Текст книги "Хорошие. Плохие. Нормальные"
![](/books_files/covers/thumbs_240/horoshie-plohie-normalnye-194604.jpg)
Автор книги: Елена Колина
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
28 марта, 01:00–04:15. Маяковский повсюду
• Достоевских – два
• Чеховых – два
• признаков ОКР – один
Официант смотрит на меня, будто гипнотизирует: «Отдай бокал, отдай бокал, отдай бокал».
«Фартук» открыт до последнего посетителя. Последним посетителем была я.
Сидела с бокалом вина до упора, чтобы не считать капли в туалетике – кап-кап, чтобы не думать, что в Италии заболело еще пять тысяч, и все это идет к нам… Во втором часу ночи все посетители ушли, я осталась одна, официант намекнул, что хотел бы забрать у меня пустой бокал. Демонстративно поднимал стулья на столы, гремел посудой, намекая, что последний посетитель должен и честь знать.
Довлатовский дом через переулок от Толстовского, от «Фартука» до моего подъезда три минуты. Я могла бы провести время в баре напротив или в баре на Пяти углах. Улица Рубинштейна никогда не спит, часов до четырех ночи можно переходить из бара в бар и сидеть там, как Хемингуэй, с блокнотом и бокалом вина. Я боюсь алкоголя в смысле потери контроля, выпиваю за вечер бокал вина, поэтому меня не очень любят в барах. Решила сделать круг – пройду по красивым дворам Толстовского дома, чтобы прийти домой хотя бы на несколько минут позже.
В заднем дворе Толстовского дома на асфальте рядом с помойными баками лежали книги. Собрания сочинений. У нас дома точно такие же: коричневый Пушкин, синий Лермонтов, сиреневый Джек Лондон, коричневый Горький, светло-серый Толстой, красный Маяковский, серый Достоевский. И другие.
Книги на асфальте не самое обычное зрелище, но и не совсем необычное. Люди переезжают или уезжают жить за границу, и кому нужны старые собрания сочинений, к примеру вот этот бордовый Фейхтвангер? Кто будет его читать? Я и сама не буду. Нет, ну «Гойя», «Еврей Зюсс», «Испанская баллада», «Лисы в винограднике», само собой. …Собрания сочинений выносят из дома и складывают стопками на асфальте.
Но это было необычное зрелище: на помойке Толстовского дома лежала целая районная библиотека. Может быть, хозяин библиотеки умер, и наследник – что ему делать с таким огромным, невероятным количеством книг – хотел отвезти книги в дом престарелых или в больницу, но по дороге подумал «ну нафиг, не буду париться» и выгрузил на помойке?
Не все книги лежали правильно. Коричневый Бальзак аккуратной стопкой, оранжевый Лесков на сером Достоевском, а «Библиотека приключений» вперемешку с красным Маяковским, а третий том коричневого Бальзака вообще откатился в сторону и лежал один. Лескова я не читала, кроме «Леди Макбет Мценского уезда» и «Захудалого рода», Бальзака раз сто перечитывала подряд от первого тома к последнему, особенно любила третий том, пятый и с седьмого по девятый.
Я дотронулась мыском ботинка до третьего тома Бальзака, чтобы подвинуть его к остальным томам, и во мне тут же вспыхнуло – с ума сошла?! книгу – ногой?! Но почему бы и не ногой? Сейчас я уйду, книги останутся здесь, на асфальте, завтра их затопчут, унесет ветер, погрузят в помойную машину, сожгут.
И тут я совершила необъяснимый поступок.
Ох, ну почему необъяснимый? Очень даже объяснимый. Я совершила объяснимый поступок. Многократно совершила объяснимые поступки.
Взяла коричневого Бальзака, отнесла домой, положила на пол в зале, взяла сумку. Вернулась на помойку, взяла оранжевого Лескова и светло-серого Толстого – в сумку влезло больше, чем просто нести на руках, отнесла домой. Вернулась, взяла зеленого Тургенева… Это ОКР, обсессивно-компульсивное расстройство. Например, смотрю в гостях на покосившуюся картину и вдруг – понимаю, что нельзя, но знаю, что сделаю – протяну руку и поправлю. Или, пока никто не видит, выровняю ботинки в прихожей, чтобы стояли в одну линию, предпочтительно по пяткам. Не могу видеть асимметрию.
