Читать книгу "Бывшие. Цена ошибки"

Глава 8

Зашли с парнями и огляделись. Глазам открылась не самая радужная картина: загаженная и вся заставленная пустыми бутылками квартира, грязные и липкие полы, оторванные на углах обои, на межкомнатных дверях отсутствуют ручки.

Да твою ж в душу! Ведь всего полгода тому назад я нанимал фирму, и они делали здесь ремонт. И обои были поклеены, и ламинат был постелен новый, да и ручки во все двери были вставлены.

За столом, стоящим посреди комнаты, сидели мужики в растянутых трениках и грязных, как под копирку, майках. Все дружно повернули к нам головы. Загомонили одновременно тоже все и сразу:

– Какого черта, молодые люди?

– Ты что еще за хрен с бугра?

И совсем уж неожиданное:

– Вы без разрешения проникли на частную собственность!

– О, как! Смотрите-ка, какие грамотные тут господа собрались! Не сборище алкашей, а собрание профессоров, не иначе! – не удержался я от комментария.

Отец, услышав мой голос, сфокусировал на мне пьяный взгляд:

– О, какие люди! Сын к папке соизволил явиться! Вспомнил!

– Павел, этих троих на выход! Проследи, чтоб оделись и не упали в сугробы. Замерзнут еще, не дай Бог! – я, игнорируя пьяные бредни отца, показал, кого именно вывести из квартиры.

– Целый год ни слуху ни духу от тебя, и тут явился, хрен сотрешь! Командуешь, как у себя! – отец был пьян, а потому куражился. – Это мои друзья! Мужики, не слушайте его! Это не его квартира! Я здесь хозяин, а потому привожу в гости, кого хочу. Сейчас Толян подтянется, еще пол-литра принесет.

Собутыльники хоть и косились в нашу сторону, но остались сидеть на своих местах. Еще бы! Впереди маячила халявная добавка. В том, что выпивку оплачивал мой отец, сомнений не было.

Я, не повышая голоса, а лишь добавив в интонации стали, проговорил:

– На выход, господа собутыльники! Штаны подтягиваем, куртки и тапки не оставляем. Выходим и дорогу сюда забываем! Лавочка закрывается!

Мужики попытались что-то возражать, но Павел сгреб сразу двоих, по одному в каждую руку, и они притихли, поняв, что сопротивляться бесполезно.

Отец что-то орал, ругался, понятное дело, на меня и моих людей, склоняя их на крепком матерном. Старик разошелся в пылу спора и под винными парами не на шутку, он даже вскочил со своего инвалидного кресла.

Я, удостоверившись, что на ноге отца протез пристегнут, отвернулся и окинул взглядом стол. Увидев закуски, опять произнес:

– Ничего не меняется!

На данных застольях не едят, еда, как известно, градус выпитого крадет, а потому здесь закусывают. Самым дешевым, на что осталось денег после покупки алкоголя: бычки, утопленные в томате, сало, селедка, соленые огурцы, квашеная капуста, хлеб. Даже какой-то салат в майонезе имелся. Надо же! Прям пир горой у них тут сегодня! Это с чего ж такое изобилие?

Впрочем, ясно, с чего: халяву любят все. А то, что куплено это всё было на батины, а точнее, на мои деньги, тут, как говорится, и к бабке не ходи.

Я вздохнул и потянулся к бутылке водки, стоящей на столе.

Отец, поняв, что я собираюсь сделать с алкоголем, тоже потянулся, пытаясь схватить её первым. Понятное дело, не успел.

Он недолго постоял на шатающихся ногах и рухнул обратно в своё кресло.

Я вылил остатки пойла в раковину и сгреб все это богатство со стола в пакет, который валялся здесь же, на полу, видимо, в нем все это и было принесено сюда кем-то из собутыльников.

Отец продолжал материть меня, наблюдая за моими действиями. Я, не вслушиваясь особо в то, что он говорил, шагнул к нему и, перебив, подтолкнул его коляску в сторону ванной:

– Бать, давай ты сам в душ, а потом спать! И я ведь тебя предупреждал о том, что мое терпение не резиновое? Предупреждал. И сегодня оно закончилось. Так что давай, иди в душ и спать, а ближе к ночи уезжаем. И на этот раз ты едешь со мной.

