Читать книгу "Пора отлёта: повести осени"

А потом в музее Кустодиева я всё вглядывалась в портрет дочери художника и размышляла, была ли у бабушки Нади такая смешная, похожая на цветочный горшок шляпка. И успокоенный, умиротворённый взгляд мой плыл по бархатно-синей персиянской глади платья Ирины Кустодиевой и утопал и терялся в его складках, как в раскидистой, причудливой, извилистой Дельте, а в самом низу картины розовыми лотосами покачивались чёткие цифры «1926» – год рождения дяди Жени.

А ещё через день поезд Астрахань – Москва мчал нас по ровной, как стол, степи. Курился уютный синеватый дымок над низенькими сторожками, за нещадно пылящим грузовичком, размахивая хвостами, бежали белые в рыжих подпалинах собаки, и весело прыгал молодой двугорбый верблюд, отталкиваясь от белёсой земли одновременно всеми четырьмя как бы разъезжающимися ногами. «Да, это бактриан», – говорил папа с уважением и симпатией. Над коленями и копытами чудесного зверя красовались бурые войлочные нашлёпки, точь-в-точь такие же, как кочки, устилавшие всю эту растрескавшуюся солончаковую землю до самого горизонта. На станциях пожилые мужчины с румяно-жёлтыми загорелыми лицами в тонкой сетке добрых морщинок вокруг узких глаз торговали разложенной на газетах копчёной рыбой. Рыба отсвечивала тем же переливчатым янтарём, что и лица рыбаков, и лоснилась розовеющим закатом.

– Простите, они калмыки? – шёпотом спросила я у женщины славянской наружности, торговавшей семечками.

– Казахи. Вы по Казахстану едете.

Какой позор – не узнать родственников! Хорошо хоть, родители не слышали! Впрочем, чего уж я так убиваюсь… Наш кареглазый темноволосый Толик очень похож, по всеобщему признанию, на бабушку Надю, а Славка, прозванный в семье Чингисханом за широкие, сросшиеся на переносице брови, русоволос и сероглаз. Да и тётя Дана-та, кажется, говорила, что одна её бабушка, именем которой она и названа, – калмычка. А главное, все мы – и тётя Даната, астраханская уроженка, и мой однокурсник Серик Турсунбаев из Алма-Аты, работающий сейчас на пусконаладке в Минске, и живущий в Канаде москвич Бахыт, и эти люди на платформе, и весь наш поезд, семнадцать вагонов, – говорим совершенно одинаково на нашем великом, непостижимом, столь трудном для перевода… Повеселев, я вернулась в вагон.

Поезд нёсся на север. На востоке казахская степь погружалась в таинственно-тусклое чернёное серебро, а в противоположных окнах древнее кочевое солнце садилось в озеро Эльтон и, отражаясь от его солёной кристаллической тверди, заливало ядовитой киноварью вагонные стёкла. Там, на западе, за Волгоградским водохранилищем, начинается Область Войска Донского, и точно посередине меж Казахстаном и Украиной лежит станица Клетская – родина бабушки Нади. Ни отец её, ни братья не успели стать ни белыми, ни красными казаками, войн и бед, глада и мора в России без того и до того хватало. Из большой казацкой семьи Новиковых к семнадцатому году осталась она одна, пятнадцатилетняя. В станице их звали хохлами, да они и сами помнили, что фамилия их была Новиченко и пришли они из Малороссии. Может быть, из того самого села над плавным неторопливым Днепром, где с семнадцатого века по семнадцатый год бессменно служили деды, прадеды, прапрадеды моего папы, старый священнический род Преображенских… Мы ехали в поезде по бескрайней и прекрасной, такой разной и всё-таки единой земле моих предков. Моей земле. Нашей.

Под Тамбовом пахнуло дождём и запахло антоновкой. В вагон входили курносые говорливые тётеньки, нагруженные, как верблюдицы, тюками вязаных вещей: носков, варежек, шалей. Пассажиры не покупали и смеялись: «Ну что же вы, в июле…» А скоро уж и Москва, Павелецкий вокзал. И о нём тоже писал Бахыт:

 
Дар Божий, путешествия! Недаром,
вонзая нож двойной в леса и горы,
мы, как эфиром, паровозным паром
дышали, и вокзалы, как соборы,
выстраивали, чтобы из вагонов
вступать под чудо-своды, люстры, фрески.
Сей мир, где с гаечным ключом Платонов
и со звездой-полынью Достоевский…
 

7

После третьего курса нас посылали на практику на химические заводы. Нам с Маринкой достался Воронеж, завод синтетического каучука.

