Текст книги "Меж двух пожаров: Стихи разных лет"

МОЙ МАЛЫЙ МИР
1975–1979

* * *

 
Хоть мир широк, строка моя узка.
Мой малый мир едва в нее вместится.
В нее стучатся страны и века,
Но строго обозначена граница.
 
 
Мой малый мир! Помилуйте, но в нем
Любовь и смерть, последнее объятье.
В нем расставанья залиты вином,
В нем давний счет, предъявленный к оплате.
 
 
Как переулок мой, узка строка,
Но в каждой улочке грохочет город.
Мой малый мир – клочок черновика,
Кровоточит он, колеями вспорот.
 
 
Размыты строчки кляксами дождей,
И ластиками шин поспешно стерты,
И вновь проявлены в тиши полей,
Где мир мой ширится, вбирая версты.
 
 
Пусть, точно комната, тесна строка,
Но в ней, как в комнате, три поколенья.
Лишь названы – не узнаны пока…
Не сдаться бы и не предаться лени!
 
 
Мой малый мир! Он ждет таких трудов,
Что мне на них навряд ли хватит жизни.
А сосны за окном поют, поют без слов,
И целый мир в их гулкой укоризне.
 

1976

В ДАЧНОМ ПОСЕЛКЕ

 
Вез лазурную коляску
Сгорбившийся человек.
Вел чуть слышно песню-ласку,
Ровен был коляски бег.
В этой песне бессловесной
Жизни свет, не-жизни срок —
Рисовать им было тесно
Вдоль лица и поперек
Путь от Соловков до плена —
Полночь. Дремлющий барак.
Псы. Ревущая сирена.
Хлюпающий буерак…
 
 
Чуть замешкались с расстрелом —
Уцелел, и вот – живет.
И внучок в конверте белом,
В солнечном челне плывет.
А навстречу выплывают
Дач стеклянные носы.
За оградами зевают
Мирные цепные псы.
В голубых глазах ребенка
Небо, облако, река.
Весел мир, суха пеленка.
И дорога широка.
 

1975

* * *

 
Я заплуталась между поколений.
Свой возраст надо знать, а я не знаю.
Мне хорошо, когда поджав колени
В потёртых джинсах, молча я внимаю
Речам незрелым сына моего
И, примостившись на диване, с краю,
И не коря себя за баловство,
Неопытным гитарам подпеваю.
 
 
Я среди сверстников – моих коллег
С широкими нахмуренными лбами —
Потеряна, не узнана, нема.
От рассуждений их пускаюсь в бег,
Чтобы очнуться между стариками.
 
 
Не странно ли? Когда вхожу в дома,
К которым нынешних вели хозяев
Война, и гибель близких, и тюрьма,
Себя я обретаю, будто камень
С плеч сбросила, чтобы другую кладь,
Вновь собственного возраста не зная,
Своею волей на плечи принять.
 

1976

* * *

Ф. Я.

 
Когда почувствуем сквозь тротуар
Холодное земное притяженье
И каждый шаг свой ощутим как дар,
Знак высшей милости в любом движенье;
 
 
Когда о руку обопрусь твою —
А в ней уже не та, былая, сила —
Я обернусь к последнему жилью
И к первому, что нас благословило;
 
 
Когда замедлит бег веретено
И оборвется, истончится пряжа,
И взглянем мы на бледное рядно,
Где углем черным каждая пропажа;
 
 
Когда отринем всё, что не сбылось, —
Всё, что свершилось, станет драгоценно,
Всё распрямим, что шло и вкривь и вкось,
Любое слово вспыхнет сокровенно.
 
 
Осядет всё случайное на дно,
Всё то, что подлинно, взойдет высоко…
Коль будет это счастье нам дано,
Коль небеса не призовут до срока.
 

1975

* * *

 
Мне снятся красные пейзажи,
Деревья, алым залитые,
Заборы красные на страже
Домов багровых и пустые
Меж кирпича окон глазницы.
 
 
Мне красная картина снится,
Художник снится в красной робе,
Кистей пунцовая щетина,
Мне снится красное надгробье
И над кладбищенскою глиной
Висящая, как плеть, калина.
 
 
Сон в полчаса всю жизнь ославит,
Я в красной утону канаве,
Но выдернет из пленки тонкой,
Встряхнет, как мокрого кутенка,
Спасительная зелень яви…
 
 
И, смешанные воедино,
Отца призванье, дело сына
Счастливо длятся и дробятся
На сто цветов, на сто оттенков —
И дышит вольная картина,
Живет, кошмары ей не снятся —
И стены есть, и нет застенков.
 