Отец как-то сразу сник и послушно покатил в душ. Пока он отмокал под струями воды, я набрал номер компании по уборке помещений и, дождавшись ответа, произнес:

– Уборка квартиры. Сегодня. Оплата по тройному тарифу.

Отец выбрался из душевой и, ни слова не говоря, отправился в спальню. Я помог перебраться ему на кровать и потом протянул большую кружку крепкого и сладкого чая. Помня его отходняки, знал, что ему сейчас это необходимо.

Отец хмуро глянул на меня, но чай взял, сделал два жадных глотка и огорошил:

– Без Альки и ее дочки никуда не поеду!

– Чего? – конечно, я удивился, услышав это.

– Чего слышал! Или с ними, или здесь остаюсь! И это мое последнее слово! – отец допил чай, отдал мне кружку и отвернулся к стенке.

– Бать, я чего-то не знаю? – попытался выяснить, пока он не уснул.

– Я не могу знать, что ты знаешь, а чего нет! Ты же у нас крутой перец, вот и найди всю информацию о своей бывшей соседке. Можешь начать с того дня, когда она по беременности на учет встала.

Услышав это от отца, я даже опешил от неожиданности, а он припечатал:

– Я все сказал, а ты меня услышал!

Больше отец не отвечал на мои вопросы.

– Ладно, проспишься, тогда и поговорим, – поставил я его перед фактом нашего неизбежного разговора.

Это было что-то новенькое из его арсенала отказов уезжать со мной. А то, что этот ультиматум отца именно очередная его уловка, чтобы не уезжать – это было ясно как белый день.

С чего бы отцу выдвигать такое странное требование. Алька-то вот тут с какого боку, как говорится?

Отец только-только угомонился в спальне, и в этот момент Денис что-то шепнул Павлу.

– Что еще? – увидев, что подчиненные перешептываются, взорвался.

– Там Ваша соседка к подъезду подходит. Помочь ей с коляской?

– Сам помогу! Диса, останься здесь. Батя проснется, чаем его еще раз напоишь крепким, с сахаром.

– Понял, Владимир Григорьевич. Сделаю!

– Павел, ты со мной. Поможем девушке!

Павел не имел привычки как-то комментировать мои действия, а потому вышел следом за мной из загаженной квартиры отца.

Глава 9

Алька.

Я дошла до своего подъезда и, привычно обращаясь к дочери, проговорила:

– Ну вот, моя девочка, сейчас придем домой, разденемся, и мама тебя покормит. Хорошо?

Дочка гулила в ответ. Почему-то сегодня Маше не спалось, но, слава Богу, она и не плакала. Я, гуляя положенный час и стараясь развлечь ребенка, весь этот час с ней разговаривала.

О чем мамочки говорят со своими крошками, которые еще не понимают многих слов? Правильно, обо всем и сразу. Детки просто слушают мамин голос, впитывая его, и вдыхают, как воздух, мамины эмоции.

Мой голос сегодня звучал тихой радостью – я вспоминала свои и Вовки Чернова проделки. Вспоминала и сама же над ними смеялась.

Вот ведь он же старше, а всё равно велся на все мои пакости, отвечая такими же, безобидными и даже детскими. И ни разу – ни словом, ни действием своим – не обидел меня.

Придумывал прозвища всякие. Совсем не обидные, кстати: «Мелкая», «Девочка-ромашка», «Пичужка», «Агент семьдесят семь».

Ну разве ж это обидно звучало? Нет! Хотя «Мелкая» – да, тогда это звучало обидно. Почему? Сейчас я бы и сама себе не смогла ответить на этот вопрос.

Я всегда рядом с ним была мелкой – Вовка рано вымахал и, сколько я себя помню, был выше меня на целую голову.

Вот тебе и сын алкоголиков! Кто бы мог подумать несколько лет тому назад, что он сможет «выбиться в люди», как когда-то говорила моя бабушка Лидия Петровна.

Вот бабушка, кстати, всегда защищала Вовку от нападок все той же тетки Зины.