Мама тогда необыкновенно взволновалась и звонила в Астрахань дяде Жене:

– Женичка, ты можешь себе представить – Оличку посылают в Воронеж! На практику! Женька, может, и мы сорвёмся? Даната тебя отпустит? На недельку! Ведь это наше детство…

Они не «сорвались» – у дяди Жени в это время были вступительные экзамены в консерватории. И честно говоря, я была рада, что они не поехали. Мы вчетвером – Володька Русавин, Серик Турсунбаев, Маринка и я – попали в цех по производству мономера, этилового спирта. Собственно, практику мы проходили не в цехе, а в красном уголке. Запаха этанола в этом помещении совсем не чувствовалось, но дико клонило в сон. С этим ничего нельзя было поделать. Маринка спала, уронив кудрявую рыжую голову на цеховой регламент. Предполагалось, что она его изучает. Я не лицемерила – сразу составляла в ряд несколько стульев и укладывалась на них. Мешал мне только сидевший напротив Серик. Открывая иногда глаза, я с ужасом видела, как его круглая черноволосая голова откидывается на спину и судорожно дёргается острый кадык на тонкой шее.

– Вова, как ты думаешь, у Серика голова не оторвётся? – боязливо шептала я.

– Я не сплю, – трезвым голосом говорил Серик, и голова его тут же снова начинала клониться и дёргаться.

Володька безмятежно перерисовывал технологическую схему. Он совершенно не пьянеет, сколько бы ни выпил. А выпивает, змей, между прочим, больше всех.

Всё это было мучительно. Скорей бы конец рабочего дня – немедленно домой и спать, спать… Но приходил молодой и весёлый технолог цеха:

– Как это домой? Отставить! Всем купаться – согласно регламенту!

И тащил нас на водохранилище. Там свежо пахло водой, щебетали детишки, летал над головами волейбольный мяч, а наш технолог, округляя глаза, рассказывал, как несколько лет назад воронежцы заметили, что в конце мая, в тридцатиградусную жару, с водохранилища не сходит лёд. Оказалось, это всплыла вверх брюхом вся рыба.

– Фенол? – спрашивал Володька со знанием дела.

Потом ехали на трамвайчике домой, и спать уже не хотелось. Жили мы у вокзала, в общежитии Воронежского университета. Мы с Маринкой – в комнате выпускниц филологического факультета Наташи и Нины. Нина – беленькая, тоненькая и совсем не похожая на деревенскую – всё не уезжала домой, тянула время. Ей очень не хотелось ехать по распределению в свою деревню, учить детей русскому и литературе. А Наташа, плотная, высокая, коротко стриженная темноволосая девчонка, добивалась распределения куда-нибудь подальше – можно и в деревню, лишь бы не в своей Воронежской области.

Пили мы каждый вечер, и пили много. Приходили Серик с Володькой и Нинкин друг грек-киприот Костас – студент исторического факультета. Забегала забавная, похожая на обезьянку Светка с четвёртого курса филфака – отделение романо-германской филологии. Светка жила где-то на квартире, но каждый вечер являлась в общежитие, бродила по этажам и трубным басом кричала: «Молча-а-ать!..» Светку выгнали из общежития ещё на втором курсе за аморальное поведение.

– Вы же понимаете, девчонки, я ничего плохого не делала, ну там покричишь «Молчать!»…

Володька мигом выучился кричать точно так же, и они совершенно одинаково перекликались на разных этажах общежития, приводя в полное замешательство охотившуюся за Светкой комендантшу. Горбоносый сухопарый Костас после первого же стакана лез на стол, лопоча что-то по-гречески и зачем-то сдирая с себя одежду. Серик бесцеремонно сдёргивал его со стола, они с Вовкой кое-как его утихомиривали, а девчонки хохотали: «Он всегда так!» Наташа доставала тетрадочки, читала стихи, в том числе нам тогда неизвестные.