1976

* * *

Сыну

 
Десяток тюбиков,
букет кистей.
Цвет лепит образ,
форму и пространство.
В тончайших переходах суть вещей…
Ах, слов определенность и тиранство.
 
 
Что может глаз,
того не может слух,
и слепота чревата немотою.
Краплак заката
вспыхнул и потух
под синевой тяжелой и густою.
 
 
Ты моешь кисти,
сохнет полотно,
а я брожу и вслушиваюсь немо —
на тротуарах стынущих темно,
и незнакомой музыкальной темой
ночь окликает, краски дня сменив,
смешав цвета в мелодии единой.
 
 
И жизни две в одну соединив,
мерцает слово и звучит картина.
 

1976

СТАРЫЙ ВАЛЬС В НОВОЙ ВАРШАВЕ

 
Раз-два-три, раз-два-три.
Скрипка запела.
В сумраке пары
Кружатся несмело.
 
 
Марля колышется
На авансцене.
Кружатся призраки,
Кружатся тени.
 
 
Раз-два-три, раз-два-три.
Свадьба в местечке.
Вот в семисвечниках
Вспыхнули свечки.
 
 
Ясно горит
Бутафорское пламя.
Гости и сваты,
Рабби, меламед.
 
 
Рада невеста,
Весел жених.
Леках и тейглах
Поспели для них.
 
 
Пары кружáтся
На сцене Варшавы.
Что же за праздник
Без острой приправы?
 
 
Раз-два-три, раз-два-три.
Замерли пары.
Вздрогнул смычок
В ожидании кары.
 
 
Может, в изгнанье
Прямо со сцены?
Может, Майданек?
Может, Освенцим?
 
 
Старый скрипач
Сдернул пейсы, ермолку
И за кулисой
Всплакнул втихомолку.
 
 
Раз-два-три, раз-два-три.
Скрипка, футляр.
Ночь у порога.
Пустой тротуар.
 

1976

* * *

 
Окончится мой путь в какой чужбине,
Загадывать не стану наперед,
Смешается мой прах с песком пустыни
Иль, дай-то Бог, березой прорастет.
 
 
Как с разрушительным смириться свойством —
Чем вы роднее мне, мои друзья,
Тем все больней казнит меня изгойством
Моя чужбина – родина моя.
 
 
Как справиться мне с милостью монаршей?
Заласкана я властною рукой.
Пока еще глушáт нас те же марши,
Но я уже и среди вас – изгой.
 
 
Не знать бы привилегии печальной
Расстаться с тем, с чем всей душой срослась —
С чужбиной нареченной, изначальной,
Той, что с рожденья родиной звалась.
 

1976

СТРОЕВАЯ

 
Голубые снегири,
Красные мундирчики —
По зиме поводыри,
По сугробам дырчатым.
 
 
Давит плечи мне мундир,
Наглухо застегнутый.
Непреклонен командир,
Битвами не согнутый.
 
 
Я в строю чеканю шаг —
Пусть пока на месте.
Мне ль судить, кто будет враг,
Служба – дело чести.
 
 
Нам летать нельзя в строю —
Попадем на мушку.
Без приказа лишь пою,
Да и то в подушку.
 

1976

ВОСТРЯКОВСКОЕ КЛАДБИЩЕ

 
Востряково. На кладбище тесном
По соседству с крестом могендóвид.
Помирились ли в царстве небесном,
В опрокинутом душном гнездовье?
 
 
Все сравнялись под глиной раскисшей
Или сводят по-прежнему счеты?
Под тяжелою общею крышей
Ни поблажки, ни щели, ни льготы.
 
 
Поклонюсь я торжественным плитам,
Где огонь оборудован вечный,
Кто там есть – под броней, под гранитом,
Под звездою пятиконечной?
 
 
Что же с ней, путеводной, светлее,
Чем с другою – шестилучевою?
Пирамиды и мавзолеи,
Крест и камень над общей судьбою.
 
 
Я хожу, невзначай примеряюсь
К той тропе, что меня не минует.
Только в этой тиши примиряюсь
С тем, что так безнадежно волнует.
 