Мы с ним оба были из неблагополучных семей. Моя бабушка не пила, но все моё неблагополучие заключалось в том, что жили мы вдвоем с ней. Моя мама умерла, когда мне было всего два года. Я ее совсем не помнила. Умерла она не своей смертью, но об этом я узнала только в выпускном классе школы. Бабушка не хотела травмировать мою детскую психику знанием того, что мою маму убил мой же родной отец.

Бабушки не стало, когда мне исполнилось двадцать.

За год до этого Владимир ушел в армию и больше в наш город не вернулся. Приезжал вот так, наездами, раз в полгода-год. Пытался и отца своего к себе в столицу забрать, да дядь Гриша противится всегда. У него находится много отговорок, но я его понимаю: здесь прошла вся его жизнь, здесь у него не только друзья-алкоголики, но и соседи по дому, какие-то дальние родственники его жены, которые хоть изредка, но приходят к нему, здесь мы с Масяней, а там, в большом городе, у него, кроме сына, никого больше нет.

Владимир не только выбился там в люди, но стал богат, со слов своего отца, и, конечно же, очень занят.

Я часто захожу к дяде Грише, а также хожу в магазин за продуктами когда он просит. Это случается в те светлые отрезки времени, когда он не пьет.

В такие моменты я помогаю ему с готовкой, а он с удовольствием нянчится с Масяней, отпуская меня в магазин или по делам. Супы дядь Гриша очень любит, я и варю ему их по его просьбе и из его же продуктов. В этом он очень щепетилен. Ест и нахваливает:

– Хорошая ты девка, Алька! Мужа бы тебе еще хорошего! И чего мой Вовка, дурак, не женится на тебе?

Я от этих слов соседа отмахиваюсь:

– Ой, да брось, дядь Гриш! Куда мне до твоего Вовки! Где он, и где мы с Масяней.

А узнав, что я выгнала Жеку, дядь Гриша сказал:

– Хорошо. Молодец, Алька. Вовремя поняла, что Жека твой дурак. И ты, дочка, не смей говорить о себе плохо! Ты у нас только росточком не вышла, но все остальное у тебя в норме. Я хоть и старый ишак, но красивых женщин вижу. Танька вон моя тоже красивая была в молодости.

Дядь Гриша смущенно отвернулся, а я не стала продолжать этот разговор. Выключила плиту под кастрюлей и сообщила бодрым голосом:

– Ну все! Борщ готов! Сейчас налить, или позже будете обедать?

– Сейчас наливай! Он у тебя так пахнет, что я тут чуть слюной не подавился, пока ждал.

Дверь в квартиру дядь Гриша не запирает никогда.

– Вот помру в запертой квартире, и что делать будете, когда вонь мою почувствуете? Двери ломать?

После того как пять лет тому назад умерла мать Вовки, дядь Гриша, пряча покрасневшие глаза, вдруг произнес:

– Алька, запиши Вовкин номер телефона. Позвонишь ему, когда я помру. Таньке вот моей повезло – легко умерла, а на мне грехов много, я так легко не помру.

Мать Владимира уснула пьяная на скамейке и замерзла – в ту ночь у нас неожиданно ударил первый сильный мороз.

– Дядь Гриш, да какие на Вас грехи, кроме алкоголя? – пыталась я утешить мужчину, но он лишь отмахнулся и продиктовал номер сына. Продиктовал неожиданно по памяти.

Владимир, конечно, приезжал на похороны матери. Похоронил мать, устроил отца в больницу на месяц да нанял бригаду рабочих, чтоб они квартиру привели в божеский вид.

В тот приезд Владимира мы с ним не встретились, не пересеклись.

Хоронил Владимир мать вдвоем с отцом.

Я, конечно, знала, что Татьяна умерла, все-таки в одном же подъезде живем, а вот уже все подробности о ее похоронах узнала от тетки Зины:

– Никого не позвал на похороны! И поминки зажал! Жмот! Вот правду говорят, что чем богаче человек, тем он жаднее!

– Теть Зин, да кого звать-то? У нее и подруг ведь не было.

