Текст книги "Красная строка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krasnaya-stroka-195291.jpg)
Автор книги: Елена Яблонская
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Мяу, я счастлив!!!
Фифа вскочила с кровати и, поймав меня на лету, стала осыпать поцелуями. Бэта смотрела на нас ничего непонимающими глазами.
– Мяу-у, – крикнул я еще раз.
– Я счастлив, Бэта!
Ольга Борисова
![](i_006.jpg)
Ольга Михайловна Борисова – поэт, переводчик, писатель, член Союза писателей России. Автор десяти книг поэзии, прозы и публицистики. Победитель и призёр различных международных фестивалей и конкурсов в Чехии, Болгарии, Германии, Франции, Белоруссии, Украине и России. Лауреат нескольких международных премий. Стипендиат министерства культуры РФ.
За успехи в литературе и культуре награждена медалью имени Е. Замятина Неоднократно побеждала в конкурсах переводов с болгарского и французского языков. Публикуется в российских и зарубежных журналах. Её стихи переведены на иностранные языки (французский, болгарский, македонский и сербский). О. Борисова – член Европейского Конгресса Литераторов (Чехия), руководитель Самарской региональной организации РСПЛ, главный редактор литературно-художественных и публицистических альманахов «Параллели» и «Крылья», член редакционного совета журнала «Белая скала». Член ЛИТО «Точки» при Совете по прозе СПР. Участник документальных фильмов, показанных телеканалами: «Культура», «Рен-ТВ», «Новости 24 Самара», «Спас», «АТВ-Центр», телевиденья г. Димитровграда (Болгария). Рассказ «Чёрные птицы» прозвучал на радио Гомель-Плюс (Белоруссия).
Встреча длиною в жизнь(из книги «Калиновка и её обитатели»)
1
Рыже-красный шар выкатился из-за холма и, медленно поднимаясь по небосклону, окрасил все три окна, вросшего в землю саманного дома, в розовый цвет. В саду весело запели пичуги. Взлетев на изгородь, загорланил соседский петух. Матвей Егорович вышел на крыльцо, обвёл взглядом своё нехитрое хозяйство.
– Пират! – громко позвал он.
Зазвенела цепь и из будки неторопливо вылез взлохмаченный пёс. Он зевнул, потянулся и, виляя хвостом, подошёл к хозяину.
– Спишь, шельмец! Старый стал, не дозовёшься, – дед Матвей ласково потрепал собаку за холку. – Нынче жарко будет. Вишь, какое светило яркое. Сейчас покормлю тебя да водицы свеженькой налью. Смотри, бандит, не опрокинь как в прошлый раз.
Накормив пса, и, насыпав корма курам, Матвей Егорович обрядился в привычную форменную одежду, взял ружьишко и отправился на обход своих владений.
Деда Матвея в Калиновке знали все. Здесь он родился, вырос, женился и состарился. Его супруга – Анна Тимофеевна – слыла женщиной тихой и скромной. Прожили они вместе в любви и согласии лет пятьдесят, но детей так и не нажили. Сельчане уважали старика, хотя частенько добродушно посмеивались над его формой, принадлежавшей разным видам войск и эпохам. Женщины его побаивались, мужики – уважали. Умел дед дать дельный совет и словом присмирить любого, даже самого отъявленного сельского бунтаря.
Раньше Матвей Егорович работал счетоводом в колхозе, но в пресловутые девяностые – хозяйство распалось, и он остался не у дел. Да и власти в селе тоже не стало. Достал он тогда с чердака старое отцовское ружьишко и стал охранять колхозную технику от непрошеных гостей. Вскоре такие объявились. Хотели приватизировать всё, что осталось от советской власти, тем самым полностью разграбить колхозное имущество и разорить Калиновку. Но на их пути смело встал счетовод, так и убрались они восвояси ни с чем. С тех пор не выпускает дед Матвей ружьё из рук. Следить за порядком в селе стало для него уже привычным занятием. А как старуху схоронил, так желания сидеть дома совсем пропало. В одном месте языком зацепится, поговорит с мужиками о житье-бытье, в другом остановится – и день прошёл. Вот и сегодня, совершив привычный ритуал, решил ещё в продмаг заглянуть, чтобы бабьи сплетни послушать.