Книги на асфальте представляли собой куда более мучительную картину, чем сдвинутый с места стул или ботинки не в одну линию, книги на помойке воплощали в себе всю асимметрию мира. Человеку с ОКР не нужно это объяснять, а человек без ОКР все равно не поймет: в тебе что-то невыносимо свербит, пока ты не сделаешь, что нужно. То, что тебе нужно.
Желтый Алексей Толстой, «Библиотека приключений», серый Достоевский, Диккенс темно-зеленый, бордовый Паустовский, Фейхтвангер бордовый… родной бело-молочный Маршак, четыре тома, на корешках мелкие серые травки и цветы, Фенимор Купер, шесть томов, зеленый с узорчатыми кружками (не любила про индейцев, но не оставлять же его на помойке одного), Куприн голубой, пять томов, мой самый любимый том – второй, там «Гранатовый браслет» и «Поединок», а «Яму» не люблю, хотя, конечно, помню наизусть. Мериме салатовый, немного выцвел, корешки украшены черными силуэтами, шесть томов, Есенин, два тома, зеленый с березами. …Все это огромное количество книг я прочитала в детстве. В университете читала то, что нужно было по программе, сейчас, когда учусь в магистратуре, читаю еще меньше. Получается, я все прочитала в детстве!
Если я начинаю что-то убирать или складывать, то не могу прерваться, пока все не станет идеально. Человеку с ОКР невозможно остановиться, пока то, что он начал, не будет сделано идеально. Вот я и металась с книгами взад-вперед, как сосредоточенный бобер, которому нужно до утра закончить запруду.
Было бы логично самое любимое забрать, а не самое любимое оставить на помойке. Зачем мне Брэм, «Жизнь животных», три тома? Зачем мне собрание Джека Лондона, разве я буду перечитывать «Белый клык»?.. Но Джек Лондон сиреневый, как у нас дома. Третий том мне, безусловно, нужен: я люблю «Маленькую хозяйку большого дома». Но кто бы смог взять третий том, а остальные оставить на помойке? Чем «Мартен Иден» хуже «Маленькой хозяйки большого дома», и «Белый клык» тоже кому-то дорог. Герберт Уэллс синий, пятнадцать томов. Уэллса можно было бы оставить, это не мой писатель, но любой, кто читал его «Опыт автобиографии», лучше сам останется на помойке, чем оставит на помойке его собрание сочинений.
Некоторые собрания повторялись, было два Достоевских, серый и коричневый. Зачем мне два Достоевских? Мне и один Достоевский не нужен, не считая, конечно, «Идиота» и «Дневника писателя». Но как выбрать между серым Достоевским и коричневым, кого спасти, а кого оставить на помойке?
Если бы я раньше увидела книги на помойке, я бы подумала «ой, книги» и прошла мимо. А сейчас я подумала «ОЙ, КНИГИ». Раньше смерть, рок, тоска, пучина, все это большое, существовало только в греческой трагедии, а теперь все новости полны страшных цифр: умрут миллионы, а после того как умрут миллионы, мир изменится, это будет новый мир… без моих книг?! …А как же старый мир? Вот эти книги – это наше все, книги и есть мой мир, моя жизнь… Возьмем Ромена Роллана, коричневого, я больше никогда не буду его читать, но я же в детстве любила «Очарованную душу», – а теперь мой мир выбросили на помойку?! …Наверное, у меня случилось временное умопомрачение, в умопомрачении я решила: раз уж наступает конец света, спасу цивилизацию на одной, отдельно взятой помойке. Фейхтвангера спасу, его уже однажды жгли, Ромена Роллана, «Библиотеку приключений» спасу. Жорж Санд, Чехова, Маяковского, Золя. Ну, я шучу, конечно. Почти что шучу. Но разве у других людей не бывает диких мыслей, о которых стыдно рассказать, потому что все решат, что ты псих?
