Электронная библиотека » Элеонора Раткевич » » онлайн чтение - страница 11

Текст книги "Час кроткой воды"


  • Текст добавлен: 25 октября 2019, 18:20


Автор книги: Элеонора Раткевич


Жанр: Городское фэнтези, Фэнтези


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 11 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Поминать слово Дорогого Гостя Най не желал – ну вот нисколечки. Он и так едва сдерживал тошноту. Потому что с собственного языка Гостя на нормальный человеческий его повествование переводилось однозначно.

Давать приданое за дочерью Моу не хотел. И потому силком спихнул бедняжку замуж за буйного норовом запойного пьяницу в годах. Судя по тому, что зятек тестю еще и приплатил, жениться ему не удавалось долго – кто ж за такое сокровище свою дочку отдаст? Да пусть бы и не дочку, а скажем, падчерицу хотя бы? Никто, тут и думать не о чем. В замужестве несчастная Ветка Рябины промучилась три года, после чего муженек наконец-то допился до края.

И, не успела она вздохнуть спокойно, начались новые мытарства.

Если ей пришлось что-то доказывать родне по суду, значить это может только одно. Закон никаких разночтений не допускает: имущество мужа наследуют жена и ребенок. Мужние родственнички могут разве что облизнуться. И только в одном случае они могут попробовать отхапать чужой кусок. Если ребенок родился после смерти отца и не был признан им и принят им в род, его можно объявить незаконным, а вдову – виновной в измене. Мол, знать не знаем, с каким любовником она свое чадо нагуляла, а наш усопший родич тут не при чем. Он уже не то, что детей, он уже и поклона сделать не мог, только головой кивал, это ж всем известно. А если ребенок незаконный, то и он, и жена-изменница не получат ничего. Даже обычную вдовью долю, которую закон выделяет бездетной жене. Посмертный ребенок для жадной родни мужа – слишком большой соблазн. Ведь не всякая женщина пойдет с тяжбой в суд. В прежние времена безвинно оклеветанные и ограбленные вдовы возвращались в отчий род – слезы глотать и позор нести. Даже сильный и богатый род чаще всего не начинал тяжбы – доброму имени ущерб несомненный, а исход судебного разбирательства гадательный. Доказать-то ничего не докажешь, вот и тягайся – чья сила сильнее окажется. Это в последнее время положение переменилось. Врачи, такие, как Лисий След, способные лечить даже врожденные уродства в утробе матери, научились своей магией определять отцовство. Вероятно, Ветка Рябины была одной из первых, кто догадался обратиться в суд и потребовать проверки. Ей некуда было отступать.

Судиться – невелика радость. Но Ветке Рябины хотя бы удалось отстоять себя и сына. А потом… не странно, что при таком отце она распродала все и уехала с ребенком в Ланлин. Странно, что не куда подальше – все-таки Ланлин расположен относительно близко. Пешком примерно за месяц дойти можно, а верхом или в повозке и того быстрее. С другой стороны, Ланлин по сравнению с Далэ – сущее захолустье. Авось-таки папочка богоданный не сразу додумается искать ее там. Главное, что второго мужа она там вроде бы сыскала хорошего. По крайности, тиранить жену он тестю не позволил. На порог не пустил. И так бедняжка намучилась – хватит! И без Дорогих Гостей обойдется.

А Дорогой Гость все говорил, говорил и говорил, все сетовал на неблагодарность и выхвалял свои заслуги как главы рода – и Най не понимал, как от этого рода еще хоть что-то смогло уцелеть.

– Полагаю, вы и по службе отличились не меньше? – поинтересовался Вьюн, когда старикан пошел по второму кругу.

– Разумеется! – просиял Моу, вновь воинственно дрыгнув бородкой. – Вы бы только знали, господин сыщик…

Ошеломлять господина сыщика своими достижениями, на сей раз уже служебными, Дорогой Гость принялся с новыми силами. И откуда они у него только берутся? Нет, точно, ни один людоед не позарился бы на его язык…

– И что теперь в управе творится? – патетически возопил Дорогой Гость. – Это же просто уму непостижимо! Делопроизводство страждет!

Страждет, да. Не страдает, а прямо-таки страждет. Прелесть какая.

– А господин Наместник меня в отставку отправил. И за что, спрашивается? За то, что я сказал то, что всем известно!

– А что же такое всем известно? – будто бы невзначай спросил Най.

Дорогой Гость смешался.

