Читать книгу "Тетрадь князя Путятина"

Елена Дорош
Тетрадь князя Путятина

© Дорош Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пожар на Коломенском острове

Он слышал, как человек ходил по комнате и что-то бормотал.

Ходи, ходи, топчись, проверь, хороши ли тебе новые сапоги, не давят ли, не натирают. В них тебя хоронить придется. Или нет. Что за глупости? Сапоги сгорят. Если только подметки целы останутся, да и то вряд ли.

Он сунул руку в карман и удивился, не обнаружив ключа. В поисках судорожно обшарил себя и выругался. Неужели обронил, когда банки под шкаф ставил? Ну, теперь уж все равно. Он сдернул с шеи галстук и принялся привязывать ручку двери к отставшему в нескольких местах от стены наличнику. Наличник дубовый, крепкий, сразу не выбить. А там уж и сил не останется.

Он рассчитал момент, когда должен взорваться примус. По этим расчетам, он уже выйдет из парадного и успеет завернуть за угол, чтобы не задело осколками. Когда подскочат пожарные, его не будет в пределах видимости. Закавыка с ключом испортила все дело. Ну да что теперь. Винить некого.

Он осторожно потянул на себя ручку, чтобы убедиться: завязано достаточно крепко, – и поспешил вниз. Только бы никто не попался навстречу и не увидел его бегущим. Впрочем, он знал, что никого не встретит.

Завернув за угол, он оглянулся и торопливо перекрестился.

Дело сделано.

В кабинете начальника отдела по расследованию убийств раздался звонок.

– Что там? – спросил зашедший по делу Березин.

– Звонили из пожарной части, – вешая трубку, сообщил Локтев. – В сгоревшей квартире в Малой Коломне обнаружен труп. В доме Фитингофа.

– Фамилия хозяина известна?

– Путятин Николай Львович.

– Путятин? – переспросил Березин. – Где-то слышал эту фамилию.

– Мне не встречалась, – пожал плечами Локтев.

– Погоди. Это не из князей ли Путятиных? Одного я знал. Начальник Царскосельского дворцового управления князь Михаил Сергеевич Путятин, генерал-полковник, кажется. Отец мой работал там истопником.

– Хорошее местечко. Теплое.

– Непростой человек был князь Путятин. Знавал Григория Распутина, кстати. Эмигрировал в Париж в девятнадцатом.

– Успел, сволочь.

– Этот из тех Путятиных?

– Да кто их теперь разберет. Теперь все трудящиеся.

– Труп мужской или так сильно обгорел, что непонятно?

– Пожарный сказал, что мужчина. Должно быть, хозяин.

– Звони в домоуправление и участковому. Они должны быть в курсе.

Локтев недоуменно посмотрел на Березина. Чего это он всполошился? Путятин – не Путятин – какая разница? Ну, сгорел кто-то, и что из того? Мало ли народу горит по собственной глупости? А если не по глупости, а вследствие убийства или еще чего, так это неизвестно еще.

Сомнения свои Петр Иванович Локтев, пришедший в отдел по расследованию убийств как раз на место Березина, высказывать не стал, быстро набрал номер дежурного и велел соединить с отделом милиции Коломенского острова.

Кратко переговорив, он сообщил, что участковый как раз выдвинулся на место пожара.

– Пошли туда своих.

– Может, подождем малость? Куда торопиться? – все-таки высказался Локтев. – Вдруг мы ни при чем.

– Пусть съездит Чебнева.

– Чебнева расследует убийство на Лиговке. А Лиговка, сам знаешь, у Медведя на личном контроле.

– Ничего, отвлечется малость. И дай ей кого потолковей в помощь. Лазута, кстати, когда возвращается?

– Завтра как раз.

– Это хорошо, – отозвался Березин, вставая и прощаясь за руку.

«Чего хорошего?» – недовольно подумал Петр Иванович.

Ему не нравилось, что Березин по-прежнему в курсе всех дел его отдела.

По привычке или не доверяет?

Петр Иванович Локтев пришел в УГРО с партийной работы. Так сказать, «направлен на усиление». Понятно, чего – сознательности. Дисциплина в милиции, конечно, почти военная, но сыщики – они такие. Ни бога, ни черта не боятся. Ловят уголовников, стреляют бандитов. С ними и общаются. Откуда взяться страху перед парторганизацией? А страх должен быть.