– Да хоть бы и соседей позвал! Всю жизнь ведь мы с этими алкашами живем и мучаемся! Скандалы их пьяные слушаем! Скажешь, нет? Одни пьяные крики Татьянины под окнами чего стоили! «Гришенька, муж любимый, пусти меня домой!» Тьфу! Любовь у них, понимаете ли, неземная была!

Тетка Зина очень похоже изобразила голос Татьяны, когда та пыталась докричаться до Григория, стоя на улице под окнами в одном халате. В ответ ей летели тапки из окна их квартиры на пятом этаже, и лишь после слезливых криков жены и ее пьяных признаний в любви к нему, Гришеньке, он высовывался в окно и кричал:

– Клянись перед всем честным народом! Клянись, что не изменяла мне с … – дальше следовало имя того, к кому на этот раз муж приревновал Татьяну.

Понятное дело, от нее тут же следовали клятвы в любви и верности.

– Иди уже домой! Пользуешься ты тем, что люблю я тебя, дуру слабовольную! – отвечал дядь Гриша, услышав признания жены.

– Сериалы эти их бразильские всем подъездом слушали! – продолжила тетка Зина. – Ремонты по их милости делали!

Справедливости ради надо сказать, что Татьяну муж выгонял часто, но всегда только в теплое время года. Ремонты – это да, было несколько раз, когда Черновы затапливали весь стояк подъезда. Но, опять же, тетку Зину те потопы не затрагивали, так как жила она с Черновыми на одном этаже, через квартиру от них.

Сидеть на поминках человека, самолично загнавшего себя в могилу, я не хотела, поэтому все равно не пошла бы, даже если бы вдруг Владимир и решил их устроить. Выслушивать льстивые и лживые слова все той же тетки Зины или других соседей мне хотелось меньше всего, да и токсикоз выматывал меня жутко.

В тот год Владимир похоронил мать, а я потеряла ребенка, нашего с Жекой ребенка – у меня случился выкидыш.

Владимир приезжал еще не один раз после смерти матери, но я или работала, или просто была вне дома, а в последний его приезд лежала в больнице, в этот раз на сохранении уже с Масяней.

Лежала и надеялась, что приедет или хотя бы позвонит.

Приезжал, да только не ко мне…

Вот, кажется, и ходили мы с ним по одним и тем же лестницам и мимо одних и тех же дверей, а не сталкивала нас судьба.

И вот вдруг эта сегодняшняя встреча. Я была рада видеть Вовку. Все-таки у нас с ним было много разных моментов и стычек, которые сейчас, спустя годы, вспоминаются со смехом. Когда-то в детстве я его люто ненавидела за то, что, дразня, называл меня «Мелкой», и вредила ему за это как могла. Впрочем, он отвечал мне тем же. Хотя нет, колеса он мне на велике всё же не прокалывал.

А о том, что был у нас с ним еще один, скажем так, эпизод в жизни, я не хотела вспоминать. Ну было и было, подумаешь!

Тем более, что сам он никак после той ночи не напоминал о себе, не навязываться же мне было ему самой, верно?

– Как погуляли?

Владимир стоял у входа в подъезд, только вот взгляд его был сейчас другим. Тех веселых искр не было и в помине, и я догадывалась почему. Дядь Гриша пил уже три дня, и к нему опять таскались собутыльники.

Тетка Зина все эти же три дня вызывала полицию ежедневно.

Сам дядь Гриша, понимая, что у него «началось», так свои запои называл он сам, категорически запрещал мне к нему приходить в эти периоды. После того как «отпускало», говоря его же словами, он сам мне звонил с одной лишь просьбой:

– Аля, доча, свари мне соляночки, а?

И я, конечно, варила, а заодно уж и уборку делала.

Обычно его запои длились дней пять, но в этот раз, благодаря внезапно прилетевшему сыну, всего три. Это хорошо, значит, будет легче приходить в себя.

Дядь Гриша, трезвея, плакал, извинялся за грязь и всякий раз обещал, что этого больше не повторится. Я сочувственно вздыхала, делала вид, что верю, варила жирный суп и отпаивала крепким сладким чаем.