 
– На доске малиновой, червонной,
На кону горы крутопоклонной, —
Втридорога снегом напоённый,
Высоко занёсся санный, сонный
Полу-город, полу-берег конный…
 

Это Мандельштам про наш Воронеж написал, а это, Олечка, тебе посвящается:

 
На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь,
Гром, ударь в тесины новые,
Крупный град, по стёклам двинь, – грянь и двинь,
А в Москве ты, чернобровая,
Выше голову закинь.
 

К концу нашей практики Нина собралась наконец домой и пригласила нас с Маринкой, Серика и Володьку на несколько дней погостить, чтоб на первых порах не так тоскливо было. Нас провожали Наташа и Костас.

– Ну, Наташка, прощай! Может, встретимся ещё когда-нибудь… Прощай, Костас! С тобой-то мы точно никогда не увидимся! – Нина, плача, бросилась к Костасу на шею.

Володька и Серик хмурились.

– А почему бы ей замуж за него не выйти? – шёпотом спросила Маринка у Наташи.

– Да женат он! У себя, на Кипре… Дочке три года…

Поезд уносил нас на юго-восток, к Калачу. В четыре утра сонная проводница высадила нас на маленькой станции. Из-под шпал и дощатого разбитого виадука выбивались глядящие во все глаза голенастые пунцовые мальвы. Путь нам преграждал зачем-то остановившийся здесь поезд дальнего следования Минск – Иркутск. Все пассажиры спали, и только дядька в белой майке с татуировкой на плече курил, свешиваясь с верхней полки, и стряхивал пепел в окно, на закапанную мазутом платформу.

Он долго с удивлением разглядывал Серика и окликнул негромко:

– Эй, парень! Ты откуда такой?

– Из Алма-Аты.

– Студент, что ли?

– Ага.

– Молодец!

Поезд одобрительно ухнул, ахнул и умчался. И мы увидели безбрежную серебристо-сизую степь и прямо перед нами малиновый диск восходящего солнца. На фоне диска чернели силуэты – двое мужчин и два «жигулёнка». Это были приехавшие нас встречать брат Нины и его товарищ.

Мы с Маринкой и Вовой сели в первую машину – к брату Нины. Поехали. На белой, меловой, издали казавшейся ровной дороге нас резко кидало из стороны в сторону. Вокруг до самого горизонта ни деревца, ни кустика, только каменистые овраги да буераки. Мы с Маринкой стукались лбами, хватались друг за друга.

– Вот ужас! Да как же вы ездите тут?

– Норма-ально! Держись! Щас воронка будет – с войны осталась!

– А-ах!

Внезапно мы резко затормозили.

– Девчонки, выходи!

Вторая машина тоже остановилась. Солнце уже жгло немилосердно. Степь звенела цикадами. Вдали зыбко курчавилось баранье стадо. Нинкин брат достал из багажника замотанные в тряпицу гранёные стаканы, а его товарищ – бутыль с мутноватой жидкостью.

– Самогон? – всполошилась Маринка. – Я не буду! Меня и так укачало!

– Нормально! Пей!

Все выпили по полстакана. Сели, поехали. Внезапно стало необыкновенно весело. Мы с Маринкой бессмысленно хохотали. Нинкин брат ухмылялся. Володька кричал: «Молча-а-ать!»

Ныряя и взлетая, мчались по селу, по такой же горбатой пыльной дороге. Село лежало в балке. Сразу от окон низеньких домиков круто уходила вверх вскипевшая, вздыбленная, в редких сухих травах земля. На заборах жмурились коты, собаки смотрели сонными глазами. Нас встречала Нинина бабушка, каждого троекратно целовала. Мы смущались и старались не дышать на старушку.

– Нормально! – смеялся Нинкин брат. – Бабка привычная!

Потом ели жирные дымящиеся зелёные щи из баранины с густой сметаной и крутыми яйцами. У всех яиц были поразительно крупные оранжевые желтки. Нам постелили на сеновале. В углу в полу зияла большая дыра.

– Это чтобы сено корове сбрасывать, – объяснила Нина. – Смотрите не свалитесь!