Видимо, для усиления священного трепета на руководство отделом посадили Локтева. В розыскном деле тот понимал немного, но, надо отдать должное, ребятам работать не мешал, и даже прикрывал перед высоким начальством, когда случалось непредвиденное.

Одно плохо – человеком он оказался со слабостями, что в определенной степени мешало работе. Заключалась слабость в особом трепете перед женским полом. До недавнего времени Локтев и сам не подозревал, что таковой у него имеется. Был он прочно женат, имел троих детей и уж точно не ждал, что в уголовке его может настичь подобная оказия.

Откуда в УГРО взяться красивым бабам? Там если и есть сотрудник в юбке, то «синий чулок» или страшненькая.

Все установки рухнули, когда он увидел Анну Чебневу.

К тридцати годам она набрала самый женский сок. Такую даже в распоследней затрапезе не заметить невозможно. Грудь пышная, талия тонкая, ресницы веером, и волосы она не состригла, как все прочие. Закрутит в пучок, а кудряшки все равно выбиваются и стоят вокруг лица шапкой, как нимб ангельский, честное слово. Ну, как удержаться?

Вот и сегодня, едва Петр Иванович заслышал в коридоре ее голос, выскочил из кабинета и, сделав зверское лицо, заорал:

– Чебнева! Чего ковыряешься? Езжай на Коломенский! Машина у крыльца битый час бензин жрет! Черенков уже тама!

– Так и я уже тама, товарищ Локтев.

– Чебнева! – гаркнул начальник, но она уже исчезла за углом.

Петру Ивановичу оставалось только погрозить вслед кулаком.

Вот до чего своевольная баба эта Чебнева! Даром что лучший сотрудник отдела, а если честно, распоясалась до самой невозможности. Вернется, вызовет ее и пригрозит недавно принятым Дисциплинарным уставом РКМ. Небось живо присмиреет тогда!

Петр Иванович сунул в рот трубку и вернулся в кабинет. Дел по горло, а эта баба уже успела сбить его с панталыку!

Ведь вроде и не рядится, как некоторые, в цветастые крепдешиновые платья с воланами, каблучками по коридору не стучит, не вертится перед носом с накрашенными губами – надо, кстати, сделать очередной втык Валечке – и не душится, как все бабы, приторными духами, а все одно производит существенное помутнение в мозгах. И если бы только у рядовых сотрудников ОУР по раскрытию убийств! Так она и до него добралась! До того, как ушел на повышение, ее прямым начальником был Березин. Слышал, что в женском вопросе тот был кремень, да что-то с трудом верится. Эта Анна, она вся такая…

Зимой он еще кое-как справлялся. Зимой все бабы на одно лицо. К тому же форма. Она гасит зловредные мысли. Но весна – будь она неладна! – разожгла в головах даже самых жестких мужиков легкомысленные идеи насчет того, что женщина может быть не только товарищем по работе, а еще и «дамой сердца», как выразился недавно этот щенок Федька Черенков. И откуда только слов таких набрался, паршивец! Ну да с молокососа какой спрос! Но он-то сам чего повелся? И, главное, на кого? На сотрудницу уголовки, которая считается в отделе волкодавом из волкодавов! Да к тому же до недавнего времени замужнюю. Муж год назад умер, правда.

Так, может, в этом все дело, что она теперь свободная, что нынче, так сказать, доступ к телу открыт?

Сперва он думал, что у нее шуры-муры с Лазутой, но потом раздумал. Вот кто кремень, так это Ванька. Смотрит на Чебневу, как на пацана в юбке, и ни в одном глазу не полыхнет пожаром. Как так?

Петр Иванович пыхнул трубкой, которую курил в подражание вождю народов, и закашлялся от слишком глубокой затяжки.

Есть тут и другая закавыка. Сама Анна повода не дает никому. То ли не отошла после смерти мужа, то ли в другом дело. В ребятенке, может? Девчонка у нее забавная. Боится Анна, что ревновать станет к другому дяде?

Петр Иванович повернулся к окну и увидел, что дождь закончился, ветерок разогнал тучи, того и гляди солнце выглянет. А солнце весной – это… Это для работы хуже нет!