В этот раз Владимир приехал в самый разгар запоя, а потому застал еще и пьяных собутыльников, и грязь в квартире, и еще наслаждающегося своим состоянием отца. Вот потому-то и не было сейчас веселья в его глазах.

Проигнорировав вопрос о нашей с дочкой прогулке, я спросила:

– У отца был?

Владимир кивнул и тяжело вздохнул.

– Ясно. Вов, поможешь коляску наверх затащить? А я тебя и твоего помощника за это борщом накормлю.

– Умеешь уговорить мужчину! – Владимир усмехнулся. – Павел, когда ты в последний раз ел домашний борщ? Лично я очень давно! Алька, дуй вперед, двери нам открывай.

Перед тем как рвануть в квартиру, я обратилась к дочке со словами:

– Масяня, это дядя Вова. Он хороший. Смотри, он тебе улыбается! – Владимир послушно начал улыбаться моей девочке. – Этот дядя понесет твою карету, а мамочка побежала открывать вам двери. Ты ведь не испугаешься, правда, моя хорошая?

Моя красавица заулыбалась в ответ.

– Умница! – похвалила я дочку и обратилась уже к Владимиру:

– Вов, улыбайся, пожалуйста, пока будешь её нести, ладно? Она у меня не привыкла к мужскому обществу, только твоего отца и знает!

И пока мне не прилетел в спину вопрос о муже, я побежала открывать дверь.

Бежала вверх по лестнице открывать квартиру, а по пути вспоминала, не валяется ли где на виду моё нижнее белье. Неряхой я не была, но с маленьким ребенком, да живя одна и зная, что никто чужой к тебе не придет без предварительного звонка, всякое может быть.

Глава 10

Владимир.

От открывшейся внезапно информации я опешил, но Алька убежала открывать квартиру, и поэтому, решив, что непременно всё узнаю, но чуть позже, я не стал её останавливать.

Что значит: «Она не привыкла к мужскому обществу»? А где же счастливый глава семейства? Где отец ребенка?

Откуда маленькая девочка знает моего отца-алкаша, да еще так хорошо, что не боится его? Алька, что же, общается с моим отцом? Похоже, что общается, раз даже маленький ребенок его знает и не боится.

Так. Стоп! Алька ходит к моему отцу? В этот гадюшник? Зачем? Ну точно ведь не бухать вместе с ним! Тогда зачем?

Мы с Павлом тащили коляску, а я еще и послушно улыбался ребенку. Черт, никогда не знал, как вести себя с маленькими детьми!

Первым шел Павел, а потому именно он и рванул, услышав где-то в квартире сдавленный возглас Альки. Но рванул только после того, как аккуратно поставил коляску на лестничной площадке.

– Что? – услышал я голос Павла в распахнутой настежь двери.

– Масянина игрушка! – Алька, видимо, что-то показывала Павлу и объясняла. – Я не увидела. Поняла, что наступила на что-то, не хотела ломать игрушку, и вот!

Следом я услышал голос Павла и его короткое, предназначенное для меня:

– Чисто!

Мог бы и не сообщать. Понятно, что не могло там у Альки быть засады. Откуда бы здесь-то? Понтуется, не иначе, мой крутой охранник. Только вот перед кем? Не перед Алькой же?

Я, наклонившись к девочке и продолжив держать улыбку на губах, прошептал, прежде чем взять её на руки:

– Ты не пугайся, я тебя сейчас на ручки возьму, хорошо? Ты ведь не испугаешься, правда, малышка?

Да вашу ж мать! Никогда не думал, что буду сюсюкать с маленьким ребенком.

От девочки пахло чистыми вещами и чем-то сладким. Точно! Алька же говорила, что кормит грудью. Так это и есть тот пресловутый запах ребенка, что ли?

– Но нам же надо узнать, что там с твоей мамой случилось, да? Так что ты уж не подводи меня, не плачь, ладно? – пытался я, как идиот, договориться с маленьким ребенком.

Масяня не подвела. Не испугалась, издала какой-то странный набор звуков, когда я её взял на руки, и продолжала улыбаться мне во все свои несколько зубов. Крошка улыбалась и пускала слюни.