1977

РАЗ В ГОДУ

1

 
Ко мне лишь раз в году приходит лес.
Лишь вслушаюсь, вгляжусь,
Хвачусь – а он исчез.
Вот так же раз в году
Ко мне приходишь ты:
Не успеваю вслушаться, всмотреться,
Задуматься – стираются черты,
Слова и взгляды не тревожат сердца.
И лес – уже не лес, и ты – не ты.
Живу я, о свиданье не гадая.
Лес, что ни год, другой,
И ты, и я – другая.
 
 
Лесами наговоренные строки!
Часами напроворенные сроки!
Грохочет пыль, по городу клубится.
Все то, что не сбылось,
Приходит раз в году.
Лес дышит, шелестит,
Шуршит – и хочет сбыться.
 
 
Лишь веточку его
В строке своей найду.
 

1975

2

 
Когда оно свершилось – это чудо?
Еще в прихожей громоздятся лыжи,
И вдруг – трава! Да ей грозит простуда,
Нагой, простоволосой, с прядью рыжей…
 
 
Еще в деревне дров запасы множат,
Но у калитки, над пахучей связкой
Мильон проворных мошкариных ножек
Нас веселит безудержною пляской.
 
 
И пруд уже крошится, и ночами
Лягушки песню брачную заводят.
Бранятся галки по утрам с грачами —
Всё по душе нам в этом хороводе.
 
 
И дождь грибной негромко песне вторит.
Грибной! В едва родившемся апреле!
Мы, верно, нынче у судьбы в фаворе —
За что нам эта радость, в самом деле?
 

1975

ПРОШЛОГОДНИЙ СНЕГ

 
Он письма ей писал,
так смехотворно робок.
Конфеты посылал —
росла гора коробок.
Под окнами ее
маячил до утра.
Хоть не была хитра,
но все же потешалась:
ей нравилась игра —
в наш век такая шалость!
Ей на покой пора,
она избаловалась
небрежностью вранья
и легкостью объятий.
А он: «Судьба моя!»
Как поздно, как некстати.
Ну что ж? Опять одна,
варила кофе крепкий
и в кухне у окна
на круглой табуретке
сидела дотемна,
не торопясь, пила
и думала с усмешкой:
чего б не отдала
за то, чтобы не мешкал
печальный человек
с повадкой старомодной,
тот прошлогодний снег,
тот случай мимолетный.
 

1977

КОГДА Б МОГЛА Я НАДЫШАТЬСЯ ВПРОК

1

 
И все же к тебе я лицом припала,
А ты был смущен и немного растроган,
Как девочку, по волосам меня гладил,
И щек моих мокрых касался губами,
И урезонивал неуклюже,
Обескураженно и виновато,
Хотя ты виновен был только в том,
Что встретились мы ненароком.
А я у тебя просила прощенья,
А я, захлебываясь, твердила,
Что минет и это, все будет, как прежде,
Просила нелепые эти признанья
И стыдные детские эти слезы
Забыть поскорее, и снова впервые,
И снова в последний единственный раз
Тебя обнимала все горше, счастливей…
 
 
И так это было невыносимо,
Так живо было и больно,
Что я не выдержала, проснулась,
Оторвалась от сырой подушки
И поняла, что другого не нужно:
А плечо твое однажды уткнуться,
Однажды прижаться к тебе губами —
И можно не просыпаться.
 

2

 
Все ближе подступает, все быстрей
Безмерность, где меня с тобой не будет
И где тебя поутру не разбудит
Неосторожный скрип моих дверей.
Когда б могла я надышаться впрок,
Тебя касаясь взглядом незаметно…
Не посягну на время и на место,
Лишь в памяти оставь мне уголок.
В него не вторгнусь я до той поры,
Пока вдруг не захочешь отогреться.
Всего-то – пристальней в глаза всмотреться
И вспомнить наши робкие пиры.
И на случайный краткий твой призыв
Я улыбнусь тебе с того порога,
Что был так близок. Постою немного
И тихо скроюсь, двери затворив.
 

1977

ВЕТЕР В ЮРМАЛЕ

1. Ночное шоссе

Ю. Дружникову

 
Все повторяется, и все неповторимо.
Вновь с четырех сторон – неуловимо —
Тихоголосый снег проходит мимо,
Чтобы когда-нибудь – дорог шоссейных крест,
Снег по стеклу, шлагбаум, переезд,
Прерывистая речь, незавершенный жест
И осыпание секунд за переездом,
Где путь обратный стрелкою отрезан,
А путь вперед открыт – да не про нас.
Среди неоновых застывших глаз
Дрожит подслеповатая луна.
Как будто прав исконных лишена,
Моргает неуверенно, а снег
Ей веки склеивает… И побег
Нас от себя – лишь фонарям открыт…
А снег живой под шинами горит,
Заглядывает в стекла, мчится мимо.
Все повторяется – неповторимо —
Со снегом снег сквозь годы говорит.
 