И какого черта он битый час думает о всякой ерунде? Чебнева, хоть и красивая баба, но ничего промеж них не случится. Потому что он начальник, а она – подчиненная!

На этой мысли Петр Иванович стукнул кулаком по столу и крикнул дежурному, чтобы заводил автомобиль ехать в исполком на совещание.

Анна даже не догадывалась, в какое смятение духа ввела начальника. Трясясь в машине, быстро катившей на Коломенский остров, она думала о том, что у Маши совсем прохудились ботинки, да и пальтецо маловато. Заметила она это только вчера и огорчилась. Ну что она за мать, если не видит, в чем ходит ребенок? И Фефа хороша. Ничего не говорит. Почему? Раньше, чуть что не так, сразу руки в боки и в атаку. Мол, ты такая-сякая, со своей работой совсем с ума сошла, и так далее и тому подобное. Спорить или, не дай бог, вступать с Фефой в пререкания – значит породить тайфун, ураган, смерч. Особенно она лютует, когда речь идет о Маше. Что ж теперь? Может, Фефа болеет, потому притихла? Надо будет присмотреться к ней. О своих болезнях Фефа не говорит никогда и не признается, даже если припереть ее к стенке. Только иногда охнет и вдруг замрет. Это мгновение надо уловить и уж тогда начинать потихоньку вытягивать из нее правду.

Вот доктор Симон все Фефины болячки видел невооруженным глазом.

Жаль, что свою не сумел вовремя разглядеть.

Ее фиктивный брак так и не стал настоящим, и теперь, после смерти Ивана Павловича, она иногда жалела, что он так и не познал тепла домашнего очага и не ощутил, что значит – любящая женщина рядом. Прожил рядом с ними, довольствуясь искренней дружбой, и не более.

Впрочем, жалость к Симону была скорее человеческая, нежели бабская. И это было странно даже для нее самой. Неужели в ней умерло все женское? Даже Фефа порой смотрела с сомнением: не повредилась ли Анюта в уме от такой ненормальной жизни.

Конечно, рекомендовать воспитаннице найти себе подходящего мужика она не могла – ибо в каждом видела «фармазона», – но и пустоцветом всю жизнь просидеть тоже ничего хорошего. Вот почему все чаще Анна замечала на Фефином лице отражение тяжких раздумий и со дня на день ждала, что та приступит к штурму непробиваемой крепости ее молчания.

Хорошо, что рядом всегда была Маша. При девочке, которая в девять лет уже многое понимала, начать стрельбу из всех орудий Фефа не решалась, но Анна чувствовала: терпение у Фефы заканчивается. Она никогда не склоняла Анну к тому, чтобы стать с Иваном Павловичем настоящей семьей. Понимала: жизнь с нелюбимым хуже неволи. Но у нее, однако же, был свой резон. Фефа была уверена, что девочке нужен настоящий отец, а не «залетное привидение», как она называла Егера.

Из задумчивости Анну вывел шофер дядя Паня – производное от Пантелеймона, – резко затормозивший перед перебегавшими дорогу детьми. Анна чуть не сунулась носом в переборку. Едва успела ухватиться за поручень.

– Вот паразиты! Нарочно, что ли, под колеса лезут?

– Приехали? – спросил, потирая лоб, Федя Черенков.

Анна взглянула с усмешкой – а не надо было спать на работе – и тут же устыдилась своего раздражения. Черенков – парень перспективный, есть в нем сыщицкая косточка, но ей нужен Лазута, верный друг и напарник уже много лет. И какого черта его так надолго услали на курсы? Какая учеба, если она без него зашивается?

– Дойдете отсюда пешком, – буркнул дядя Паня, – а то не развернусь там. Вся улица дерьмом всяким закидана. Пожарники постарались, будь они неладны!

Дядя Паня тоже был не в настроении с утра, и Анна его понимала, поэтому молча вылезла из машины и, не оглядываясь, пошла к парадному сгоревшего дома.

Впрочем, дом, как оказалось, сгорел не полностью – только три квартиры по вертикали, – и это радовало. Раз квартиры напротив уцелели, значит, будет с кем поговорить.

У входа их встретил бледный управдом.