Было восемь часов утра. Володька, развалившись на сене и скаля зубы, как империалист «мистер Твистер», курил откуда-то взявшуюся сигару. Кажется, они с Сериком опять пили самогон. Я заснула и сквозь сон слышала, как, квохча, бегала по нам, спящим, курица, пока Володька хладнокровно не схватил её за ноги и не сбросил в дыру к корове.

Мы проспали до вечера. Солнце садилось в пылающую степь, как в медный таз с кипящим вареньем. Нина повела нас в старый заброшенный сад за крыжовником и малиной и там плакала, прижавшись лицом к морщинистому стволу одичавшей раскидистой груши. Ребята, отвернувшись, курили, а я старалась вспоминать страшный бунинский «Суходол», опалённый этим медным солнцем и навеки запечатанный надменным сургучом дворянской гордости, горечи и вырождения. Но вместо этого мне всё слышался вой и грохот разрывающихся снарядов и виделась бурая, в дыму и в воронках, каменистая степь, по которой бежал худой сутулый подросток, мой дядя Женя, таща за руку и закрывая собой маленькую плачущую Лёлю, и шептал стынущими губами: «Во что бы то ни стало…»

А потом в синеватых холодеющих сумерках мы, впервые за последний месяц трезвые, полоскали в баньке волосы терпким настоем из степных трав, а мальчишки под руководством бабушки кололи дрова. И, закутавшись в простыни, сидели все вместе на поленнице, и бабушка нараспев говорила:

– Звёзды-то, вишь, с кулак… Только у нас в степи такие бывают!

А задумавшаяся Нина вдыхала горький полынный воздух родины и больше уже не плакала. Мы, по крайней мере, не видели.

 
Какой ещё беды, какой любви мы
под старость ищем, будто забывая,
что жизнь, как дальний путь, непоправима
и глубока, как рана ножевая?
Двоясь, лепечет муза грешных странствий
о том, что снег – как кобальт на фаянсе,
в руке – обол, а на сугробе – соболь
и нет в любови прибыли особой…
 

Вернувшись в Воронеж, мы узнали от Светки, что Наташа добилась распределения в Сибирь и уехала. А в сентябре в Москву пришло письмо из Иркутска: «Мариночка, Оля, девочки! Как же огромна и прекрасна наша страна, но, когда смотришь на карту, этого не понимаешь. Вы обязательно должны приехать ко мне в гости. Только не летите самолётом! Надо сесть в поезд и ехать, ехать…»

8

А детство папы я встретила неожиданно для себя три года назад в Вологодском краю.

В июле две тысячи четвёртого года я поехала в Кириллов в археологическую экспедицию. Вообще-то туда был приглашён Серёжка, но ему неожиданно дали путёвку в лагерь МГУ под Туапсе. Отказаться от лагеря перешедший на последний курс Серёжка никак не мог. Ну я и поехала, чтобы не подводить Татьяну. Это она просила своего сына Илью взять в экспедицию нашего Зелёного. Двадцатисемилетний Илюшка десять лет назад не добрал одного балла в МГУ на исторический («Кажется, это стало хорошим тоном!» – иронизировал мой муж) и поехал на родину отца, в Вологду. А в Вологде успешно окончил университет, стал археологом, женился – да так и остался. И вместе с коллегами создал великолепный археологический музей в Кирилло-Белозерском монастыре.

Мы раскапывали рыбацкую, она же стрелецкая, слободу на территории монастыря. За рыжевато-мшистыми монастырскими стенами плескалось вместе с былинными облаками и отражёнными деревьями Сиверское озеро. Отполированные водой корни огромных раскидистых тополей уходили в холодные озёрные воды, а внутри, на подворье, прямо напротив нашего раскопа, как страж, высился кудрявый красавец дуб, тот самый, так часто снившийся мне, – наверное, в детстве я увидела его на какой-то картине.

