Она поселилась в “Истрии”, оклеила свою комнату, как обоями, обложками художественного журнала, на которых во всю страницу был изображен Дюшан в профиль, и требовала, чтобы Марсель отдавал ей каждую минуту жизни. Дюшан, привлекательный человек, о котором ходили легенды, математически сухой художник, шахматист, ненавидящий сантименты и эксцессы, всячески старался от Жанны избавиться, скрываться от нее, и, чтобы заставить его сидеть дома, Жанна выбросила его единственную пару башмаков на помойку, а чтобы не сразу подумали на нее, прихватила вторую пару, Володину! Она сама же мне это и рассказала. Володя от удивления даже не пожалел о башмаках – ну и нравы у монпарнасцев!»{42}42
  Катанян В. В. Современницы о Маяковском. – М.: Дружба народов, 1993.


[Закрыть]

Маяковский и Лиля Брик в пансионате «Чаир». Ялта, 1926

Татьяна Яковлева, та самая возлюбленная, которую поэт обещал завоевать «одну или вдвоем с Парижем», вспоминала: «Он скорее напоминал английского аристократа и выправкой, и одеждой и уж никак не связывался с тем образом, который слагался в моем сознании из его футуристической желтой кофты, скандальных выступлений, из его режущего бритвой острословия и шумной славы пролетарского поэта-трибуна»{43}43
  «Маяковский “haute couture”: искусство одеваться» / Государственный музей В. В. Маяковского. – М.: 2015. С. 125


[Закрыть].

Маяковский. Москва, 1929

После поездки в Париж в гардеробе Маяковского появляются модные шляпы, на подкладке которых есть его монограмма «М», двубортное пальто, идеально сидевший на нем костюм, разнообразные галстуки. Знакомая поэта Наталья Хмельницкая отмечала: «В одном только заграница оказала на него свое влияние: стал носить широкий галстук невероятно яркого, красного цвета – маленькая дань заграничной моде»{44}44
  Маяковский. Искусство одеваться // https://vk.com/@bigoxta8-modnyi-mayakovskii?ysclid=lvegysxhxj14490056


[Закрыть]. Красного не было, возможно Хмельницкая запомнила пятнистый галстук с фиолетовыми, желтыми, черными и красными штрихами. Галстук в пеструю расцветку был для советского человека в диковинку и обращал на себя много внимания.

О любви Маяковского к ярким галстукам вспоминала и актриса Мария Суханова: «Шел январь-февраль 1930 года. Мы репетировали “Баню” за столом с Мейерхольдом и Маяковским. Сидели тесно, Маяковский был совсем рядом, мы наблюдали, как он курил, держа папиросу в углу рта, как ерошил волосы, какие у него глаза, руки. Был он в те дни светлый и радостный. Каждый день приходил в свежей сорочке и все новые галстуки повязывал. Как-то мы вздумали пошутить по этому поводу: стали перешептываться, подсмеиваться, кивать на галстук. Маяковский не выдержал: “Ну, чего вы ржете?” Кто-то робко сказал: “Да вот галстук опять новый!” – “Мало ли что – захотелось”, – ответил он и сам густо покраснел. Мы захохотали»{45}45
  Суханова М. Ф. Три пьесы В. В. Маяковского // В. Маяковский в воспоминаниях современников. – М.: Гослитиздат, 1963.


[Закрыть].

Маяковский. Ленинград, 1927

Помимо «аристократичного» стиля, по воспоминаниям той же Татьяны Яковлевой, Маяковский предпочитал стиль «спортивный», мы бы сейчас сказали casual. Это были вещи, подобранные со вкусом, для повседневной жизни, простые и удобные, при этом модные. Например, мелькающий на многих фото клетчатый трикотажный джемпер, подаренный Марией Бурлюк в 1925 году в Америке. Именно в нем Маяковский появляется на своей выставке «20 лет работы Маяковского» в 1930 году. Этот бежево-коричневый джемпер поэт, как видно по фото, часто сочетал с полосатым галстуком, смело миксовал клетку и полоску.

Маяковский на выставке «20 лет работы Маяковского». Москва, 1930

Подавляющее большинство предметов гардероба Маяковского приобретено именно за границей. Однако в его творчестве будет постулироваться иное: «Любую одёжу заказывайте Москвошвею[18]18
  Москвошвей – Московский государственный трест швейной промышленности, созданный в 1929 году.