…А сколько там было просто книг, кроме собраний! Книги семидесятых годов, восьмидесятых, девяностых годов, начала двухтысячных. Разве нормальный человек может рассчитывать, что перенесет все это в одиночку и не загнется? От помойки до моей квартиры четыре минуты, с книгами в сумке больше. Два часа пролетели незаметно, и я всего-то перетаскала десятую часть… Чемодан я тоже взяла.
Чемодан, старый, драный, давно уже переставший быть «багажом». Чемодан был открыт, и я чуть не свалилась в него, споткнувшись о рассыпанную рядом «Библиотеку приключений». В чемодане сокровища: «Ночь нежна», «Возвращение в Брайдсхед», «Обещание на рассвете», «Дневники» Чуковского, «Телефонная книжка» Шварца, Искандер, Трифонов, – как будто кто-то специально сложил в чемодан мои любимые книги! На «Ночь нежна» завтракали или обедали – на обложке пятна от варенья или кетчупа. Думаю, у хозяина библиотеки была полка с любимыми книгами, откуда все ссыпали в чемодан. Наши с ним любимые книги совпадают, кроме Гайдара. Там был зеленый четырехтомник Гайдара, наверное, случайно попал с другой полки. Хотя «Голубую чашку» я люблю.
На дне чемодана Дюма! «Граф Монте-Кристо», очень потрепанный, его много раз читали. «Сага о Форсайтах», два больших синих тома, не очень потрепанная. «Мадам Бовари» в другой обложке: у меня была красная, а это серая, на этой обложке мадам Бовари не так красива, как на красной. Я вообще очень дорожу книгами в другой обложке – возникает детская надежда, что в другой обложке все будет по-другому и можно читать как новую. «Песенник» 1961 года. Тоненькая брошюра «Методы кастрации крупного рогатого скота». Должно быть, кто-то подарил хозяину библиотеки эту брошюру ради шутки.
Чемодан был тяжелый, к тому же я не смогла его закрыть. Это была по-настоящему неразрешимая проблема: бросить чемодан исключено, а пихать его ногой и тащить волоком займет несколько часов.
– Что в чемодане? – сказал кто-то за моей спиной.
Это был официант из «Фартука». То есть я оглянулась и увидела, что это официант из «Фартука». Не тот, что пытался забрать у меня бокал, стул и стол, чтобы я поскорей ушла. Тот официант был высокий и с черной бородой, как злодей из одного романа Агаты Кристи, а этот совсем не похож на злодея. Он похож на Себастьяна из «Возвращения в Брайдсхед»: светловолосый, нежный, тонкий, с лицом интеллигентного Петрушки. Красивый, если кому-то нравится чуть женственная красота, с такой нежной кожей, словно вчера впервые побрился. Я заметила, какая у него кожа, потому что мы стояли под фонарем.
– Что с тобой не так? Сидишь в «Фартуке» до упора, ночью шныряешь с чемоданом. Что в чемодане?
– Труп.
Официант из «Фартука» сказал, что после работы зашел в соседний бар, а сейчас шел к памятнику Довлатова: он поклонник Довлатова, использует всякую возможность взглянуть на памятник. И, кстати, его зовут Марат, а я могу называть его Маратиком, как его зовут все. Я сказала, что живу в Довлатовском доме и, кстати, меня зовут Лика.
– Тебе помочь с трупом?
Он пыхтел, задыхался, останавливался перевести дух, но допинал чемодан до подъезда.
– О-о-о, сколько у тебя книг… А почему книги на полу? Любишь читать с пола?
– Книги только что с помойки, не успела разобрать. Хочешь Чехова? У меня два, голубой и зеленый.
– Чехова мне только не хватало. Не страшно тебе тут одной?
– Страшно.
Мы два раза сходили на помойку, принесли книги, но их не становилось меньше. Маратик, вытирая пот со лба, сказал: «Все, больше не могу». И вызвал на помойку такси.
Таксист не захотел ехать с помойки в соседний двор, но Маратик его уговорил. Маратик с таксистом складывали книги в багажник и на задние сиденья, а я встречала их у подъезда.