Вечерело. Потихоньку спадала жара. Весело зачирикали воробьи. Вдруг он заметил в кустах соседского одиннадцатилетнего мальчугана, целившегося из рогатки в юркого воробья, сидевшего на нижней ветке старого осокоря.
– Лёшка, сорванец, ну-ка, поди сюда!
Лёшка, поправив грязной пятернёй непослушный чуб и подтянув сползающие штаны, доставшиеся ему по наследству от старшего брата, подошёл нехотя, понимая, что эта встреча не сулит ему ничего хорошего.
– Ты чего ж озорничаешь? Воробей – это живая душа. Давай рогатку, я в тебя пульну, – дед строго посмотрел на мальца. – От рук совсем отбился, мать не слушаешься! Утром она опять тебя костерила.
Мальчишка, шмыгнув носом, спрятал рогатку за спину.
– На кой ляд ты в соседский сад залез?
– За грушами, – на всякий случай плаксиво ответил он. – Я только две и сорвал.
– У вас же свои груши есть?! Чужие тебе зачем?
– У тетки Ганьки они вкуснее.
– Горе ты луковое! Вкус-не-е, – передразнил пацана. – Смотри у меня! Вот ружьишко солью заряжу и пальну, – сняв с плеча берданку, застращал дед. – Чтобы в следующий раз неповадно было по чужим садам лазить! Понял?!
– Угу, – торопливо ответил мальчуган, оглядываясь по сторонам и отыскивая короткий путь к спасению.
– Мать слушайся! Она из последних сил бьётся, чтобы вас поднять, а ты ей одни неприятности приносишь. Отец утоп, теперь вы с братом вместо него! Иди уж, – примирительно произнёс дед Матвей и, водрузив ружьё на плечо, зашёл в магазин.
2
– Матвей Егорович, по всему селу тебя ищу, – в магазин заглянула почтальонша Любаша. – Лёшка Пегов сказал, что ты здесь. – Она протиснулась в дверь, придерживая её одной рукой. – На, держи письмо!
– Откель? – удивился дед Матвей. – Лет сорок, как писем не получал. Неоткуда мне их ждать.
– С Ростова, от Н.Е. Парамонова.
– Парамонова говоришь?! – ещё пуще удивился старик. – Знать такого, не знаю. Ты не перепутала чего?
– Нет! Тут написано Матвею Егоровичу Матлахову, село Калиновка.
Дед Матвей взял красивый конверт в руки и стал внимательно вчитываться в строчки.
– Точно, адресовано мне от этого неизвестного Н.Е. Парамонова. Любка, очки дома забыл, ну-ка прочти, что этот Н. Е. от меня хочет.
Любка взяла конверт обратно и, вскрыв его, стала читать: «Здравствуй, Матвей! Еле нашёл тебя. Наверное, удивлён моему письму, но прочти его до конца. Я Николай Егорович Парамонов – твой младший брат…»
Девушка удивлённо посмотрела на Матвея Егоровича:
– Я и не знала, что у вас есть брат.
Матвей Егорович стоял, как вкопанный, не веря своим ушам.
– Брат говоришь?! – и, собравшись с мыслями, добавил, – а что меня искать? Как жил в родительском доме, так и живу досель. Нашёлся значить.
– Егорыч, – вступила в разговор Наталья Ивановна, женщина пятидесяти лет, проработавшая в этом магазине лет двадцать пять и знавшая всё и про всех в своем селе, – неужто нашёлся? Лет шестьдесят, поди, минуло, как он пропал…
– Шестьдесят четыре, – уточнил дед. – Дай, Любка, я дома дочитаю. Трясущимися от волнения руками он взял письмо и медленно побрёл домой.
А по селу с быстротой молнии разлетелась весть, что у Егорыча нашёлся брат, пропавший шестьдесят четыре года назад. Со всех концов Калиновки к его дому потянулись люди. Вскоре пришёл и местный участковый.
– Матвей Егорович, рассказывай, что брат-то пишет, – участливо спросил Степан Александрович.
– Вот и пишет, что повидаться хочет.
– А где же он пропадал всё это время? – пытаясь вывести старика на разговор, снова спросил участковый.
– В Ростове жил… Искал меня…
– Я слышал от родителей, что был у тебя брат, но в пятидесятых пропал, да вот запамятовал, как это случилось. Ты уж расскажи нам, что тогда произошло.