1976

2

Л. Копелеву

 
Море все теплей, все ближе,
Снег белее, тени ярче.
Ссадины светило лижет,
И судьба себя не прячет…
 
 
Росчерк солнца на подушке,
На облупленной эмали
Чьей-то позабытой кружки —
Мы давненько не пивали.
 
 
Шаг – и башмаки промокнут
Меж февральского разгула.
Настежь двери, настежь окна,
Чтобы комната вздохнула.
 
 
О какой хлопочем воле,
Если тело так свободно?
Вдоволь хлеба, вдоволь соли —
И ступай куда угодно.
 
 
А душою нас вольнее
Этот каторжник речистый.
Небо для него синéе
И просторней воздух чистый.
 
 
Смотрит юными глазами,
Как безропотно стареем…
Хоть судьбе под стать гекзаметр,
Все звучит она хореем.
 

1976

3

Кириллу

 
Три стены, а четвертая – море,
Заштрихованное сосной.
И шаги не ко мне в коридоре,
Разговоры вокруг – не со мной.
 
 
Разве мало – толика покою,
Птицы белые, штиль да туман?
Но к руке вдруг прижмется щекою
Пятилетний чужой мальчуган.
 
 
Сяду рядом и стану моложе,
Благодарность, и нежность, и грусть.
А ребенок мне песенку сложит
И расскажет стихи наизусть.
 
 
Вот и славно. И время очнуться,
И мудреных довольно затей,
И не надо к другому тянуться —
Лишь к доверию птиц и детей.
 

1976

4. Колокола

 
Колокола свезли в музей,
Но в залах места не хватило.
И на пригорке у дверей
Они безмолвствуют уныло.
 
 
Какая жизнь у них была,
Как им раскачивалось, пелось!
Светало иль сгущалась мгла —
Залиться звоном не терпелось.
 
 
От наших дел отстранены,
Они венчали храм Господен,
Не думая, кому нужны,
Кому их голос не угоден.
 
 
Но слышу – от небес вдали,
Лишившись голоса и цели,
Вблизи шоссе, в чаду, в пыли
Они не вовсе онемели.
 
 
Подрагивают и звенят,
Едва прохожий их коснется,
И я ловлю чуть слышный лад,
Как слабый луч в глуши колодца.
 

1976

5. Ветер в Юрмале

 
Он зиму осилил в три дня
И с берега гонит меня.
А берег уже обнажен,
Стряхнув затянувшийся сон,
Очнулся и, лежа ничком,
Касается желтым виском
Зеленых распахнутых вод;
Гигантская чайка плывет,
А может быть, малая льдина?
Но то подмалевок. Картина
Едва намечается. В ней
Ребячливый первый ручей
И фениксом взмывший плакат,
Что был снегопадом подмят.
А небо – скажите на милость! —
Как синий цветок распустилось…
Но ветер, не зная острастки,
Все давит из тюбиков краски.
Палитра все гуще, пестрее,
А лужи всё глубже, и реет
В конце февраля запах лета.
В промокшем песке розовеет
Ракушка – осколок рассвета,
И скромная искорка эта
Мне руку озябшую греет.
 

1976

6. Старушка и птицы

Н. А. Павлович

 
Старушка скликала чаек в лесу:
– Чаю, чаю! – кричала. – Вам хлебца несу!
А ей отвечали вороны: – Кар-р!
Прекр-р-расный хар-р-ч!
Дар-р-роввой товар-р!
Старушка сидела на черном пеньке,
Горбушку зажав в невесомой руке.
Ждала она птиц, белокрылых и юных,
А темень сгущалась, и в клювах чугунных
Добычу стремглав уносили вороны
На изнуренные ветром кроны.
 
 
И слух уж не тот у старушки, и зренье,
Воздушное белое оперенье
Щербатой гребенкой пригладив слегка,
Довольна, брела с посошком из леска
В свое небогатое хлебом жилье.
А следом, горланя, неслось воронье.
 

1977

7. Сосны

 
Я-то в дом забиваюсь, а им каково,
Как их треплет и ночью, и днем!
Но у сосен такое, видать, естество,
Что им ветер и дождь нипочем.
 
 
Так вынослива хвоя, и ствол так шершав
И на крепость проверен в веках,
Чтоб тяжелое небо держать, распластав
На кривых узловатых руках.
 