Всего-то двенадцать поездок, и таксист наконец-то привез последнюю партию. Было неловко, что Маратик уже успел рассчитаться с таксистом, ведь это мои книги, моя помойка. Обычно я стараюсь заплатить первой, но было приятно, что Маратик оказался не жадиной.
…Чемодан у окна. Книги свалены в зале. Все вперемешку, Диккенс на Толстом, Маяковский вообще повсюду… Выглядит ужасно, как будто война, и все это срочная эвакуация библиотеки, – складывать книги некогда, уже бомбят, поэтому выносим и бросаем на пол. Чехов, Горький, Шекспир, Диккенс, Толстой, Маяковский повсюду… Хорошо, что Маратик догадался вызвать такси на помойку, у меня бы руки оторвались носить.
– Зачем мы все это приволокли? – спросил Маратик.
Я не подумала, что нравлюсь ему или что он хочет просто переспать со мной или узнать меня получше. Я не думаю, что вызываю у первого встречного сложную гамму чувств. Никакой гаммы чувств, просто ему некуда торопиться, а может, и вообще некуда идти.
28 марта, 7 утра. Не дементор
• моральных императивов – один
Я проснулась от восторга: я сплю! Не лежу без сна, не думаю о вирусе, не думаю о своей жизни, не считаю капли – кап-кап, а сплю!
Было семь утра, значит, я проспала пару часов. Маратик спал рядом.
Маратик спал рядом.
Один из сериалов по книге СН начинается со сцены: героиня просыпается и видит, что рядом с ней спит незнакомый мужчина. А она реально не помнит, кто он и что между ними было. СН говорил: самое смешное, что во время съемок этого сериала такая история случилась с ним. Он проснулся рядом с актрисой, играющей главную роль, и она сделала вид, что не помнит, что между ними было. Он сказал: «И мне тут же пришлось заводить отношения, иначе неловко».
Мы с ним познакомились в финале этих отношений. Актриса поставила СН ультиматум: либо он на ней женится, либо все, она от него уходит. СН в ответ потребовал, чтобы она перешла в иудаизм. Это было остроумно: он ни разу не был в синагоге, не общался ни с одним раввином, ничего не знает про иудаизм, и он даже не еврей. Актриса ответила, что ей неоткуда переходить в иудаизм, так как она не религиозна. СН придумал требование перейти в иудаизм, потому что хотел расстаться легко и смешно. Но вышло не так: актриса разнервничалась и стала принимать успокоительные. СН сказал: «Многие женщины считают: чем больше психических отклонений, тем лучше, но нормального человека любое отклонение отвращает». СН сказал актрисе, что это конец: самый важный человек в его жизни – Катька, и он слишком хороший отец, чтобы вводить психопатку в жизнь своей дочери.
Я не сделала вид, что не помню, что между нами было: я же не псих, помню, с кем засыпала.
На Маратике мой розовый халат. Глаза закрыты, но я помню, что глаза у него, как у ребенка, удивленные и обиженные, словно он смотрит на мир чуть брезгливо и говорит: «И вот это – мне?..»
Я прекрасно помню, что между нами было. Маратик рассказывал, что его прапрадеда по маминой линии назвали в честь французского революционера, прадеда в честь прапрадеда, деда в честь прадеда: в семье по маминой линии все Мараты, кроме, разумеется, мамы.
Маратик не захотел спать на полу на диванных подушках (сказал, что у него и так болит спина от моих книг), и мы легли вдвоем на диван, просто упали от усталости. Я от усталости, а Маратик от усталости и от алкоголя, у него с собой была фляга с коньяком, когда они с таксистом возили книги, он все время выпивал. Мы легли на диван и стали петь. В чемодане был «Песенник» 1961 года, мы по нему пели.
Петь вдвоем по песеннику совсем другое дело, чем без песенника. Без песенника кто-то начинает и сразу «ой, я помню только первую строчку… давай ты», а второй не помнит вторую строчку, а помнит только припев.