– Гаврила Романович Кемарьков, – представился он, одернув кургузый, еще дореволюционный сюртучок.

– Чебнева, уголовный розыск, – показала удостоверение Анна.

– Так вы думаете, что это поджог? – немедленно задал вопрос Кемарьков.

– Мы ничего не думаем, мы выясняем причину смерти человека, – строго ответила она сообразительному управдому и взглянула изучающе: – А почему вы решили, что поджог?

– Я? – вытаращил глаза тезка знаменитого поэта. – Да вы же сами… То есть я подумал…

– Не надо думать, товарищ Кемарьков, – добавила суровости Анна. – И обсуждать с кем бы то ни было – тоже. Проводите нас в квартиру, где обнаружен труп.

– Так я для этого вас и встречаю, дорогие товарищи!

– Почему вы, а не участковый?

– Так тот уже поквартирный обход начал. Мне велел дождаться приезда компетентных органов, – суетясь и заглядывая ей в глаза, засеменил к парадному Кемарьков.

Анна оглянулась на Черенкова.

– Найди его, Федя. Как закончите, присоединяйся.

– Есть, – козырнул Черенков и побежал вперед.

Пока стояли в ожидании лифта, Анна расспрашивала управдома о жильцах квартиры, с которой начался пожар.

– Из бывших, – немедленно сообщил Кемарьков. – Путятин Николай Львович, раньше князь, а нынче инженер.

– Прямо-таки князь?

– Представлялся таковым. Бумаг мы не видели, конечно. Хотя какие сейчас бумаги…

– А зачем ему представляться князем? – повернулась к управдому Анна.

– Оно, конечно, незачем, однако в этом доме в основном бывшие живут. Тут, знаете ли, чтобы за своего сойти, вернее всего, следует обнаружить в биографии знатных предков.

Анна не смогла скрыть удивления. На дворе четырнадцать лет как советская власть, а в городе трех революций, оказывается, еще существуют подобные сообщества. Как они умудряются выживать при подобных принципах? Впрочем, это весьма удобно для властей. Не надо отлавливать врагов трудового народа по всему городу. Вот они, миленькие, собрались в одном доме. Неужели люди не понимают, что обрекают себя на неприятности? Или дворянское чванство сильнее страха перед арестом?

Анне хотелось уточнить, много ли жильцов из бывших, но решила, что не стоит провоцировать на донос бедного управдома, которого и так, поди, день через день тягают в милицию. А то и в ОГПУ. Она все узнает от участкового.

– Жил с женой Марьей Григорьевной, – старался меж тем управдом. – Тоже из дворян. Детей нет. Оба с девяносто пятого года – это я специально проверил по домовой книге – и коренные жители. Родились в Санкт-Петербурге. В этот дом, однако, заселились в двадцать пятом. Сам Николай Львович в анкете указал, что некоторое время проживал в городе Коктебеле, вернулся в двадцать первом и уже здесь женился. Он, стало быть, работает на Путиловском, а она – машинисткой в редакции. Жили скромно, не скандалили. Жалоб на них за означенный период не поступало.

Дверь в квартиру была открыта, распахнуты окна, но дышать все равно было трудно.

– Примус с керосином взорвался. Заправить забыли, вот он и того, – стоя в дверях и не решаясь переступить порог, сообщил управдом.

На труп он смотрел с опаской, но не уходил.

Сильно обгоревшее тело человека лежало возле самой двери. Это неудивительно – пытался выбежать, но не успел. Задохнулся. Так чаще всего и случается: умирают от угарного газа.

Прижав к лицу платок, Анна прошла на середину комнаты и огляделась. Никаких разрушений, кроме тех, что происходят при пожаре. Ни сломанной мебели, ни других следов борьбы. Судя по всему, пострадавший был в квартире один, и на первый взгляд труп не криминальный.

– Вы сказали, что Путятин работал инженером? – повернулась она к управдому.

– Так а кем же еще ему работать? – искренне удивился Гаврила Романович. – Не токарем же! Белая кость – она во все времена хрупкой была.

– Инженер, а с примусом не выучился обращаться.

– Да он не только с примусом. У них все Марья Григорьевна делала. И гвозди забивала, и на дуде играла.