Дед Матвей горестно вздохнул, оглядел всех и начал рассказ:
«Отец вернулся с войны калекой. Полступни миной оторвало. Сидеть дома не стал. Он до войны лесником был и снова пошёл лес сторожить. Мама же в колхозе работала на элеваторе. В сорок шестом я появился. Через три года народился Коленька. А ранней весной в пятьдесят пятом на переправе через речку колхозная машина под лёд ушла. В ней и мама наша была, – дед Матвей закряхтел, видно непросто давались ему эти воспоминания. – Все спаслись, не глубоко было, но мама простудилась и заболела. Через две недели её не стало, – старик смолк. Его плечи обмякли, голова склонилась и по щеке скользнула скупая слеза. – Большенький я был, всё запомнил. Горевал сильно отец, трудно нам жилось. А тут браконьеры в лесу объявились, косуль много забили и егеря местного убили. Видно, он их за охотой застал. Колхозный председатель милиционеров из города вызвал, а как они приехали, к нам пришёл:
– Егор, помоги, – попросил он. – Ты лес хорошо знаешь, не справиться им без твоей помощи. Матвей уже большой, за Колей присмотрит, да и соседи помогут, не бросят детей одних.
Отец и повёл их только ему известными тропами. Через трое суток вернулись милиционеры, да не одни. С собой привели троих, со связанными за спиной руками. Это были люди пришлые, не из нашего района: бородатые, грязные со злыми глазами. Целый арсенал браконьерского оружия принесли. А вот отец не вернулся. Не появился он и на следующий день. Охотники с окрестных деревень собрались и группами пошли на его поиски и только на второй день нашли с пулевым отверстием в груди у пустующего кордона, – старик отсутствующим взглядом посмотрел на фотографии в деревянных незатейливых рамах на стене, а затем медленно перевёл на ружьё с кожаным ремнём, висящее на спинке кровати. Ружьё – вот всё, что осталось мне от отца. В наступившей тишине раздался чей-то скорбный вздох, кто-то всхлипнул, а дед Матвей продолжал:
– Меня соседи забрали, а за Колей приехали люди из города и отвезли в приют. Мал он был, не разрешили его в селе оставить, хотя мы очень просили. Как я чуть подрос, поехал в город за братом, но его в детском доме не оказалось. Мне сказали, что усыновили нашего Колюшу. Умолял их адресок дать – не дали. Домой вернулся, места себе не находил. Куда мы только с председателем нашим не писали, но отовсюду приходил ответ, что такой в городе не проживает. Лет сорок назад я снова пытался его найти, но безрезультатно. Не проживает, и всё! Как в воду канул Николай Егорович Матлахов, а он, оказывается, теперь не Матлахов вовсе, а Парамонов и живёт не в Краснодаре, а в Ростове. Каким-то образом сам меня нашёл и обещался на неделе приехать. Вот и весь мой рассказ», – завершил дед Матвей.
– Нашим родителям досталась тяжёлая доля. Страну они после войны поднимали, чтобы мы хорошо жили. Ну, Матвей Егорович, встретим вашего брата как положено, всем селом! – заключил Степан Александрович.
Через три дня Матвея Егоровича снова навестил участковый.
– Созвонился я с твоим братом, Егорыч! Он у тебя непростой человек. Сейчас на пенсии, а работал инженером-конструктором водного транспорта в одном КБ. Много лет тебя искал. Фамилию не помнил, так как маленький был, когда его в детский дом забрали. А вот имена запомнил, по ним и искал, да всё безуспешно. А нашёл случайно. Встретил он как-то своего однокашника. Предпринимателем тот стал, несколькими фермерскими хозяйствами владеет. Разговорились. И вот он и говорит Николаю Егоровичу, что не даёт ему покоя одна встреча. В лихие девяностые он с компаньонами решил под Краснодаром землицу скупить, а в одном, некогда богатом селе, хотели технику по дешёвке забрать, да не вышло. Мужик решительный такой, серьезный встал на пути. Что-то неуловимо-знакомое было в его движениях, голосе, походке, а главное – в чертах лица: «На тебя сильно похож. Знаю, что брата ищешь. Съезди туда, посмотри, авось, это он».
Вот так тебя и нашёл. Николай Егорович скоро сам тебе всё расскажет, готовься к встрече. Завтра приезжает.