[Закрыть]…», «побольше ситчика моим комсомолкам!», «Резинотрест – защитник в дождь и слякоть. Без галош Европе – сидеть и плакать» и т. д. В текстах звучат лозунги в пользу родного производства, явно уступающего в качестве заграничным образцам.

Об этом парадоксе вспоминал композитор Дмитрий Шостакович: «Я наивно думал, что Маяковский в жизни, повседневном быту такой же, как в своих стихах. Конечно, я не ожидал увидеть его в желтой кофте. И я не думал, что у Маяковского будет нарисован на щеке цветочек. Этот балаган в новых условиях мог бы ему только повредить. Но видеть человека, который на каждую репетицию “Клопа” приходил в новом галстуке, тоже было удивительно. В то время галстук еще считался одним из главных признаков буржуазности.

Маяковский. Нью-Йорк, 1925

Маяковский, как я понимаю, любил хорошо, сладко пожить. Он одевался во все самое лучшее, иностранное. Он носил немецкий костюм, американские галстуки, французские рубашки, французские ботинки. Любил всем этим хвастаться. Советские изделия Маяковский, как известно, чрезвычайно активно рекламировал в стихах. Эта реклама уже тогда всем навязла в зубах. И люди говорили:

 
Нигде, кроме
как в Моссельпроме[19]19
  Моссельпром – Московское губернское объединение предприятий по переработке продуктов сельскохозяйственной промышленности, объединявшее в 1922–1937 годах крупные государственные фабрики и заводы пищевой промышленности.


[Закрыть],
не найти подобной гадости.
 

Маяковский. Мексика, 1925

Но сам Маяковский те предметы, которые рекламировал, ни в грош не ставил. Я в этом убедился сам на репетициях “Клопа”. Когда для Ильинского, который играл Присыпкина, надо было отыскать уродливый костюм, Маяковский сказал: “Пойдите в «Москвошвею» и купите первый попавшийся, будет то, что надо”. Но эти же костюмы Маяковский воспевал в своих вдохновенных стихах»{46}46
  В. Маяковский в воспоминаниях современников. – М.: Гослитиздат, 1963.


[Закрыть].

На то была причина: тему стиля и моды поднимали на государственном уровне, это был своего рода социальный заказ партии. В 1927 году решили, что пора обратить внимание на гардероб советских граждан: война давно закончилась, а доходы пролетариата выросли. Умение хорошо одеваться стало наконец поощряться сверху, перестало считаться легкомысленным поведением, стало признаком культурности. Однако вернувшуюся в годы НЭПа ориентацию на западную моду, естественно, не одобряли.

Еще в 1917 году в стихотворении «Революция» Маяковский призывает: «До последней пуговицы в одежде жизнь переделаем снова». Ровно через 10 лет поэт гастролирует по городам России с докладом «Даешь изящную жизнь», объявляя войну мещанству, стараясь объяснить пролетариату необходимость выглядеть по-новому, избегая буржуазных пережитков прошлого. Помимо лекции, Маяковский обращается к теме моды и в творчестве, диктуя, как стоит выглядеть советскому человеку. Такое удивительное смешение агитки и советов по стилю не найти ни у одного большого поэта. И не просто советов – перед нами в буквальном смысле руководство к действию, так как одежда была знаком принадлежности к определенному классу, социальной группе.

Поэт, например, высмеивает фестончики[20]20
  Фестоны – выступы зубчатой каймы, которые используют для обработки, закрепления и украшения края изделия.


[Закрыть] и манто с Петровки[21]21
  Улица Петровка – одна из старейших и знаменитых улиц центра Москвы с модными пассажами.


[Закрыть] в стихотворении «Стабилизация быта». Или призывает:

 
Рабочей рукою
старое выжми –
посыплются фраки,
польются фижмы[22]22
  Фижмы – надеваемая под широкие дамские юбки конструкция из ивовых прутьев, китового уса либо проволоки, выполнявшая функцию каркаса.


[Закрыть].
 

Или отмечает в стихотворении «Последний крик» (1929) несовместимость облика советских гражданок с изысканными западноевропейскими фасонами:

 
А с нашей
красотой суровою
костюм
к лицу
не всякий ляжет,
мы
часто
выглядим коровою
в купальных трусиках
на пляже.
Мы выглядим
в атласах –
репою…
Забудьте моду!
К чёрту вздорную!
Одежду
в Москвошвее требуй простую,
лёгкую,
просторную.
Чтоб Москвошвей
ответил:
«Нате!
Одежду
не найдёте проще –
прекрасная
и для занятий,
и для гуляний
с милым
в роще».
 