 
Не дано им, и стойким, и долгим, понять,
Почему рвемся прочь от корней,
И за право и небо, и землю менять
Платим краткою жизнью своей.
 

1976

8. В доме отдыха

 
Едва я лампу погасила,
Как холод побежал по коже.
А за окном заголосило,
Заныло… Что творится, Боже!
 
 
С каким азартом кто-то чавкал,
Жуя перила и карнизы!
Зашлась котом весенним чайка,
Хрипя, ей вторила овчарка —
Стонало, выло, сверху, снизу.
Кто с валидолом, кто с уколом
Не спали девять этажей —
Кто с женами, кто без мужей —
Дрожали перед произволом
В постели временной своей.
Все то, что ряской затянула
Размеренная повседневность,
Бесчинство моря всколыхнуло —
Обиду, зависть, горечь, ревность…
 
 
Трясло до самого рассвета.
Но, зная правила игры,
Все были к завтраку бодры.
Единственная ночи мета —
В подглазьях синие бугры.
Трудясь над утренней котлетой,
Все отдыхали до поры.
 

1977

9

Памяти Е. С. Гинзбург

 
В этой комнате на первом этаже,
Где стола неприхотливого овал
Так притягивал, так звал, так согревал, —
Не бывать, не согреваться нам уже.
 
 
Тем ногам, что шли по стуже босиком
Тридцать верст от зоны к зоне в глубь снегов,
Не осилить тридцати простых шагов
От порога до скамейки под окном.
 
 
Больше некого и нечем одарять,
Не сорвется ни единый звук с пера,
Больше нам не коротать здесь вечера,
Глуховатый мягкий голос не вбирать.
 
 
Как свистел на кухне чайник озорной!
На столе печенье горкой да зефир…
Снова замкнут и навек оцеплен мир,
За спиной не поменяется конвой.
 
 
Вот и мужества последнего пора —
Одиночество безжалостных ночей.
И страшнее не бывает палачей —
Прочь, тюремщики, придурки, доктора!
 
 
Так зачем же ты теперь, моя строка,
В эту комнату с тобой не прибегу.
На холодном равнодушном берегу
Бьет в лицо мое седая дробь песка.
 

Юрмала, 27 мая 1977

* * *

 
Язык французский… Не у гувернера,
А в школе близ Тишинки разбитной,
Где я дружила с Клавой, у которой
Отец не возвратился той весной…
 
 
Прославленная в классе балерина,
На школьных ритуальных вечерах
Я замирала в платье из сатина,
Коль шел ко мне мальчишка-вертопрах.
 
 
Ну чем, скажите, не аристократка?
Чулки в резинку, вальс, па-де-труа,
Смущенье – и счастливый взгляд украдкой,
Потом дневник, и слезы до утра.
 
 
Тщедушный палисадничек зеленый,
Что окна от прохожих прикрывал,
Мне заменял усадебные кроны,
Которых род мой сроду не знавал.
 
 
Не оттого ль теперь, через десятки
Истоптанных, неразличимых лет,
Я каждый год, собрав свои тетрадки,
Спешу туда, в апрельский тихий свет,
 
 
Где над оврагом ели да осины
И у пруда знакомая скамья,
Протяжный запах мокрой древесины
И тень неуловимая твоя.
 

1976

* * *

 
Ах, сизый, ах, шея зеленая —
Зачем ты ко мне на балкон?
Ты воля, в мой дом оброненная,
Где жить тебе, друг, не резон.
 
 
Здесь, братец, не сытно, не топлено,
Ступни мои вбиты в порог,
А крыльев за жизнь не накоплено,
Чтоб в щель, чтобы ввысь, чтобы в срок.
 
 
Неужто и вправду все выдуло
И ветер гудит по углам?
Ах, сизый, ах, сирый, всё выдумки,
Поделим наш корм пополам.
 
 
С рассыпчатым ломтем не голодно,
А холод – еще не беда.
Впущу тебя в комнату, голого,
Авось переждем холода.
 
 
Пусть небо известкою ровною
Покрыл невидимка-маляр,
Звенит под застывшею кровлею
Веселый и жадный комар…
 
 
И щелка уже обозначена,
За небом с тревогой слежу.
Прощаемся, сизый мой, начерно,
Вот-вот – и совсем провожу.
 