У Маратика хороший слух, а у меня громкий голос. Мы лежали рядом, листали песенник и пели, Маратик дирижировал и толкал меня в бок, когда я пела слишком громко или врала мотив. У нас отлично получилось «Жил да был черный кот за углом» и «Хотят ли русские войны». Перед тем как заснуть, мы спели сами, без песенника, «Что тебе снится, крейсер „Аврора“, в час, когда утро встает над Невой».
Маратик сказал, что я неправильно пою эту песню, слишком жалостливо, как хор мальчиков, а надо петь жизнерадостно и цинично. Сказал, чтобы я представила, что я геолог, до Питера тысячи километров тайги, у меня там любимая, я верю, что она дождется, но если не дождется, то черт с ней. Мы еще раз, по-новому, спели «Что тебе снится, крейсер „Аврора“» и мгновенно заснули. Все-таки мы перетаскали несколько тысяч книг.
…Я наслаждалась мыслью, что я только что спала и сейчас еще засну… и тут раздался стук. Вот и случилось то, чего я так боялась: стучали в окно. В зале. Я замерла, притворилась перед собой, что стука не было. Но стук был.
Будить Маратика почему-то было страшнее, чем не будить. Делать вид, что никто не стучал, тоже было страшней, чем встать и посмотреть, кто стучит. Я переползла через Маратика, на негнущихся ногах подошла к окну в зале, встала в чемодан. Вернее, на стопку книг в чемодане. Я положила на стопку два больших синих тома «Саги о Форсайтах» и оказалась на уровне окна. Спросила: «Кто там?» Это было бескрайне глупо: я видела, кто там.
– Водка есть? – спросил человек неприятно алкоголического вида, и я поняла, что всё не так страшно.
Это не дементор, а просто старый бабки-Иркин клиент, ему нужна водка. За те полгода, что бабки Ирки нет, ее все забыли, а этот человек помнит хорошее, пришел и спрашивает: «Водка есть?»
Я показала знаками «нет», но он всё не уходил, тогда я открыла форточку и сказала в форточку: «Водки нет и больше не будет».
– А что есть? Пиво?
– Пива нет, и вина нет, и коньяка, и коктейлей нет. Я не продаю алкоголь, я просто здесь живу, – втолковывала я.
– Ничего не продаешь? Не ври. Я видел, как ты чемодан с помойки тащила. Алкоголя нет, а что есть?
– Чехов голубой и зеленый, Джек Лондон сиреневый, Майн Рид, пятитомник оранжевый…
Если бы в этом театре абсурда были зрители, они могли бы подумать, что я стою на выдаче книг в библиотеке.
Алкоголик повернулся и ушел, не попрощавшись. Какое счастье, что здесь Маратик. Будь я здесь одна, умерла бы от ужаса прямо на «Саге о Форсайтах», и все.
Ох, опять стук в окно. Вернулся. Стучит в окно. Зачем он вернулся?! Я же сказала, что водки нет.
– Достоевский есть?
Господи, Достоевский… семь утра, ко мне пришли за водкой, вместо водки просят Достоевского… Это же просто… настоящий Достоевский!
Я взяла из стопки серого Достоевского, верхний том, просунула в форточку. Алкоголик полистал и сказал: «Здесь письма, давай другой».
Я просовывала по одному тому в форточку, потом просовывала по два. Хотела по три, чтобы быстрей, но по три тома не влезало, форточка небольшая. Наконец просунула в форточку всего серого Достоевского, и алкоголик ушел.
– …Где ты шляешься? – пробормотал в полусне Маратик.
– Достоевского раздаю окрестным алкоголикам.
– Хорошо. Ложись скорее.
– Нет. Вставай и уходи. Иди домой.
Маратик закрыл глаза и сказал, что он совсем не хочет домой, ему со мной хорошо. Между нами возникло что-то прекрасное, за эту ночь я стала частью его жизни.
– Ложись, давай еще поспим.
– Нет. У каждого человека должны быть моральные императивы, мой моральный императив состоит в том, что я не сплю с незнакомцами на одном диване.
– Мы с тобой созданы друг для друга: тебе страшно одной, а мне негде ночевать. Согласись с тем, что я уже стал частью твоей жизни, и ложись.