И тут же испуганно поправился:

– Это я в том смысле, что она на скрипке играла. Про дуду просто в рифму пришлось. Она у них за хозяйку. Сам Путятин так, на подхвате. Наверное, думал: негоже князю возиться с примусом. Хотя собой был не то чтобы хлипкий.

Анна посмотрела на труп. Не хлипкий – видно сразу. И довольно высокий.

Позади нее неожиданно скрипнула дверца шкафа. Анна оглянулась.

Шкаф обгорел довольно сильно, дверца держалась на одной петле и, отворившись, продемонстрировала выжженное дымящееся нутро.

Анна подошла ближе и увидела приоткрытую дверцу небольшого сейфа.

Управдом, забывшись, перешагнул через труп и вытянул шею, пытаясь хоть что-то разглядеть.

– Можете пока быть свободны, гражданин Кемарьков, – шагнула к нему Анна.

Управдом быстро выбежал из квартиры и из коридора крикнул:

– Если что, я внизу! Буду рад!

– Разумеется, будешь. Еще как, – побурчала Анна, возвращаясь к открытому сейфу.

Вонь от дымящейся и все еще тлеющей одежды была невыносимой, поэтому долго стоять возле шкафа она не стала, отошла к открытому окну и высунулась наружу.

Внизу стояли Черенков с участковым – пожилым толстым дядькой.

– Федор! – окликнула его Анна, вдыхая чистый воздух. – Найди кусок ткани побольше и поднимись!

Она думала, что Черенков начнет переспрашивать, уточнять, но он, глядя снизу вверх, кивнул и побежал к парадному.

– Марля подойдет? – спросил он, появляясь на пороге. – Мамка просила купить. Вот, возьмите, а то отравитесь!

– Попадет тебе от мамки, – удивляясь его сообразительности, взяла марлю Анна.

– Семь бед – один ответ, – махнул рукой Федор. – Она еще с прошлого раза сердится.

– А прошлый раз за что? – разрывая марлю пополам, полюбопытствовала Анна.

– За то, что рубаху новую изорвал, когда через забор сиганул за этим гадом с Литейного.

– Если что, вали все на меня, – предложила Анна, оглядываясь.

У стены стояло ведро с водой на самом донышке. Намочив марлю, Анна протянула половину Черенкову.

– Я здесь, а ты давай в кухню. Только перерывы делай и постарайся ничего зря не трогать.

Обойдя труп, Черенков отправился в кухню, а Анна снова подошла к шкафу и осторожно заглянула внутрь.

– Отвори потихоньку калитку, – прошептала она нараспев, доставая из кармана фонарик, – и войди в тихий сад ты, как тень.

Луч высветил обгоревшие остатки каких-то документов. Надо будет, чтобы фотограф сделал побольше снимков. Здесь есть над чем подумать. Но уже сейчас ясно, что это был не просто пожар. Все гораздо серьезнее.

– Гляньте, чего нашел, – протягивая надетый на вилку ключ, сообщил, появляясь из кухни чумазый Черенков. – Руками не трогал, сразу говорю.

Ишь ты, глазастый какой!

– Как думаешь, от чего?

– Это просто, товарищ Чебнева. От входной двери. Я вот что думаю…

– Давай, не тушуйся.

– Ключ лежал на полу, то есть его обронили.

– Карман дырявый?

– Или кто-то возился на кухне. Активно. Наклонялся, например. И не заметил, как тот выпал.

– Кто-то с примусом возился. Готовил поджог? А если драка?

– Или драка. Борьба.

– Следов нет, хотя я не исключаю.

– Тогда, выходит, хозяин был не один.

– И ты должен найти этому доказательства, Федор.

– Есть найти доказательства!

На лестничной клетке застучали сапоги, послышались голоса.

«Приехали криминалисты», – поняла Анна и пошла им навстречу.

Возвращение блудного Лазуты

Иван вернулся ранним утром следующего дня и сразу уселся пить чай.

– Оголодал, пока в поезде ехал, – сообщил он прибежавшей Анне и пододвинул к ней кулечек с московскими сладостями.

– Батончики с вафельной крошкой. Знаешь, как теперь кондитерская фабрика называется? «Рот Фронт». Из солидарности с немецкими рабочими.

– Спасибо, Вань. И правда сладенького хочется, – обрадовалась Анна, усаживаясь и наливая себе чаю.