1977

СОНАТА ОБ УХОДЯЩИХ

 
Желтый снег, перемешанный с мокрым песком,
Но асфальт по-июльски сухой.
Топольки-голыши вдоль дороги рядком,
С ними няньки – осина с ольхой.
Нас немало еще. Мало будет потом.
Еще ходим гурьбой, гомоним вразнобой,
Еще спорим, влюбляемся, верим, поем,
Прошлогодние листья ногами гребя…
 
 
Но и это уже без тебя.
 
 
И была та зима на сквозном берегу,
Та колючая синь. Жаль, что дни коротки.
Расцвели снегири на монаршем снегу,
Красный лыжник – снегирь – вдоль белой реки,
И еще нам тепло в поредевшем кругу,
И еще забиваться в дома не с руки,
Хоть исчезли с окрестных дворов старики
И на ломких веревках твердеет белье…
 
 
Но и это уже без тебя, без нее.
 
 
Помню зной, когда сыпалась стружкой трава
И ржавела без дела коса,
Как сухая кора, выгорали слова,
Когда пламя валило леса.
Цепенела душа, ни жива ни мертва,
Лишь ревела огня полоса,
И казалось, уже не сыскать никого…
 
 
Нет тебя, нет ее, нет его.
 
 
Но и лето прошло. И черед октябрю.
Вслед за нами дожди-шаркуны по пятам.
Но одни ли дожди? Плотно дверь затворю,
Приглушу жадный шорох страниц по ночам,
Оглянуться забуду, строку усмирю.
Я к сыновним прижмусь еще близким плечам,
Чтоб не видеть, как свет у соседей погас…
 
 
Нет тебя, нет ее, нет его, нету вас.
 
 
Повторятся не раз и торжественный снег,
И на ветках весенних мальчишеский пух,
Легкий бег безнадзорных уклончивых рек,
Смех детей, и тяжелые слезы старух.
Сыновей наших этот забывчивый век
Вряд ли будет щадить. Лишь бы свет не потух
В окнах тех, кто им дорог. Пусть хватит огня.
 
 
Только это уже без меня.
 

1977

* * *

 
Огромный дом. Огромный город. Огромная страна.
Лишь ветка шелестит в окне. Лишь глухо шаркнет шина.
Лишь на обоях всплески, зыбь. Колеблется стена,
Подхваченная вкрадчивой ночною паутиной.
 
 
И я покачиваюсь в ней в предощущенье сна.
Все глубже погружаюсь в ночь, в ее гамак бетонный.
Один – затерян в ней мой сын. В ней мать моя – одна.
Что брезжит, что мерещится им в западне бездонной?
 
 
Их сны, их явь вобрать в себя мне сила не дана.
Ночь перевоплотится в день. А мне все быть собою.
Мне только всплеск. Мне только зыбь. Мне не коснуться дна.
А кто-то бродит за окном и дышит за стеною.
 
 
Огромный дом. Огромный город. Огромная страна.
 

1977

* * *

 
Пространство смещено, и время сбивчиво.
Назад ли пячусь иль бреду вперед —
Судьба моя в глаза глядит обидчиво
Который век, который час, который год.
 
 
Я иудéянка из рода Авраама,
Лицом бела и помыслом чиста.
Я содомитка, я горю от срама,
Я виленских местечек нищета,
Где ласковые свечи над субботою,
Где мать худа и слишком толст Талмуд,
Я та, на чьих лохмотьях звезды желтые
Взойдут однажды и меня сожгут.
 
 
Я дую в горн, и галстук цвета крови,
Я комиссарша, грозен взгляд мой зоркий,
И я же, заплутавшаяся в слове,
Избравшая безлюдные задворки
Российского стиха, и этой долей
Вернуть бы мне себя, еще одну —
Ту, что когда-то не своею волей
Валила в снег таежную сосну.
 

1977

МОЛЕНИЕ О ДОБРОТЕ

 
Господь, помилуй и спаси – не оставляй меня одну.
Не забирай, кого люблю, не дай утратить дар любви.
Покуда я могу дышать, оставь мне хоть одну струну,
Струну любви и доброты, а остальные все порви.
 
 
Господь, спаси и помоги – чтоб не иссякла доброта
Поодаль, рядом и во мне – прости, Господь, мою корысть —
Мне к миру нежность подари, что так трудна и так проста,
Я помню, как в руке отца в предсмертный час дышала кисть.
 
 
Мне есть в кого счастливой быть. Дай силы мне, Господь,
И ясность красок перенять, и линий чистоту.
Позволь любить и горевать, не усмиряя плоть,
Не дай утратить веру в свет, живя не на свету.
 