Легла рядом с Маратиком, подумала: «Какое счастье, что здесь Маратик! Как бы я заснула после такого?» – и провалилась в сон.
28 марта, 9 утра. Зеленый Тургенев
Цитата дня:
– Это Ася ее нашла, – отвечал Гагин. – Ну-ка, Ася, – продолжал он, – распоряжайся. Вели все сюда подать. Мы станем ужинать на воздухе. Тут музыка слышнее. Заметили ли вы, – прибавил он, обратясь ко мне, – вблизи иной вальс никуда не годится – пошлые, грубые звуки, – а в отдаленье, чудо! так и шевелит в вас все романтические струны.
«Ася»
Всё же неловко. Лежим вдвоем на узком диване, я в пижаме, Маратик в моем розовом халате, ничего друг о друге не знаем. Не то чтобы разврат, беспорядочная половая жизнь и распущенность, но и не то чтобы совсем не распущенность.
Тихо, чтобы не разбудить Маратика, встала, побрела к чемодану. С закрытыми глазами вытащила книгу. Открыла, где пришлось, ткнула пальцем в строчку, нашла цитату дня.
Теперь, когда у меня есть книги, это опять станет моим ритуалом, как было всегда, и дома, и у СН: проснуться, взять книгу, открыть на любой странице, ткнуть пальцем в строчку – найти цитату. Из цитаты может получиться день. Цитата может указать путь, как поступить, но может и не указать. Иногда смысл цитаты дня понятен сразу, иногда надо подумать. Иногда смысл остается скрытым, но он есть. Бывает, что, как ни крути, не к чему пристегнуть цитату. А иногда – и это самое интересное! – смысл цитаты обнаруживается только на следующий день.
Вернулась на диван к Маратику, стала думать, к чему это – «ужинать на воздухе», «романтические струны»…
…Проснувшись, Маратик повернулся ко мне: неловко, надо проявить к хозяйке дома сексуальный интерес. Вчера ночью мы пели и заснули, как дети, нам даже не пришло в голову, что мы разного пола.
Но мы разного пола. Принято считать, что два молодых разнополых человека, оставшись наедине, должны броситься друг к другу и заниматься любовью, как сумасшедшие кролики.
Маратик вежливо протянул ко мне руку, я отвела его руку и сказала:
– Прости, но у меня есть особенности… я асексуал.
– Асексуал? – оживился Маратик. – Ты вообще против секса или против секса со мной? Может быть, ты лесби?
– Я не против секса в принципе. И я не лесби. Я асексуал, это другое. Асексуалы не чувствуют влечения ни к кому.
– Даже ко мне? – недоверчиво хмыкнул Маратик.
– Для асексуалов секс возможен в виде подарка партнеру, и то после долгой работы над собой. Асексуала нужно предупреждать о возможном сексе за два дня… а о спонтанном сексе не менее чем за пять дней.
– Предупреждать о спонтанном сексе за пять дней в письменном виде. Понял. А если не предупредить, что тогда?
– Тогда у асексуала будет психологическая травма. Некоторые асексуалы могут даже впасть в ступор.
– Да?.. Интересно. …Тогда я тоже должен кое в чем признаться. Ты асексуал, а у меня целибат. В отличие от тебя, я чувствую сексуальное влечение… к тебе и ко всем… но у меня целибат, воздержание от секса по религиозным или иным соображениям. Я воздерживаюсь от секса с тобой по религиозным или иным соображениям.
Все эти шуточки означают, что ни ему, ни мне не нужен секс, и мы свободны. Свободны от необходимости заниматься сексом.
Мы немного поспорили, кому идти за продуктами, и я сбегала в магазин во дворе напротив, принесла хлеб, молоко, яйца. Маратик крутился у плиты в моем розовом халате.