Лазута, как всегда, выглядел щеголем. Анна не сомневалась: в Москве он нашел время для покупок, и теперь, улыбаясь, рассматривала новые галифе и ботинки на шнуровке.

– Ну, прямо денди лондонский, – похвалила она обновки.

Лазута сразу надулся индюком и показал глазами на висевшую на крючке фетровую шляпу.

– За шляпу влетит, – предупредила Анна.

– Зато за кепку – нет.

– Есть еще и кепка?

– Две.

– Ну, ты, Вань, даешь!

– Учись!

– Да где уж мне!

– В Москве все бабы носят юбки годе и платья – «песочные часы». Это когда плечи широкие, а талия узкая.

– За эти самые «песочные часы» меня начальство со свету сживет.

– Не сживет, – авторитетно заявил Лазута, запихивая за щеку батончик. – Ты у нас лучший сыщик.

– Только когда мы вместе работаем, Вань, – вздохнула Анна.

Лазута мигом насторожился.

– Ты про что?

– Про пожар на Коломенском. Примус взорвался. Хозяин сгорел. Признаков насильственной смерти не обнаружено. Вроде задохнулся просто. Без тебя не разобраться.

– Что-то кажется странным? – взглянув на нее, угадал Лазута.

– Кое-что. Вот смотри, Вань. Труп обнаружен у самой двери. Значит, хотел выйти. Почему не вышел? Дверь открывается наружу и была не заперта. Ключ на полу нашли.

– Не успел. Потерял сознание.

– Возможно, но мужик вроде крепкий. Странно. Теперь банки с керосином.

– От клопов первейшее средство.

– Согласна. Только от клопов их под кроватью ставят. А эта стояла возле ножки шкафа. Зачем?

– Случайно сдвинули.

– Тогда она бы опрокинулась. А эта стоит.

– Версия?

– Пока просто два соображения. Дверь была заперта снаружи, но не на ключ. Например, замотана чем-то вроде шарфа или тряпки. Ключ выпал, вот и использовали подручное средство. А это значит, что, во-первых, в квартире было два человека, а во-вторых…

– Это не несчастный случай…

– А убийство. Черенков с криминалистами ищет доказательства присутствия второго лица накануне пожара.

– Что насчет керосина?

– С этим я пока не разобралась, но уверена, что банка стояла именно там, где должна. В шкафу находится сейф. Из-за керосина пожар вспыхнул мгновенно.

– И выжег у сейфа все нутро.

– То есть то, что находилось в сейфе, должно было сгореть без остатка.

– Вопрос: что там лежало?

– Кое-какие остатки мы обнаружили. Восстановить ничего не удастся, но бумаги там точно были. Пепел характерный. Подробнее про содержимое сейфа может рассказать жена. Она в больнице.

– Возьмешь меня к ней?

– Буду рада. С тобой я как-то лучше соображаю.

– Не переборщи с комплиментами, а то на меня и так все волками смотрят.

– В каком смысле? – наморщила лоб Анна.

– Да в прямом.

– Терпеть не могу, когда ты загадками говоришь!

– Какая ты, Анюта, глупая у меня. Не замечаешь, как мужики по тебе слюни пускают?

– Да что ты врешь! – искренне возмутилась она.

– Давеча начальник интересовался, нет ли у нас с тобой…

– Вот черт!

– Ага! Он самый. Я к чему? Будь осторожнее.

Она подняла на него глаза.

– Ты же знаешь, Вань.

– Знаю.

Что именно он знает, можно было не уточнять.

О том, что в жизни Анны существует странный тип Кама Егер, Лазута узнал в Париже, когда в двадцать шестом они искали удравшего за границу Горовица и украденные бриллианты. Тогда же выяснилось, что именно Егер является отцом Маши. Иван долго не мог переварить этот факт, потому что в его голове не укладывалось, каким образом эти двое вообще умудрились встретиться.

Кама был для него загадкой тогда и оставался ею сейчас. Умница Лазута понимал: Анна не рассказала и сотую часть истории. Но то, что было известно, приводило его в недоумение.

Кто он вообще такой, этот Егер? Чекист? Разведчик? Или перевербованный шпион?

Что он делал в России в двадцать первом году и каким образом через пять лет оказался за границей?