1977

НА РЕКЕ

 
Она сидела, щеку подперев,
Глядела на реку запавшими глазами.
Мы шли, не озираясь, присмирев,
Дыханье затаив, как в Божьем храме.
 
 
Ее беда была так велика,
Что даже листья голос понижали.
В раскаянье не двигалась река,
Притихла от смущенья и печали.
 
 
Когда заезжий проходил рыбак
С еще живою бьющейся добычей,
Казалось нам, что повстречался враг,
Принявший столь обычное обличье.
 
 
Неясная вина слепила нас,
Не подпуская к будничным утехам…
Девчушка пухлая за бабочкой гналась,
Сачком играя, заливаясь смехом.
 

1978

СТАРЫЙ ПОЭТ

А. Тарковскому

 
Приученный к долгим цезурам,
Он взглядом погасшим и хмурым
Собратьев своих провожал.
А впрочем, он слыл балагуром
И давним, незлым каламбуром
Охотно юнцов потешал.
 
 
О нет, не ходил он в смутьянах,
Речей не твердил покаянных,
И профиль был ясен и строг.
И так же, как в строчках чеканных,
Как в бледных предзимних полянах,
В нем вечности был холодок.
 
 
Известности поздней прохлада.
Что делать? И это награда.
Пускай прожитое горчит,
Острит он, и публика рада,
И привкус безвредного яда
Ее торжества не мрачит.
 

1978

КОКЧЕТАВ

Сыну

1. Письмо из Малеевки

 
Вновь щёголь-май, сорвав сырой чехол,
Давай менять наряды трижды в сутки.
Того гляди – наступишь на подол,
Где бисером трава и незабудки.
 
 
Взмахнет черемуховым рукавом,
Обуется в сурепки желтый лепет.
Украсившись еловым колпаком,
Бубенчики пунцовые нацепит.
 
 
Твой май, сынок, отсюда в тыщах верст,
И мне не угадать его палитры.
К тебе, к нему прокладываю мост,
Нагромождаю дней пудовых плиты.
 
 
Не в силах помириться с красотой,
Тебе не видной, от тебя далекой,
Я в май спешу, не нами обжитой,
Сбежавший вниз по сопке крутобокой.
 

2

 
То ль за стеной вода, то ль радио журчит —
Пытаюсь уловить, три такта сосчитав.
Одно словцо настойчиво звучит,
Далекий кочет кличет: «Кок-че-тав!»
 
 
К чему пророчеством тревожить слух?
Другой напев мне ближе до поры.
Но не напрасно прокричал петух —
Лечу к подножью голубой горы.
 
 
Гора? Да полно! Ишачок-сугроб
Под свист спесивых мартовских бичей
Глядит на трехэтажный небоскреб,
Над ними ветер в тридцать этажей.
 
 
В окно гостиничное солнце бьет,
И я смотрю, не отрывая глаз,
На чахлый снег, на вороненый лед —
Зимы оскудевающий запас.
 
 
Открою дверь, пройду по этажу —
Ни одного знакомого лица.
На улицу несмело выхожу:
Поземка – отчуждения пыльца.
 
 
Степные ветры уняла весна,
Схватившись с их раскосою гурьбой.
Горбатый ишачок, восстав от сна,
Впрямь обернулся сопкой голубой.
 

1978

* * *

 
Слово толкнулось и замерло,
Будто под сердцем дитя.
Я его переупрямила,
Жизнь подарила шутя.
 
 
Знала ли я, каково оно
Будет, явившись на свет?
Туго спеленато, сковано,
Чувства угасшего след…
 

1978

ПРОЩАНИЕ С ЛЕТОМ

 
Глазастое солнце над лесом висит.
В земле бродят лета остатки.
Несорванный гриб вслед нам шляпкой косит,
Мы в город. Мы прочь. Без оглядки.
 
 
А чтоб оглянуться! Ведь надолго прочь —
На осень, на зиму, на жизнь,
На день, прорастающий в холод и ночь.
Листва, погоди, не кружись!
 
 
А мы всё вперед, в ветровое стекло,
Не замечая обочин,
Которыми лето отстало, ушло
Туда, куда въезд наш просрочен.
 
 
Глядим на асфальт, что летит к нам в окно,
Зажатый меж знаков и схем.
Поклон тебе, скорость! С тобой все равно,
Откуда бежим и зачем.
 