К обеду все жители села собрались на небольшой площадке у сельсовета. В центре стоял дед Матвей в аккуратно отглаженном пиджаке, вынутым из шкафа по этому случаю. Подтянутый, строгий и внезапно помолодевший, он напряжённо всматривался вдаль.
– Едут, едут! – завидев вдалеке машину, свернувшую на сельскую дорогу, закричали ребятишки.
– Е-ду-т! – разнеслось в толпе и затихло. Напряжённая тишина повисла в воздухе. Белая тойота медленно въехала в село и остановилась возле собравшихся людей. Дверца открылась, и с заднего сидения машины вылез пожилой мужчина в дорогом твидовом костюме. Он оглядел встречающих и остановил взгляд на стоящем в центре Матвее Егоровиче.
– Глянь, как две капли воды! Как похож на нашего деда Матвея! – послышалось из толпы.
– И вправду похож! – шушукались сельчане.
Два пожилых человека шагнули навстречу друг другу.
– Ну, здравствуй, брат!
– Коля! – только и смог произнести Матвей Егорович.
Слёзы застили глаза братьев. Обнявшись, не расцепляя рук, они так и стояли, словно боялись снова потерять друг друга. А на ветке старой липы, радуясь солнечному дню, весело расчирикался воробей. Вскоре эту песню подхватили его собраться, и разлетелась она по всем пределам Калиновки. Это была даже не песня, а торжественный гимн жизни на прекрасной и цветущей земле.
Картошка– Трофим! – позвала мужа баба Аня, выйдя на крылечко небольшого деревянного дома. – Трофи-и-м! Вот окаянный, снова сбежал.
– Любка! – крикнула соседку, копошившуюся во дворе. – Твой дома?
– Нету. Петро с Трофимом Игнатьевичем ушёл на какое-то собрание.
– Давно ушёл?
– Да минут десять назад.
– Вот паразит! Знаю эти собрания. Опять в стельку придёт. Как картоху копать, так он либо болеет, либо пьёт, – возмущалась баба Аня, ещё красивая женщина невысокого росточка, шестидесяти лет. Она спустилась с крыльца, на ходу застёгивая бордовую тёплую кофту. – Осень на дворе, огород убирать надо, а его и след простыл.
Тяжело вздыхая, вошла в сарай. Натянув на ноги, видавшие виды, запылённые галоши, взяла лопату и отправилась на огород.
Задний двор в двадцать соток земли, огороженный штакетником, встретил её тревожным шелестом усыхающей ботвы. «Делать нечего, придётся копать. Дожди скоро, – она внимательно посмотрела на сереющее небо, – а картоха ещё не убрана». Воткнув штык лопаты в землю, баба Аня с трудом выворачивала тяжёлые комья с розовеющими в них клубнями. Вдруг во дворе послышался лай собаки.
«Кого это ещё принесло?!» – подумала она, и, еле распрямив натруженную спину, опираясь на лопату, побрела к калитке.
– Шарик, дай лапу! Шарик, я же тебе сказал, дай лапу! – заплетающимся языком твердил дед Трофим, стоя на четвереньках перед собачьей будкой. Коренастый, в меру упитанный, с густой шевелюрой седых волос он выглядел забавно в этой неуклюжей позе. Опираясь на будку, с трудом поднялся и, увидав жену, сделал заключение:
– Дрессировки не поддается! Дурак!
– Зато ты у нас умный! Как огород убирать, так моментально исчезаешь!
– Цыть, старуха! Я на серьёзном мероприятии был!
– Смотри, какой уважаемый пришёл. Еле на ногах держится.
Видя, что дело принимает неприятный для него оборот, дед Трофим вдруг спросил:
– Анечка, а ты уже прилетела?
– Откель?
– Оттуда! – он указал пальцем на небо.
– Совсем рехнулся, старый дурень!
– Не! Я за будкой стоял и видел, как ты на метле улетела.
– Допился! Ну-ка, марш в дом спать! – она угрожающе приподняла лопату. – Я тебе покажу, улетела!
Дед Трофим мгновенно протрезвел и, понимая, что переборщил с полётом, тут же исчез за дверью дома.
– Ай-я-яй! Вот нализался! На метле! – она сняла грязные галоши и вошла вслед за ним.