– Ну… неважно… это же все знают… не стоит об этом говорить…

А что, забавный получается расклад. Похоже, ядовитый дедушка за свои художества все-таки получил по безмозглой голове. Ему явно разъяснили, что за клевету можно и под суд угодить. И уж тут закон его не помилует. Закон, он и вообще вредина – никаких послаблений даже самым Дорогим Гостям не сделает.

– Главное, что в отставку отправил. Сначала все повышения не давал, а потом и вообще… да эти Тайэ все такие! Им бы только над человеком поглумиться!

Так-так… а вот это уже и в самом деле становится интересным…

– А что, Тайэ Сокол над вами тоже поглумился? – осторожно спросил Най.

– И еще как! Сам ведь никто уже – не Наставник, не глава рода, а туда же! Да как он вообще посмел с таким ко мне прийти! Я ведь в управе служил, я – человек государственный! А он мне что предлагает? За какой-то там начальной школой надзирать? Еще бы полы в ней мыть предложил! Поношение какое! Я сразу всем знакомым рассказал, сразу! Пусть знают, как эти Тайэ с достойными людьми обходятся!

– И что знакомые сказали? – осведомился Най.

Любопытство его отнюдь не было праздным. Если Дорогой Гость нашел себе сочувствующих, это могло его и подстегнуть…

– Да какие они мне теперь знакомые! – Бороденка вновь ожесточенно выпятилась. – Да я их и знать больше не хочу! Предатели они, вот они кто. Потихоньку, понемногу, а все к Соколу перебежали. Все до единого. Теперь уже, как бывало, в приличной компании и не посидишь. Отреклись. Не зовут меня больше, а я к ним и не прихожу. О чем мне с ними разговаривать? О том, как сопливые мальчишки учатся знаки выводить, даром тушь да кисти переводят? Премного благодарен!

Разумеется. Люди при деле, и дело это новое и полезное. Были отставники – а теперь их жизнь обрела новый смысл. Им есть о чем поговорить и что обсудить. Но о чем им говорить с тобой? Нет, здесь Дорогому Гостю ни сочувствия, ни тем более помощи не дождаться.

– И что мне остается? Дома сидеть, а я ж теперь себе не хозяин. Сынок мой теперь всем распоряжается. Отца родного в черном теле держит!

По мнению Ная, отличный шелковый ань бывшего главы рода, аромат интонских благовоний, умастивших бесценную бородку, и дорогой чай, который мученик закона попивал, не удосужившись предложить его сыщику, свидетельствовали скорее об обратном.

– И всё Тайэ! – возопил Дорогой Гость.

– Который из? – лаконично осведомился Най, уже порядком замученный его излияниями.

– Оба! Что Наместник, что Сокол! Оба на один образец! Это по их произволу я всего лишился! Все отняли, дочиста обобрали! Ни службы, ни власти над родом – так еще и приятелей моих Сокол под свое крыло сманил! И где на них на всех укорот взять? Уж порадейте, господин сыщик! Найдите справедливость!

Что ж, беседу можно и заканчивать. Злобы в этом старикане столько, что восемью восемь духов мщения оделить хватит, еще и на добавку останется. А вот с возможностями похуже. Сам он с палкой или камнем в руке за Государевым Наставником сигать не станет, об этом и думать нечего. Ему бы от постели до стола дойти при его-то ветхости. Да и не поднимет он ничего тяжелее чайной чашки. Сам он убивать не пойдет. То есть хотеть бы хотел, прямо птицей бы полетел, да только боги крылышек не дают. И помощников ему взять неоткуда. Один-одинешенек сидит. Остается единственная возможность.

Очень сомнительная.

Но проверить все-таки нужно.

– Чтобы найти справедливость, мне нужно бы сначала поговорить с вашим сыном.

Тут Най ничуть не погрешил против истины. А что справедливость он понимает совсем иначе, нежели обладатель благоуханной бородки – так он в своем праве.

– А это – хоть сейчас! – возликовал Дорогой Гость. – Он как раз дома. У него по службе выходной, так вот пусть он вам и ответит на ваши вопросы прямо сейчас. За всё пусть ответит!

Сын, который, по мнению Дорогого Гостя должен был отвечать за некое трудноопределимое “всё”, на отца не походил нимало. Он не был ни тощим, ни узкокостным – напротив, он был массивным, как деревянный брус, и мускулистым, словно портовый грузчик. Однако венчала это крепко сбитое тело уверенно посаженная голова с умным спокойным лицом. Ни малейших признаков бороды, как у отца – гладко выбритый подбородок. Ни малейших признаков кричащей роскоши в одежде – его повседневный ань был пошит не из шелка, а из добротного темно-синего полотна с рисунком заснеженного зимнего леса вдоль подола. Никаких колец, кроме перстня с личной печатью. Для главы рода, едва не разрушенного Дорогим Гостем, облик самый что ни на есть подходящий. Равно как и его прозвание – Ручейник.