Я сразу выкопала сломанную пополам иглу и половинку каменного грузила для сетей. Точно такое же похожее на висячий амбарный замок грузило, только целое, хранилось в музее. И ржавую дужку от настоящего замка тоже я нашла. Илью мои находки не удивили: «Новичкам везёт». А потом под моими руками из-под слоя земли радостно заблистал кусок яркой жёлто-бело-зелёной эмали с забавным кобальтово-синим коником и… всё. Больше ничего не попадалось, кроме длиннющих треугольных в сечении гвоздей с гигантскими шляпками. Наверное, я перестала быть новичком. А рядом студенты находили монетки, и Илья, вооружившись лупой, читал на них «1706» и что-то такое про «самодержавца Петра Алексеевича»… Я заскучала и вдруг почувствовала судорожную боль и дрожь в скрюченных ногах – копать надо было на корточках. На другой день я попросилась на «камералку» – отмывать в тазу и чистить щёточкой ржавые гвозди и прозрачные рыбьи косточки. Вот и хорошо. Я мыла и поглядывала на дуб…

Я полюбила Кириллов и его сероглазых, голубоглазых жителей. Подобных мне кареглазых людей, по-моему, вообще не встречалось. Мне нравился их странный говор – не акцент, нет, а этакая скороговорочка, скрадывающая слова в конце фразы, из-за чего мне иногда приходилось переспрашивать. А меня никто ни разу не переспросил, но, ответив, как пройти, на моё «Ска-ажите, па-а-ажа-алуста…», обязательно говорили:

– А ведь вы из Москвы…

Я полюбила нашу пыльную горбатую, как в южном степном селе, улицу и одноэтажный деревянный барак общежития местного ПТУ, в котором мы жили. И пушистую лайку во дворе напротив, которая надрывалась лаем в день нашего приезда, а потом молчала и серьёзно смотрела умными глазками, но ни разу не вильнула хвостом. Мы стали почти своими. Окна нашей двенадцатикоечной «палаты» выходили на другое озеро, Долгое. После частых гроз и затяжных ливней, крайне расстраивавших Илью, над озером подолгу стояла прочным, надёжным мостом двойная, а то и тройная радуга. Я привыкла засыпать вечерами под смешки и скорый говорок студенток из Вологды и Великого Устюга и только иногда, услышав сквозь сон «Да тише вы! Ольга же спит!», нездешним, потусторонним взглядом смотрела на себя, спящую, и удивлялась: «А почему это я сплю в таком гаме?»

Я полюбила и стала считать «своим» осевший брошенный дом под лиственницей и старыми тополями. Между двух его слепых окон имелось как бы третье – из развороченного рубероида, похожее на медальон, из которого вынули портрет. Мне представлялось, что, может быть, солнечным завтрашним утром, когда мы пойдём на раскоп, из серо-коричневого запылившегося рубероида ласково глянет на нас молодое и прекрасное, знакомое, родное лицо. Такое же нежное, торжественное и печальное, как у стройной белокурой женщины, ведущей за руку пьяного сыночка рано утром по нашей оглашаемой петушьим криком улице Пушкина вдоль озера Долгого…

У меня появились почти родственники на маленьком монастырском кладбище. Семейство купцов Сизьминых.

Я навязалась им в родственники из-за того, что старший Сизьмин родился, как и я, шестнадцатого мая, только тысяча восьмисотого года, всего лишь на сто пятьдесят девять лет раньше меня. А умер в тысяча восемьсот восьмидесятом году. На углу уходящей в луга набережной Гагарина крепко стоят с мемориальными табличками два «наших», сизьминских, дома – оба двухэтажные, каменные, постройки начала и середины девятнадцатого века.

Я перестала удивляться буйным травам в самом Кириллове и в округе – вот оно где, масло-то вологодское! – и почти полному отсутствию сосен. Елей тоже было мало, только светлые разнолиственные рощи лежали обетованными островами среди бескрайних пышных лугов. И больше не удивляло меня мягкое многоцветье ферапонтовских фресок – точно такие же небесно-голубые, яично-жёлтые и свеже-зелёные эмали каждый день мыла я в тазике прохладной сиверской водой.

По субботам Илья отпускал нас с раскопа пораньше – банный день. Мне нравилась и городская баня – с тусклыми растрескавшимися кафельными плитками, выкрашенными в ляпис-лазурь стенами и внушительными ржавыми трубами, переплетёнными под оштукатуренным потолком. В этой бане не было и намёка на какой-нибудь хлипкий, напоминающий о бренности всего земного «евроремонт» – всё было грубое и… настоящее!