Муженёк уже лежал на кровати, делая вид, что спит. Баба Аня, вымыв руки, громко поставила на плитку чайник и присела на стул возле кухонного стола.
– Анечка, покушать можно? Я жутко проголодался! – дед Трофим приоткрыл один глаз и искоса посмотрел на жену.
– Лежи, злыдень старый! – уже более миролюбиво ответила она.
Дед открыл второй глаз, понимая, что гроза миновала, поднялся с кровати.
– Да я что? Я ничего! Вот завтра пойду и весь огород перекопаю. А ты отдыхать будешь, – осторожно подошёл к столу и, ещё опасаясь гнева жены, присел чуть поодаль.
Наступило утро.
– Вставай, старый! На улице пасмурно, картошку скорее надо убрать. А то гляди, ливанёт, тогда в грязи будем её искать.
– Не могу, Анечк-а-а! Помираю я. Видно, моё время пришло, – дед Трофим сложил руки на груди и закрыл глаза.
– Чё мелешь языком своим поганым! Быстро вставай!
– Не могу, вишь, совсем ослаб. Ни руки, ни ноги не шевелятся. Сердце, оно не железное. Видно, износилось совсем.
– Может, врача вызвать? – недоверчиво оглядывая старика, спросила баба Аня.
– Ничем он мне уже не поможет. Дай мне спокойно помереть дома, дорогая моя Анюта. – А то увезут неизвестно куда, бросят старика на грязную постель, и помру я в горьком одиночестве.
Засуетилась тут жёнушка. Не знает, что делать, как мужу угодить.
– Трофимушка, может тебе чайку налить? Я сейчас травки заварю, медку достану.
– Завари, родная! Перед смертью не грех чайку попить, а то вдруг на том свете не дадут. Может, у них чай и не пьют вовсе.
Пока чайник пыхтел на плитке, баба Аня сбегала в кладовку, принесла мёд в маленькой баночке, припасённый на случай недуга. Травки крутым кипятком заварила и мужу подала.
– Вставай, родненький! Давай помогу тебе подняться, – приподнимая старика, посадила его в подушки. Попей чайку, глядишь и полегчает. Хочешь, я ещё тебе вареньица малинового принесу? Ты его так любишь!
– Неси, – обречённо ответил он.
Снова заторопилась баба Аня в кладовку, да открыв дверь, остановилась. В зеркальной дверце старого шифоньера, что как раз стоял напротив дедовой кровати, увидела муженька, размахивающего руками, и явно передразнивающего её. Смекнула она причину его внезапной болезни. Взяла веник и прошлась им по мужу.
– Вот тебе чаёк! Вот варенье! – кричала она на всю хату. – Марш, лентяй поганый, на огород!
– Что ты! Что ты, сумасшедшая! – огрызался дед, понимая, что оплошал. – Даже пошутить нельзя. Это репетиция была! Хотел посмотреть, как ты меня любишь, – на ходу натягивая штаны, он стремглав выскочил из дому. Его фигура замаячила на огороде. Громко залаял Шарик. Размахивая веником, словно дамокловым мечом, вслед за муженьком бежала баба Аня, грозя ему всеми небесными карами. А главное, картошка в этот же день была выкопана.
Зоя Донгак
![](i_007.jpg)
Зоя Донгак – врач, отличник здравоохранения РСФСР, поэт, прозаик, член Союзов журналистов и писателей России, автор девяти книг прозы и поэзии. Перевела с русского на тувинский язык книги Юрия Промптова «В центре азиатского материка» и Бальтасара Грасиана «Оракул». Окончила Высшие литературные курсы (семинары прозы А.А. Ольшанского, А.В. Воронцова, А. Ю. Сегеня, семинар поэзии В.В. Сорокина) и аспирантуру Литературного института имени А.М. Горького. Лауреат, призёр и победитель международных и региональных конкурсов литературного мастерства. Много публикуется в сборниках и альманахах современной прозы и поэзии
Чёрная смерть(отрывок из романа «Душа шамана»)
Конгур думал о том, как мало и редко общался с Чинчи: их любовь смущённо теплилась глубоко в сознании и в сердце, стеснялась откровенных проявлений, но успела громко заявить о себе – родился сын. А теперь жена ушла, но осталась жить в его сыне.