Это было странно, но отторжения у меня детские слюни не вызывали. Все мы когда-то такими были, и, кстати, катали нас почти в таких же нелепых колясках. Где только Алька раздобыла это старьё?

– Какая ты, оказывается, храбрая девочка у нас! Не испугалась чужого дядю.

Нет, я точно старею! Никогда не думал, что буду держать маленького ребенка на руках и продолжать нести всю эту чушь на полном серьёзе.

Я вошел в квартиру и застал следующую картину: Алька сидела на пуфике в узком коридоре в одном ботинке. Перед ней, опустившись на одно колено, сидел Павел и стягивал с нее носок.

Алька сидела вся пунцовая, а мой взгляд зацепился за её маленькую стопу, что целиком утонула в руке моего помощника.

Надо сказать, что мне эта картина не понравилась. Совсем.

Да что за ерунда сегодня со мной творится?

Пашка же не просто так лапает Альку за изящную лодыжку, аккуратно поворачивая ту в разные стороны.

Нет, умом я осознавал – он пытается понять, что случилось, но где-то внутри меня, очень глубоко внутри, мне не нравилось то, что я видел. Рыцарь, твою маму!

– Что? – спросил, обращаясь к Павлу.

– На первый взгляд растяжение связок. Но рентген бы надо сделать, чтобы точно знать, – ответил, продолжая держать в своей огромной лапе маленькую ножку Альки.

Мать моя женщина! Это ж какой у неё размер стопы? Где ж она обувь-то себе покупает? В детском отделе, что ли?

Алька сидела и молчала, полыхая маковым цветом, став еще более алой, когда мы с Павлом одновременно на нее посмотрели.

Ребенок в моих руках завозился, привлекая внимание к себе.

– Когда Масяню кормить? – задал я вопрос как заправский нянька.

– В идеале сейчас. Но надо еще памперс ей поменять.

Алька ответила мне, не задумываясь, и странно посмотрела на нас с девочкой, переводя взгляд с ребенка на меня и обратно.

Пашка, кстати, точно так же сейчас посмотрел на меня и на ребенка. Даже вон бровью дернул, многословный ты наш!

Если его удивление я еще мог понять, детей в моих руках отродясь не бывало, то Алька-то почему так странно реагирует? Удивлена тем, что дочка не плачет? Видимо, да.

Алька попыталась встать, но я, сам того не ожидая от себя, выпалил:

– Куда? Сиди! Сам поменяю. Скажи только, где ты свою принцессу раздеваешь? Где у тебя пеленальный столик стоит?

Черт, откуда я знаю, что должен быть пеленальный столик, а? А мне уже несется в спину:

– В спальне! Вов, там памперсы в верхнем ящике! Справишься? Не побрезгуешь?

– Поверь, дерьма я в своей жизни много разгреб, так что ж, я с детской неожиданностью не справлюсь, что ли? – заявил уверенно и, сняв туфли, прошагал в спальню.

Странно, но предстоящий процесс смены полного памперса отторжения у меня не вызывал. Если уж я за отцом-алкоголиком блевотину убирал, то уж от запаха детской неожиданности точно не умру.

В спальне я огляделся, увидел старый письменный стол, скорей всего еще Алькин. Видимо, он-то и выполнял роль пеленального столика.

Странно, время в этой квартире как будто остановилось. Я помню эту мебель советских времен. В моем детстве такая же была в квартире родителей, хотя тогда у половины города были и такие шкафы, и такие письменные столы у школьников.

Надо отдать должное Альке, у нее везде была почти стерильная чистота, в моем детстве такой чистоты отродясь не бывало.

– Мне бы руки помыть, Аль, – крикнул, уложив ребенка на стол.

– Вов, там антисептик стоит, достаточно им руки протереть.

Отлично, антисептик, значит. Я быстро скинул пальто на стоящий рядом стул, протер руки и начал раздевать малышку, проговаривая каждое свое действие.

Малышка улыбалась и даже что-то отвечала мне на своем детском.

Пока менял памперс, слышал фоном, что Павел о чем-то говорил с Алькой, носил её, кажется, на руках в туалет и обратно. Вот тоже нянька номер два выискался.