В один прекрасный день «камералка» закончилась. Илья ожидал какую-то комиссию, и надо было спешно вынуть большое количество грунта. Я встала на «отвал» – принимать у копающих студентов вёдра с землёй и высыпать их на быстро растущие земляные горы.

– Смотрите, Ольга, надорвётесь! – пугали мальчишки.

– Тётя Оля, я вам запрещаю! – кричал с другого конца раскопа Илья. – Меня мама убьёт, если что…

– Вы бы мне ещё объяснили, что значит надорваться в моём возрасте – рожать мне уже поздно, а радикулита ещё не было.

– Так будет!

– В таком случае, Илюша, отпустил бы ты меня завтра в Белозерск.

– Конечно, поезжайте. Только машину, извините, дать не могу.

И не надо мне машины. Я поехала на автобусе, единственный рейс в шесть часов пятьдесят минут. Ливень стоял стеной, как в джунглях. Наш бесстрашный автобусик временами проваливался в глубочайшие лужи, и его обдавало выше «головы» грязной водой. Я волновалась: в кассе мне отказались продать билет до Белозерска, вместо этого почти насильно всучили билет до какой-то переправы, а там, сказали, надо пересесть на другой автобус.

– А если его не будет?

Я научена горьким опытом езды на дачу в Курослеповку.

– Будет, – спокойно и твёрдо сказала сероглазая кассирша.

Да, он был. И ливень прошёл, и из клубящихся сизых туч вытягивало свои длинные сверкающие мечи солнце и сияло победно, оттолкнувшись от наплывающих на нас белозерских куполов. Мне почему-то был до боли знаком и спокойный сильный Волго-Балт, и деревянный паром. Но я никогда не была здесь, и «генная» память тут ни при чём, ведь все мои предки – южане. Правда, в тридцатые годы дед работал года два в Череповце, кажется это недалеко, написал же Бахыт:

 
Сто вёрст от тихого Кириллова
До славного Череповца…
 

И от Белозерска до Череповца, должно быть, примерно столько же. Ну что ж, может быть, они где-то здесь снимали дачу и вот на этом камышисто-песчаном берегу мой выросший на Днепре дед примеривался переплыть реку, тогда ещё сравнительно узкую Шексну, а бабушка, волнуясь, откладывала в сторону французский роман: «Серёжа, ради бога, будь осторожен! А ты, Геня, и не думай…» А мой восьмилетний папа, с исцарапанными коленками, в тюбетейке на бритой голове, и не собирается плыть за отцом – он и про удочки забыл, склонившись над диковинным водяным растением…

В Белозерске я прошла по поросшему травой кремлёвскому валу, внутри которого уютно лежало маленькое, почти игрушечное, озерцо, и позавтракала в «Кулинарии» огромным плоским пирогом с брусникой и двумя стаканами чая. Пирог приходилось держать всеми пятью растопыренными пальцами, как кустодиевская купчиха – блюдце, и, кажется, я и была похожа на купчиху густыми бровями и красной распаренной физиономией. А потом брела по пустынным улицам к набережной и думала: «А почему мне так нравится быть похожей на купчиху? И с какой стати я навязываюсь в родственницы к каким-то кирилловским купцам? Я, Ольга Преображенская, родившаяся в Москве шестнадцатого мая тысяча девятьсот пятьдесят девятого года в семье профессора-биолога и участкового терапевта… В самом деле, кто я? Красномордая чернобровая тётка с огородным, простите, „раскопным“, археологическим загаром… И почему я так оскорбилась, когда вчера в музее, нацепив очки, рассматривала в витрине фотографии Кириллова девятнадцатого века и экскурсовод обратилась ко мне по-французски? Неужели не видно, что я русская? Вот даже в резиновых сапогах! И почему мне так знаком этот маленький северный городок, будто я прожила в нём, в Белозерске, долгую, простую и чистую жизнь, а не приехала всего лишь два часа назад и сегодня же вечером уеду…»

Набережная неожиданно напомнила юг: бродили одинокие чайки, розовел шиповник и несколько отстранённо и скучающе смотрели изысканно-бледные палевые мальвы. Я тоже начала скучать и вдруг… увидела «его», вальяжно прохаживающегося в толпе озабоченных кур и меланхолических гусей. Неподалёку, у бревенчатого домика, остановилась машина, из неё вышла семья – мужчина, женщина с маленькой девочкой и мальчишка-подросток. Женщина с девочкой вошли в дом, а мужчина принялся выгружать из багажника какие-то кульки. Медлить было нельзя.