Тогда, в Париже, Кама произвел на неискушенного милиционера впечатление некоего всесильного и таинственного героя «в маске», появляющегося неожиданно и решающего любые проблемы с помощью еще более непонятного субъекта по имени Яков.

На его осторожные вопросы, с чего вдруг Егер ввязался в эту историю, Анна только мотала головой, и сперва Лазута был убежден: она молчит по служебной необходимости. А потом увидел лицо Егера, когда тот смотрел на Машу, и все понял. Этот тип тут не по приказу.

Он здесь для того, чтобы найти их с Анной дочь. На Горовица и треклятые бриллианты ему плевать.

Еще больший шок Лазута испытал год спустя, когда Егер снова появился в России. Теперь его звали Джоном Уэйном и представлялся он бизнесменом из Лондона.

А вот чему Лазута удивлен не был, так это тому, что через неделю новоявленный британский подданный исчез. Так же внезапно, как появился.

Тогда он запретил Анне обращаться в инстанции с запросом о судьбе Егера. Не только потому, что боялся за нее, но и потому, что все и так было ясно.

Кажется, Анна поняла. А может, просто испугалась за Машу. Она никуда не стала писать и ничего не пыталась выяснить, но Лазута знал: она ни на минуту не переставала ждать.

С тех пор прошло пять лет, но ничего не изменилось. Неужели она до сих пор надеялась, что Егер жив? Лазута не сомневался в обратном: его арестовали и расстреляли. Даже не по приговору суда. Таких не судят. Их просто ставят к стенке и пускают пулю в затылок. Мысль, что Егер мог оказаться в лагере и там выжить, казалась невероятной. Сотрудникам уголовного розыска было кое-что известно о существовании СЛОНа. Не все, конечно, но достаточно для того, чтобы понять: даже если Егер сослан, в живых давно не числится. Один из новеньких, вернувшийся в Ленинград и работающий в транспортном отделе милиции, в двадцать седьмом году служил в СЛОНе вольноопределяющимся и, выпив, любил рассказывать истории из лагерной жизни.

Например, всю ночь петь на морозе в минус сорок «Интернационал», переливать воду из одной проруби в другую, считать чаек. И это еще цветочки.

Трудно было представить, что лощеный тип вроде Егера мог продержаться там хотя бы месяц.

Да никто не смог бы.

Всего этого он Анне не говорил, да она и не спрашивала. Она ждала своего мужчину, и других для нее не существовало.

Эх, Анютка ты моя дорогая!

Лазута дожевал батончик, допил чай и, поднявшись, потянулся.

– Заскучал я по работе, прям невмоготу. Ну, держитесь, уголовнички!

И взглянул на Анну.

– Чего сидишь кручинишься? Поехали в больницу!

Войдя в палату, они сперва решили, что женщина на койке у самой двери мертва, настолько безжизненным казалось ее лицо.

Лазута уже хотел выскочить в коридор за врачом, но тут Путятина открыла мутные глаза и посмотрела на вошедших.

– Извините за беспокойство, Мария Григорьевна, – осторожно начала Анна, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Путятина не ответила, но кивнула. Анна поняла, что можно продолжать.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов о происшествии…

На бледном лице не дрогнула ни одна мышца, только глаза стали чуть осмысленнее.

– О смерти моего мужа?

– Да. Это важно.

– Говорите, – чуть шевельнув рукой, прошептала Путятина.

Анна начала задавать обычные вопросы. Мария Григорьевна отвечала коротко, но разумно. По всему выходило, что никто не мог желать смерти ее мужу и специально устраивать пожар.

– У нас примус новый, но неудачный. С самого начала приходилось с ним возиться. Надо было выкинуть сразу. Я пожадничала.

– А кто был у вас дома в этот день?

– Никого.

– Вы не ночевали дома, – вступил Лазута. – К родителям ездили. Мог ваш муж пригласить кого-то домой?

– У нас это не принято. Да и места мало для гостей. Или вы хотите сказать… – Она сглотнула и продолжила: – Что у нас ночевала женщина?

– Нет, что вы. Мы просто выясняем все обстоятельства.

– Нет. Не думаю. Муж не любил чужих в доме. Даже мои родные ночевать не оставались.