А Алька молодец, не растерялась! Командует двумя взрослыми суровыми мужиками и в ус не дует. Узнаюсвою ершистую соседку. Всегда была мелкая, как воробышек, и колючая, как ёжик, но всё равно добрая. Фыркала и кололась не ядовито. И почему я вёлся на все её подначки?

Я улыбнулся, окунувшись в нашу с Алькой юность, и усмехнулся своим мыслям. Хорошо, что их никто не слышит. Кому сказать, что мне нравится моё нынешнее состояние, точно решит, что я умом тронулся! Видела бы сейчас меня Кристина!

Почему-то при воспоминании о любовнице и о скандале, который она закатила, когда узнала, что я улетаю к отцу, меня передернуло. Вот её я точно не могу представить подтирающей попку грудному ребенку, впрочем, как и таскающей коляску.

Пожалуй, пора красавицу в отставку отправлять. Зачем мне рядом женщина, с которой нет такой легкости в общении?

Тем временем слышу насмешливый голос Альки:

– Принцесса готова!

Ага, значит, могу выносить Масяню к маме.

– Ну что, малышка, готова приступить к трапезе? – продолжаю ворковать с ребенком и выхожу в большую комнату, где на диване сидит Алька в ожидании дочки.

Оторвался от воркования с ребенком, посмотрел на Альку и опять напоролся на её странный взгляд. Да что не так-то? Ну да, самому странно, но не так уж я и безнадежен, вообще-то!

И Пашка опять смотрит слишком внимательно. Этот-то с чего опять?

– Памперс переодели, ползунки тоже поменяли, к трапезе готовы! – пытаюсь шутить, передаю ребенка Альке и слышу:

– А вы, мальчики, уж сами теперь там хозяйничайте на кухне, раз я на ногу не могу встать. Вов, борщ в холодильнике. Дальше, думаю, сами там разберетесь!

– Разберемся, не переживай.

Прихватил Павла, и мы с ним ретировались на кухню. Едва вошел в это крохотное пространство, как тут же приложился лбом о шкафчик, висящий над столом. Выругался сквозь зубы, но Алька всё равно услышала:

– Отвык от наших кухонь, да, Вов? – и хохочет. Смешно ей там, видите ли!

– Да уж! Передом вошел, задом вышел, – констатировал очевидное, оглянулся в поисках микроволновки, понял, что её нет, и обалдел.

– Алька, а ты на плите, что ли, еду греешь?

– Ну как видишь, мне же ее и поставить-то там некуда.

И ведь прозвучало это у нее без какого-либо контекста, просто как факт. И тут же ехидное:

– А ты забыл, как пользоваться газовой плитой?

Ну, мелочь ехидная!

Зачем мы с Павлом выперлись в комнату, уже не важно. Важно было то, что, увидев Альку, кормящую грудью, зависли мы с ним оба. Знатно так подвисли.

Алька не видела нас, смотрела на дочку и улыбалась ей, а подняв наконец взгляд, покраснела и потянулась за пеленкой, что лежала тут же, на спинке дивана. Прикрылась сама, укрыв и чмокающую Масяню.

Я стоял, смотрел на Альку, кормящую грудью, и понимал, что ведь много чего повидал в своей жизни: кровь врагов, смерть друзей, предательство любящих, как я считал, женщин, подставы конкурентов – этого выше крыши, а кормящую грудью женщину – нет, ни разу в жизни не видел. И Пашка, судя по его застывшей физиономии, тоже впервые видел подобное.

И только сейчас я осознал то, насколько моя жизнь однобока.

Деньги, машины, дома, дорогие шмотки, дорогие же телки рядом, оттюнингованные на суммы, ничуть не меньшие, чем мои тачки – этого добра навалом, а настоящей женщины, умеющей таскать коляски, варить борщи и не брезговать стариком-алкоголиком, такой рядом нет.

М-да-а-а… Докатился…

Может, правда увезти Альку с Масяней к себе? Не сильно-то она и потеряет, согласившись уехать от этой если не нищеты, так бедности.

Надо только с батей, как проспится, поговорить на эту тему. Он-то вот с чего вдруг мне это условие выдвинул?