1978

ЯЛТА 1979

1

 
Я не хотела приезжать сюда.
Казалось, память с головою захлестнет,
Как соль морская. Этих темных вод,
Казалось, не увижу никогда.
Вот странность – ровно через десять лет
Я здесь проездом. В грузные суда
Все так же суматошный порт одет.
Лишь тот корабль, что белым был тогда,
Теперь чернел, цепляясь за причал,
О чем-то, надрываясь, мне кричал,
Как будто требовал меня к ответу
За то, что нет тебя…
 
 
Автобус звал гостей нетерпеливо,
А с дальнего холма смотрел ревниво
Тот куст миндальный, что десятый год,
Десятую весну без нас цветет.
Я больше ничего не узнавала,
Пыхтел автобус, и волна вставала
И отставала…
 

2

 
Как беззаботно мы тогда смеялись
И ничего на свете не боялись —
Ни времени, ни боли, ни измены,
От непомерной власти чуть надменны.
Мы знали – море служит нам одним,
Штормит, едва развлечься захотим,
Нас обдает улыбчивым теплом,
Когда мы вдруг соскучимся о нем.
Из автоматов юное вино
Струилось, как лоза, легко, красно.
Смеялись мы на улочках кривых,
И город с нами ласков был и тих,
Смеялся с нами, будто по заказу,
На то, что впереди, не намекнув ни разу.
Как он спешил обнять нас, обогреть…
Смеяться так не должно было сметь.
 

* * *

 
Возраст как тесный ворот:
можно его отстегнуть,
сбросить, расправить грудь,
вызволить шею: вот тебе, ворог!
Можно и в зеркало не взглянуть…
Только на ужин опять этот творог! —
и человек, что по-прежнему дорог,
скажет: «Уймись, ведь тебе за сорок,
и не забудь воротник застегнуть!»
 

1979

* * *

 
Но в себя мы уверуем снова.
Прожитое нам не помеха.
Я царица, и ты коронован
Всемогуществом неуспеха.
 
 
Как просторна наша держава —
Ни имен, ни чинов, ни трона.
Лишь одно великое право —
И царить, и дарить беззаконно.
 
 
Оттого так легка наша слава,
Оттого невесома корона.
 

1979

* * *

 
Вижу, как легли на лица тени
От дождей, которым нет конца,
Как разбухли три косых ступени
Моего июльского крыльца.
 
 
Зонт подставив под орехи града,
На шоссе угрюмое бегу.
В то, что никого встречать не надо,
Все еще поверить не могу.
 

1979

* * *

 
Нечаянно появился,
Так же внезапно исчез.
Вихрь негустой за колесами взвился,
Рассеялась пыль, и сомкнулся лес.
 
 
Я научилась ценить мгновенье,
Прочности цену узнав.
Я научилась ценить дуновенье,
Изведав пустыни нрав.
 
 
Ты скрылся. Но мимолетность эта
Осталась со мной на года.
Спасибо за промельк холодного света,
Не стоившего труда.
 

1979, 2000

* * *

 
Играю и пою
На чутком поводке
В забывчивом краю,
В уступчивой руке.
Покуда поводок
И гибок, и длинён —
Глотаю воздух впрок
И день мой опьянен
Тобой, рекой, травой,
Шуршанием страниц…
Покуда под Москвой
Не морят певчих птиц —
Я поводок тяну,
Срываться нет причин,
А в пропасть загляну —
Так между крепких спин
Не разглядеть, что ждет,
Зияет впереди…
Лишь малость шею трет
И чуть щемит в груди.
 

1979

БЫВШАЯ

 
Глянцевые легкие гондолы
Реют над старинным шифоньером.
Сверху вниз глядят на шкаф тяжелый
Барышня с красавцем-гондольером.
 
 
Из гондолы под нездешним ветром
Смотрят сверху на комод разбитый…
Разве десяти квадратным метрам
Уместить все то, что пережито?
 
 
Что уплыло с той гондолой дальней?
В солнечной прадедовской квартире
Над просторной детской и над спальней
Песни комсомольские в эфире…
 
 
С грозными соседками не споря,
По утрам конфорку караулит.
Варит ежедневный свой цикорий
В медной истончившейся кастрюле.
 
 
В комнату опасливо ныряет.
А когда уйдут кто помоложе,
Задыхаясь, пол на кухне драит,
Машет редким веничком в прихожей.
 
 
И одна, оцепенев надолго,
В эркер мутный смотрит, не мигая…
Белых лебедей плывут гондолы,
Вдоль пруда колясок детских стая.
 

1979