Я почти подбежала к ним и, понимая, что меня сейчас могут послать, может быть даже матом, выпалила:

– Извините, пожалуйста, я приехала из Москвы и никогда в жизни не видела живого индюка! Не могли бы вы мне его сфотографировать?

– Вас сфотографировать с индюком? – нисколько не удивившись, деловито осведомился мужчина.

– Что вы, я не смею претендовать… Одного индюка!

– Вася, давай! «Цифровик»?

– Нет, – засуетилась я, – простая «мыльница», но близко подходить не надо, он же может клюнуть!

– Он может, – согласился мужчина, наблюдая, как Вася подкрадывается к индюку.

«Он» не клюнул и милостиво позволил себя сфотографировать. Вася вернул мне «мыльницу».

– Спасибо! А что там дальше будет, если пойти по набережной?

– Да ничего не будет! – досадливо ответил мужчина. – До перестройки речной порт был, а потом стали продавать, перепродавать… Мерзость и запустение! У вас в Москве…

– Всё то же самое! У всех у нас одно горе!

Мы распрощались. У мёртвого порта я повернула в город, увидев вдали деревянный крест и серебристо-чешуйчатую маковку, но меня остановил требовательный крик. На телеграфном столбе сидела чайка и явно обращалась ко мне, глядя сверху вниз круглым чёрным глазом с жёлтым ободком: кроме нас с ней, на набережной никого не было. Пришлось остановиться и сфотографировать.

– Извини, мелковато получится!

Она согласилась на «мелковато», потому что больше не кричала, а только грустно смотрела вслед.

Я шла к деревянной церкви по улице Василия Шукшина. И в городе на афишах я видела приглашение на выставку «Калина красная». Почему здесь такое внимание к Шукшину? Он ведь с Алтая… А вот и церковь! Чудесная деревянная церковь Ильи Пророка в бывшем селе Ильинском. Церковь была закрыта, рядом высились заросшие лиловым иван-чаем руины каменного храма, а у кирпичной стены магазинчика уютно расположилась с пивом троица бомжей. На газетах разложена закуска – копчёная рыба, зелёный лук. На меня, слоняющуюся вокруг церкви с фотоаппаратом, они не обращали ни малейшего внимания. Да что это я! Они вовсе и не бомжи, а просто скромно одетые, но вполне приличные люди, присевшие отдохнуть рядом со своими же домиками и выпить пива с луком из своего огорода. Я вдруг сообразила, что ни в Кириллове, ни в Белозерске ещё не видела ни одного бомжа.

Войдя в музейный домик выставки «Калина красная», я первым делом спросила, почему в Белозерске такое внимание уделяется Шукшину.

– Так он же у нас «Калину красную» снимал! Вы ведь через переправу ехали – не узнали?

Я узнала! Узнала, но не как фильм, снятый в семьдесят третьем году, а как детство папы, молодость бабушки и дедушки и что-то моё собственное, личное, чуть подзабытое, но навсегда родное.

На обратном пути, когда автобус отъехал от переправы, за нами увязалась песчано-серая, похожая на волка собака. Пёс упорно бежал за подпрыгивающим на рытвинах автобусом и смотрел на нас, навсегда удаляющихся чужих людей, диковатыми и тоскливыми, как у чайки, глазами.

9

Папа сказал, что они действительно жили в Череповце с тридцать пятого по тридцать седьмой год, но никаких дач не снимали и никогда не были ни в Кириллове, ни в Белозерске, о чём он, конечно, очень жалеет.

– Так, может, вам съездить с мамой? Даже, кажется, такие путёвки есть, на теплоходе… И дядю Ваню возьмите!

Старики вздыхали и с сомнением переглядывались, но дяде Ване папа немедленно позвонил:

– Иван, Оля-то наша у Шукшина в гостях побывала! Нет, не на Алтае… Ну конечно! Экий ты догадливый…

Пили чай, слушали мои рассказы, рассматривали фотографии, и дядя Ваня сказал:

– Ах, Олечка, нам бы не тому удивляться, что в Белозерске бомжей нет, а тому, что они в Москве есть!