– Ты хочешь яичницу или омлет? …Оргазм – это хорошо, но почему я должен считать эти несколько минут главными в своей жизни? С точки зрения общества, если у меня нет секса, я неполноценный. Общество вынуждает меня иметь секс, чтобы я не чувствовал себя неудачником. А я ничего не делаю из-под палки, это мой принцип, – рассуждал Маратик, взбивая вилкой яйца. – И еще я против любви. Любовь вовсе не самое прекрасное, а самое страшное, что есть в мире, любовь делает другого человека объектом: ты мой любимый человек, хочу тебя трахнуть. Любить – это значит делать зло другому, отнять у него свободу. Разве мы хорошие люди, когда любим? Мы хотим заполучить любимого человека, владеть им единолично, чтобы он был только наш, хотим съесть его, сожрать. Да еще стремимся сделать объект любви лучше, более съедобным, вкусным для себя… Ну как омлет, ничего?.. Единственная прекрасная связь между людьми – это дружба: я выбрал тебя, ты выбрала меня…
И тут раздался стук, против обыкновения не в окно, а в дверь.
За дверью стояла женщина с карликовым пуделем, у женщины на голове бантик, и у пуделя на голове бантик.
– Я ваша соседка. Скажите, пожалуйста, у вас Манн есть? Очень нужно.
– Томас Манн есть, в десяти томах, коричневый, – сказала я, вытирая слезы. – Почему вы спрашиваете?
– У меня есть друг. Это вы понимаете? – агрессивно сказала женщина, и пудель тявкнул.
Я кивнула.
– Долго никого не было, три месяца, и вот появился… понимаете?
Я кивнула. Три месяца для нее долго?
– А сейчас самоизоляция, и он пришел ко мне. Что мы с ним будем делать? Нужно же о чем-то разговаривать, а не только… понимаете?
Я кивнула. Сегодня особенный день: сегодня все говорят, что секс не главное.
– Он увлекается Манном, мне нужно, чтобы нам было о чем говорить, понимаете? «Буквоед» закрыт, сегодня всё закрыли, магазины, рестораны, всё. Улица пустая, всё вымерло. Где мне взять Манна? А у вас, соседи сказали, – книги.
Наконец-то я поняла. Конечно, я могу отдать ей Томаса Манна.
– Вы прочитайте «Будденброки», это классический роман о семье, вам будет интересно. А вот «Иосиф и его братья» – довольно сложное произведение… Погодите, а может быть, ваш друг читает Генриха Манна? «Молодые годы короля Генриха IV» или «Зрелые годы…»? Генрих Манн тоже есть, светло-серый, в восьми томах. Очень интересно, про королей, не оторветесь…
– Я подсмотрю, какой Манн, и зайду. Вы молодец, ничего не работает, а вы открыты…
Что она имела в виду? Что все боятся вируса и не открывают двери, а я открыла, или что я открыта к людям и готова отдать ей любого Манна, которого она пожелает?
Я услышала звук разбивающейся тарелки.
– Кто приходил? – по-хозяйски спросил Маратик, собирая осколки.
Уронил гренки на пол! Наврал, что он официант? Хотя я своими глазами видела его в «Фартуке» в переднике и с подносом.
– За каким-нибудь Манном… Томасом или Генрихом.
Мы посмотрели новости: в городе объявлен режим самоизоляции. Все закрыто. «Фартук» закрыт, Маратику не нужно на работу.
Маратик улыбнулся:
– Отличный режим: никто не работает, все едят. Мне нравится.
Неужели он не чувствует, как это страшно: улица Рубинштейна пустая, как будто война, комендантский час… В пьесе «Мой бедный Марат»: блокада, темень, бомбежки, страх, девочка Лика одна в полуразрушенной квартире на Фонтанке.
– Как в пьесе «Мой бедный Марат»: блокада, темень, бомбежки, страх, девочка Лика одна в полуразрушенной квартире на Фонтанке, к ней приходит Марат, и дальше они уже вместе… Это совсем рядом было, может, в соседнем доме, – сказал Маратик.
Если бы в окно постучали, я бы выглянула, а там – обезьяны или пришельцы, я бы меньше удивилась. Маратик дословно повторил то, что я произнесла про себя. Он что, читает мои мысли?