Во время публичных выступлений Маяковскому передавали записочки из зала. Была там и такая, провокационного содержания: «Тов. Маяковский! Почему вы, протестуя против “довоенного уровня”, носите зап. европейскую визитку и галстук?» Интересно было бы послушать, что на этот справедливый выпад отвечал поэт.

По поводу заграничных туалетов Маяковский в стихотворении «Красавицы» (1929) отзывается снисходительно-презрительно:

 
Брошки блещут… на́ тебе! –
с платья
с полуголого.
Эх,
к такому платью бы
да ещё бы…
голову.
 

Платье полуголое – имеется в виду глубокое декольте и открытая спина. У Лили Брик, кстати, было по-настоящему полуголое платье, эпатирующее не меньше цилиндра или желтой кофты. Такое платье, конечно, не принадлежало к продукции «Москвошвея».

Сначала Лиля Юрьевна привозила Маяковскому из-за границы сувениры (галстуки, рубашки, ткань на костюм), потом уже сам поэт баловал любимую заграничными подарками. Чуть ли не бóльшая часть писем ее к Маяковскому посвящена перечислению заветных покупок. По словам журналиста В. Герцфельде, Маяковский виртуозно справлялся со своей ролью способного покупателя: «В отделе дамского белья он жестами объяснил продавщице, что просит из каждого ящика выложить на прилавок несколько образцов. Когда это было проделано, он принялся рассматривать вещь за вещью, а потом сказал: “Пишите!” И, медленно диктуя, пошел придирчиво, как полководец, осматривая войска, вдоль прилавка. Девушка по другую сторону едва поспевала за ним, при этом, как и я, учась считать по-русски до шести. Длинные пальцы Маяковского указывали меж тем, сколько чулок, кружевных платочков, разного белья он хотел купить. Кое-что он не хотел брать. Раз или два он сомневался и менял желаемое количество. Несмотря на это, он произвел на меня и, очевидно, на продавщицу, ставшую на глазах приветливей, впечатление человека решительного, знающего, чего хочет»{47}47
  Я земной шар чуть не весь обошел… / Сост. В. Н. Терехина, А. П. Зименков. – М.: Современник, 1988.


[Закрыть].

Лиля Брик. Москва, 1924

Маяковский действительно знал! Придя к портному, он брал бумагу и делал набросок своего будущего костюма, пунктиром намечая, как именно он должен сидеть, подчеркивая достоинства его фигуры. Разница отечественной продукции и заграничной была налицо и, по-видимому, расстраивала Маяковского. Писатель Лев Никулин вспоминал: «Он, возвращаясь из заграничных поездок, часто говорил о техническом прогрессе, о том, чего в ту пору не было у нас, он хотел перенести в нашу страну не только метрополитен, Эйфелеву башню, хорошие автомобили, но и хорошо сшитую одежду и обувь[23]23
  И даже носки не ускользают от внимания поэта – им посвящено целое стихотворение «Поиски носков» (1928).


[Закрыть]»{48}48
  Никулин Л. В. Люди и странствия. – М.: Советский писатель, 1962.


[Закрыть].

С обувью у Маяковского отношения были особые – поэт носил ботинки 46-го размера. В период бедности, не имея возможности сделать заказ сапожнику, приходилось постоянно чинить старую обувь, подбивая ее гвоздями. Строки из поэмы «Облако в штанах» в том числе и о страданиях, которые причиняли поэту износившиеся ботинки:

 
Я знаю –
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней,
чем фантазия у Гёте!
 

Ничего удивительного, что за рубежом Маяковский основательно закупался качественной обувью, например привез шесть пар фирмы J. M. Weston. О том, как поэт тщательно выбирал себе ботинки, писал журналист Нико Рост: «Он быстро подошел ко мне, сильно пожал мне руку, так что я непроизвольно попытался поскорее высвободиться, и очень энергично сказал по-немецки: “Schuhen – kaufen” (“Ботинки – покупать”). Мы зашли в один из больших обувных магазинов, и я перевел продавцу желание поэта. Принесли десяток пар разнообразных туфель, но взгляд его не задержался ни на одной из них до тех пор, пока ему не показали пару невысоких темных спортивных ботинок на толстой двойной подошве.