– Понятно. А клопы вас мучили?

– Что?

– Клопов, спрашиваю, чем морили?

– У нас не было клопов. Только тараканы. Я персидский порошок покупала, а потом стала «тараканщиков» вызывать. Они раствором мышьяка щели промазывали.

И вдруг заволновалась.

– А почему вы спрашиваете?

Лазута собирался сказать про банки с керосином, но Анна остановила его взглядом.

– Мария Григорьевна, – сказала она, внимательно глядя на Путятину. – В вашей квартире есть сейф. Что там хранилось?

Лицо женщины не поменяло выражения.

– Не знаю. Это мужа. Он что-то…

– Не может быть, чтобы не знали, – перебил Иван. – В одной квартире жить и ни разу не полюбопытствовать? Не поверю.

– Мне все равно, верите ли вы. Муж не разрешал касаться этой темы.

– Почему? Он хранил что-то запрещенное? Оружие, драгоценности?

– У нас… не осталось… никаких драгоценностей, и оружие я никогда не видела. Я не лезла с расспросами, потому что догадывалась.

– О чем?

– Что он хранит в сейфе бумаги, связанные с работой.

– Какие именно?

– Он работал инженером. Иногда и дома продолжал что-то чертить, придумывать. Разработки могли быть секретными. Вот почему я никогда не спрашивала про сейф. Это его дело. Мне прятать там все равно нечего.

Путятина закрыла глаза. Длинный монолог дался ей с трудом.

В палату вошла медсестра.

– Извините, товарищи, но Путятиной необходимо прокапаться.

Лазута хотел переспросить, что значит «прокапаться», но Анна уже двинулась к выходу.

– Мы уходим, спасибо. Выздоравливайте, Мария Григорьевна.

– Странная история с сейфом, – задумчиво произнес Лазута, когда они вышли из палаты.

– Ты ей не поверил?

– Ни разу.

– Товарищи, подождите минуточку, – услышали они сзади.

Их догнала медсестра, которая собиралась ставить капельницу.

– Вы Путятину допрашивать приходили, так? Так вот послушайте. Когда она к нам поступила, две ночи все бредила. Я слышала, как вы ее про бумаги спрашивали. В бреду она поминала коленкоровую тетрадь.

Анна с Лазутой переглянулись.

– Что конкретно она говорила?

– Да я не поняла. Но эти слова слышала отчетливо. И еще. Она все яйца какие-то жалела.

– Жалела?

– Ну да. Говорила, что, мол, яйца жалко. Что за яйца…

– Больше ничего не слышали?

– Сумбур просто. Как обычно в бреду. Не разобрать. Видно, сильно ее стукнуло тем пожаром. Да и понятно. Муж сгорел, считай, заживо.

– Если еще что вспомните, звоните.

– А как же? Обязательно, – заверила медсестра и с готовностью часто закивала. – Нешто я не понимаю. Дело серьезное.

– Ну, что думаешь, Ань? – поинтересовался Лазута, как только они вышли из больницы.

– Когда вскрыли сейф, нашли пепел от бумажных листов. Я видела фотографии. Они лежали стопкой. Даже от простой бумаги все равно остается след. Если там находился коленкор, криминалисты бы это поняли. Коленкоровый переплет имеет прочный покровный слой с добавлением каучука, он не мог сгореть без следа.

– То есть коленкоровой тетради во время пожара в сейфе не было.

– Возможно, в этот момент она была в другом месте, но в квартире. Надо проверить данные экспертизы.

– Надо съездить в ту квартиру и самим посмотреть.

– Согласна.

Уже на пути на Коломенский остров Лазута спросил, есть ли предположение, о каких яйцах упоминала Путятина.

– Возможно, привиделось в бреду что-то, – ответила Анна, думая о том, что про консервные банки с керосином под шкафом Путятина не знала. Или не сказала нарочно.

– Путятина еще не была на опознании, Ань?

– Ей стало плохо на работе, когда сообщили о пожаре. Утром она от родителей сразу в редакцию поехала. В доме не была и ничего не видела. Так что главный шок ей еще предстоит: опознать тело мужа и увидеть квартиру.

– Хотел бы я в этот момент быть рядом. Сразу пойму, что она на самом деле знает обо всем этом.