– Ты здесь одна? Страшно, когда стреляют? Дом разрушенный… – процитировал Маратик и пояснил: – Я два раза видел спектакль «Мой бедный Марат», один раз в ТЮЗе, другой в Комиссаржевке. …Возьмешь к себе бедного Маратика? Можно я самоизолируюсь у тебя? Если тебя смущает, что ты ничего обо мне не знаешь, то ведь и я ничего о тебе не знаю.
Я иногда обращаю внимание на маленьких детей, как они знакомятся на пляже или в песочнице: скажут, как зовут и сколько лет, и начинают играть. Мы с Маратиком быстро, как дети в песочнице, рассказали о себе. Я – 23 года, окончила английское отделение филфака Герцена, учусь в магистратуре, переводчик с английского и финского, финский учила в финской школе на Большой Конюшенной. Маратик – 25 лет, официант в «Фартуке», у Маратика однокомнатная квартира в Купчине, где, кроме Маратика, живут его жена, ребенок и друг жены, Маратик спит с ребенком на кухне.
Я честно рассказала, а Маратик соврал! Нет у него никакой кухни в Купчине, жены, друга жены и ребенка.
– Я не врал, а придумал образ. …Вот тебе несколько вариантов на выбор: я сломлен несчастной любовью, за мной гонятся кредиторы, я совершил преступление и скрываюсь от правосудия… Выбирай, какого меня ты хочешь. …Ладно, я скажу правду: в принципе у меня все прекрасно, но в данном случае кое-что может сложиться не так прекрасно или даже плохо. Я тут нечаянно много проиграл в покер, и теперь они требуют вернуть долг… Но я все понял, я изменился. Прежний Маратик не мог выбраться из порочного круга, прежний Маратик во многих аспектах застрял в детских комплексах. А теперь я… изменился.
Ага, понятно. Игрок. О «прежнем Маратике» говорит как о постороннем человеке. У него требуют долг, могут прийти за ним сюда, этого мне только не хватало. На всякий случай я показала лицом, что не хочу ничего знать о его карточных долгах.
– Мы подходим друг другу: тебе страшно, мне тоже страшно, – убеждал Маратик. – У нас с тобой уникальные отношения: я тебя люблю без сексуального подтекста, я полюбил тебя за то, что ты громко поешь, я люблю тебя, твою сущность.
Маратик сказал «я тебя люблю», и я заплакала. Вчера плакала первый раз в жизни, сегодня второй, как будто мне понравилось плакать. Просто все разом на меня обрушилось: я думала, что с СН начну другую жизнь, потом подумала, что без СН начну другую жизнь, но какая она, моя другая жизнь? Не спать, бояться, что мы все умрем. Здесь мне страшно, вернуться к СН я не могу, вернуться к отцу не могу, некуда человеку пойти…
Я плакала, Маратик скорчил смешную рожу и не стал расспрашивать, что да как.
– Ладно, я пойду, пока не лишили свободы передвижения. Как у нас с туалетной бумагой? Британские ученые открыли, что смертельный вирус не опасен, если есть рулонов пять в запасе. …Пять рулонов есть? Отлично, мы полностью контролируем ситуацию. Сиди тут, никуда не выходи, охраняй туалетную бумагу. Прилечу сегодня ровно в семь, но не раньше пятницы.
Мягко объяснила Маратику: он читает мои мысли, знает пьесу «Мой бедный Марат» и цитирует Карлсона, но прилететь ко мне на самоизоляцию – плохая идея. Невозможно по многим причинам: мы чужие люди, я ненавижу бардак, у меня один диван. И даже если он прилетит с диваном, все равно – нет. Но я буду рада как-нибудь увидеться.
Может быть, мы с ним когда-нибудь случайно увидимся, но скорее, нет.
…Больше всего на свете хочу, чтобы мама сказала мне, что всё будет хорошо. Или отец. Лучше бы они оба сказали, что все будет хорошо. Когда я ушла из дома к СН, отец впервые со дня развода позвонил маме. Думал, что она его поддержит, но мама возразила: «Каждому нужно когда-то начинать взрослую жизнь».
Мама не говорила мне, что взрослая жизнь – это одиночество и текущий кран.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?