Конгур сказал матери:
– Мама, я виновен. Помнишь, в тринадцать лет я с папой и дедом был на охоте. Тогда я нечаянно убил самку горного козла (те), не заметив её козага – детёныша. Вот за это хозяин горы наказал – нет с нами моей Чинчи, твоей невестки… – Конгур почувствовал, как к глазам подступают слёзы.
Севил тоже всхлипнула.
– Мама, не плачь! У тебя остался Холурааш и я. Пока мы живы, будем помнить Чинчи.
Родственники и соседи приходили покурить на прощание. Люди помогали тем, что было им по силам: кто принёс в деревянном ведёрке молоко, кто горстку чая, а кто – что-нибудь из снеди.
Перед выносом Чинчи завернули в тонкую белую ткань, согнутые ноги не стали распрямлять. Вынесли, приподняв решётку с той стороны юрты, где она лежала. Потом положили на волокушу, которую повезли сильные мужчины. Севил произносила прощальные слова, окропляя молоком последний путь умершей невестки.
Холурааш убежал, спрятался в кустах и тихо плакал. По тувинским традициям дети и подростки не должны входить в юрту, где временно покоится тело умершего человека. В этой юрте не должно быть шума, пьяных. Если человек появился пьяным на похоронах, это означало, что он – родственник черта. Люди его осуждали и долго не прощали выходку.
До кладбища Чинчи, ушедшую за «кызыл-дус», провожали семь мужчин. Холурааш и его друзья часто играли возле этого места в Доргуне, когда пасли овец. Там они видели много человеческих черепов и костей.
«Кызыл-дус» – ушла за красной солью – так называют покойных у тувинцев. По обычаю количество мужчин обязательно должно быть нечетным, а женщинам присутствовать на похоронах не разрешалось. Тело не одевали, в гроб не клали, не закапывали в землю, а оставляли на открытом месте.
Усопшую повезли не очень далеко от аала – в местечко Доргун к большому кусту караганника – на место, обращенное к востоку; туда, откуда «приходят лучи солнца». Положили ее на войлок, под голову – плоский камень, укрыли белым покрывалом. Так и оставили на открытом месте. Мужчины, проводившие усопшую в последний путь, завернули рукава и ушанки внутрь и отправились домой, ни разу не оглянувшись. Вблизи юрт помыли руки водой с артышом (можжевельником).
Холурааш перестал плакать. Бабушка нюхала табак из отцовской чёрной табакерки, украшенной серебром. Она угощала пришедших своей длинной трубкой из красной таволги.
– Мама больше не вернется, бабушка?
– В божий мир отправилась, – ответила Севил и зарыдала.
– А где божий мир? Это туда мужчины повезли маму в чём-то белом?
– Повезли маму? А ты, значит, смотрел, как «кызыл-дустаан» маму увозят? Это нехорошо! По обычаям нашего народа на похороны нельзя смотреть детям. Надо тебе, Холурааш, теперь помолиться.
Бабушка нежно гладила внука по голове, как-то по-особенному будто пела слова. Ему казалось, что бабушкины руки очень похожи на руки мамы: такие же ласковые, нежные, теплые…
– А в божий мир только душа мёртвого уходит. Тело должно покоиться на Танды, а душа пройти сквозь ад – этого никто не минует… Люди провожали тело твоей матери.
Сегодня бабушка была печальна и особенно нежна с внуком. Она наклонилась к Холураашу и понюхала его волосы, по-тувински выразив свою любовь к мальчику. Он молчал, прижавшись к родной груди. Затем послушно повторял за бабушкой слова молитвы.
Позже ламы коснулись лба мальчика священной стрелой и священными книгами. До начала поминального ужина бабушка, взяв варёное мясо голени, сказала:
– Даже бедный не есть плёнку мяса голени. Когда ешь мясо икры, не говори, что ты богатый! – и бросила кусочек мяса голени в огонь.
Поминальный ужин прошёл в тишине и печали.