– А разве их станет меньше оттого, что мы будем удивляться? – спросил Игорь.

– Не знаю, не знаю, я уже ничего не знаю…

Я вспомнила всё это потому, что совсем недавно, в сентябре, когда я, выбежав из метро «Курская», торопилась в бюро переводов и, засматривая на бегу в витрину обувного магазина, увидела под аркой наглухо закрытого на всевозможные коды подъезда удивительную женщину. Бомжиху. У неё были поразительно тонкие черты лица, грязные и спутанные, но от природы кудрявые и густые каштановые волосы. Высокая, должно быть молодая, заметно, что стройная, хотя и одетая в какую-то рваную куртку и что-то типа калош, несмотря на двадцатипятиградусную жару, она стояла с закрытыми глазами, положив голову на каменный уступ, и нервно почёсывалась. Больше всего меня потрясла её гладкая кожа и нежно-смуглый ровный цвет лица, потому что только что в зеркальной витрине отразилась моя собственная воспалённая физиономия с мелкими красными сосудиками на щеках. Это я должна была быть на её месте, вместо того чтобы примериваться к покупке очередной пары туфель в этом магазине после получения гонорара за перевод!

Я рассказала дома.

– Но ты к ней, надеюсь, не подходила? – взвилась мама.

– Да нет же! Она спала, стоя в подъезде, мне там даже деньги для неё некуда было положить!

Мама успокоилась и рассказала, что в наше время («Будь оно проклято!») бомжами часто становятся вполне приличные люди и («Товарищи, вы можете себе представить?!») дочь Васильевых несколько лет назад вышла замуж за бомжа!

– Как? Ирина? – удивляется Игорь.

– Дядя Саша бомж? – недоумевает Серёжка. – Он же инженер!

– Да, до перестройки был инженером, окончил МИСиС…

– Прекрасный вуз! – замечает папа.

– Да, неплохой, там кафедра теоретической физики сильная, – соглашается Игорь.

– Нет, он, к счастью, не теоретик, а настоящий инженер, работал до перестройки на заводе, не пьёт ни капли…

Это камень в мой огород в связи с Мишкой, одноклассником, пьющим теоретиком.

– В перестройку завод закрыли, и Саше пришлось заняться каким-то подозрительным бизнесом, – продолжает мама. – Партнёры Сашу подставили, и он сел. Ненадолго, впрочем. Но когда вышел, оказалось, что жена с ним развелась и выписала его из квартиры, мать умерла от горя, вот он и стал бомжом…

Ирка приметила его лет пять назад на Щёлковском автовокзале, с которого мы ездим на дачу в Курослеповку. Её поразило, что заросший трёхцветной – рыже-чёрно-седой – бородищей мужик, вынув из урны недоеденную кем-то сосиску, старательно споласкивал её в луже, покрытой бензиновой плёночкой. Потом Ира в течение нескольких недель присматривалась к нему, ожидая курослеповский автобус, потом показала его матери, которая в конце концов решилась с ним заговорить и пригласила пожить летом на даче в сарайчике, помочь по хозяйству. Ну а теперь…

– Теперь он снова работает на заводе, Ирку обожает, на руках носит, на даче всё переделал, руки же золотые, и даже нам починил калитку – больше ведь некому…

Это камень в огород Игоря.

– Что ж, всё хорошо, что хорошо кончается, – задумчиво говорит папа.

– Да, слава богу, но какие скрытные эти Васильевы! Никому ничего не говорили… И как только не побоялись, даже со мной не посоветовались, а ведь сейчас такие инфекции, новые формы туберкулёза…

– Да уж ты бы насоветовала! – сердится папа. – Инфекции, инфекции… Стыдись, Лёля! Ты же врач, гуманист!

– Да, я врач и гуманист! – заводится мама. – Знаешь, Гена, тебе очень удобно любить всё человечество, сидя среди твоих растений, а я, как врач, каждый день сталкиваюсь с человеческой мерзостью и обязана прежде всего заботиться о своих близких!

– Твоя мать, Лёля, не делила людей на близких и дальних, – сказал папа очень тихо.