Через день после похорон Холурааш встал рано утром. Ему было тоскливо и одиноко. Люди всё еще подъезжали с табаком, аракой – молочной водкой, чтобы выразить свои соболезнования отцу и бабушке. Он ушел из аала, выгоняя ягнят, козлят и телят на пастьбу. Потом оставил скот и побрел в сторону кладбища. Над телом матери тучей кружились грифы, вороны и коршуны. Солнце уже поднялось высоко. Холурааш забрался на холм и увидел, как из лощины взмыли в небо чёрные грифы. Он и раньше любил наблюдать за птицами, которые очищали окрестности от останков павших животных. Дорогу к пиршеству им указывало вороньё. Увидит гриф скопление ворон и камнем падает вниз. Казалось, что птица разобьётся, ведь она кружила так высоко в облаках, что её не было видно с земли. Поэтому, завидев ворон и сорок возле падали, ребятня начинала смотреть в небо, ожидая падения грифа. Перед самой землёй гриф раскрывал могучие крылья и мягко садился возле жертвы, вспугнув назойливых ворон. За первой птицей прилетали другие, которые с шумом и дракой приступали к пиршеству. После драки оставались огромные перья, которые подбирала ребятня. Их вплетали в свой головной убор шаманы. Несколько перьев хранил в юрте и Холурааш. Араты не любили грифов за то, что птицы в отсутствие падали могли унести живых ягнят или козлят. А что было делать? Нельзя даже разорить гнездо грифа, потому что гнездились эти птицы высоко в горах, высиживая одного-двух птенцов.
Сегодня Холурааш увидел чёрных грифов… Он пошел быстрее к большому караганнику в Доргуне, где лежало что-то огромное, завернутое в белое. Холурааш бросился вниз бегом – и вдруг остановился: это белое было его мамой. Он подошёл, встал на колени, низко склонил голову. Длинные волосы мёртвой женщины разметались по земле. Откуда-то взялся ветер-вихрь! Край покрывала, подхваченный ветром, открыл необыкновенно распухшее лицо Чинчи. Трудно было разглядеть черты родного человека в этом лице. Кто унёс мамину красоту, её нежность, её любовь? Куда всё подевалось?
Холурааш стоял возле матери, а черные грифы, вороны и коршуны с криком кружились над ним… Кожа на его голове будто съёжилась от страха. Он попятился, потом повернулся и со всех сил помчался прочь. Только на самой вершине горы он остановился передохнуть. Холурааш сильно вспотел, его бил озноб, а зубы громко стучали. Мир вокруг казался мальчику грязно-жёлтым, точно погружённым в мутную воду.
Кое-как спустившись с вершины, он навзрыд плакал, причитал, резко взмахивал руками, будто просил мать вернуться из мира мёртвых. Ярко засияло солнце, хрустально засверкали ледники на вершине Монгун-Тайги, в чистом небе пролетали турпаны, а Холурааш продолжал плакать в одиночку. Никому не было дела до мальчика, потерявшего мать! Пасущаяся черная кобыла с маленьким жеребёнком робко подошла к нему. Он обнял её за морду с плюшевыми губами и быстро заговорил:
– Кара-Доруг, как мне вернуть мою маму, мой конь? Я очень просил всех вернуть маму. Так горячо молился всем богам, хозяевам всех трёх миров, даже Эрлик-Хаану – хозяину ада.
Лошадь стояла смирно, она, не шелохнувшись, слушала ребёнка, потому что сама была матерью. Иногда она слизывала нежными губами солёные слёзы Холурааша и всхрапывала вместе с ним.
– Почему боги и хозяева не слышат меня? И-и-и-и-и… Что мне делать, чтоб вернулась мама? Хоть ты скажи, Кара-Доруг, и-и-и-и…
Когда через три дня мальчик пришел в Доргун, тела матери уже не увидел, его растащили падальщики.
Ночью Холураашу снились грифы, они тучей кружились вместе с воронами и коршунами недалеко от того места, где лежала мать.
Снилось, как самые дикие, самые голодные, самые зубастые, самые когтистые, самые кровожадные гложут маму, полируют её скелет. Вместо матери он видел во сне груду костей, которую согревало полуденное солнце.
Где-то внутри Холурааша лежал большой чёрный камень, и тяжесть его была нестерпима. Часто его душила непобедимая тоска: он точно напитывался чем-то тяжким и жил, как в глубокой тёмной пещере: без зрения, слуха и чувств – слепой и почти мёртвый.
Холурааша постоянно охватывало чувство пустоты. Хотя был сыт – сил не чувствовал; хотя был одет – всё время мёрз. А когда он играл с ребятишками и иногда смеялся, его самого пугал собственный смех, похожий на плач…
Мама унесла с собой что-то огромное и важное, и заменить это не мог никто, даже его отец.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?