Скажете, непохож? Ошибаетесь. Похож, и еще как. Только не внешне.

Ручейники строят себе дом – кто же этого не знает? И пусть какие-нибудь другие насекомые разрывают свой кокон, чтобы выйти из него – домик ручейника останется невредимым и после того, как его покинут. Строится домик из всего, что окажется поблизости, и многие любители держат в стеклянных сосудах не диковинных рыбок, а ручейников, подбрасывая им цветной гравий или крохотные причудливые раковинки. А один из столичных ювелиров придумал подкладывать ручейникам золотые чешуйки, нефритовую крошку, жемчуг и мелкие драгоценные камни, чтобы потом мастерить из их драгоценных домиков единственные в своем роде украшения. Когда Най еще только собирался уехать в Далэ, мода на эти украшения бушевала, как ураган.

Вот только Моу Ручейнику никто золота и жемчугов не подкладывал. Ему предстояло строить дом из того, что под руку попадется. Песок? Значит, песок. Щебенка? Значит, щебенка. Глина? Что ж, и глина сгодится. Но дом будет построен. И он не разрушится даже тогда, когда его создатель покинет и дом, и саму жизнь.

А еще Моу Ручейник не походил на отца манерами. Он сразу же пригласил гостя отведать чаю с подобающими закусками. Еще не хватало, чтобы глава рода обходился с сыщиком из управы, как зарвавшийся проходимец!

– Отец ошибся, – произнес он, когда Най вслед за ним пригубил чай. – У меня сегодня не выходной день, а семейный.

По мнению Ная, Гость не ошибся, а намеренно соврал, да и Ручейник едва ли думал иначе – но не всякое соображение следует высказывать вслух. Нельзя перепутать выходной день и семейный, который выделяется на службе главам рода или клана для устройства дел семьи. Хотя… для Дорогого Гостя при его-то отношении к своим прежним обязанностям, особой разницы нет…

– Сожалею, что вынужден был помешать вам в такое время, – учтиво ответил Най. – Но мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Надеюсь, что смогу помочь вам, – не менее вежливо отозвался Ручейник.

За его вежливостью Най угадывал огромное терпение, и понимал, что оно вырабатывалось годами. Похоже, такого человека должны весьма ценить по службе…

– Скажите, а где вы служите? – спросил Най.

Если Ручейник и удивился его вопросу, то вида не подал.

– В судебной управе, – ответил он.

– Полагаю, успешно?

– Поначалу было трудно, – сдержанно ответил Ручейник. – Но в последние годы мое положение сильно улучшилось.

Насчет трудностей в самом начале службы Вьюн мог бы и сам догадаться. Дурная слава быстро бежит. Нелегко быть сыном Дорогого Гостя. Скоро ли начальство и сослуживцы поняли, что Ручейник действительно непохож на отца?

– Думаю, то, что вы стали главой рода, в некоторой степени вам помогло и по службе?

– Можно сказать и так, – согласился Ручейник.

– А когда именно это произошло?

– Почти сразу же после обнародования указа. Дней через десять, по-моему.

– А что случилось раньше – служебная отставка вашего отца или его уход с поста главы рода?

– Отставка, – без колебаний ответил Ручейник.

– Вы уверены?

– Безусловно. Я точно помню. На четвертый день после отставки он уступил мне главенство.

– Если не секрет, – попросил Вьюн, – поделитесь, пожалуйста, как вам удалось его уговорить?

Младший Моу усмехнулся краешком губ.

– Это не я его уговаривал вообще-то, а он меня.

– В самом деле? Я думал, после отставки он должен бы вцепиться в главенство обеими руками. Только оно ведь ему и осталось…

– Глава рода, – очень спокойно произнес Ручейник, – отвечает за выплату долгов, сделанных любым из родичей. А за свои – тем более. Отцу очень не хотелось садиться в тюрьму за непокрытые долговые обязательства.

– И насколько серьезной была угроза? – уточнил Най.

– Более чем серьезной. Отец наделал долгов. После отставки он уже не мог пустить свое жалованье в счет хотя бы частичной уплаты, так что кредиторы отказались ждать. Он взял деньги из родовых сбережений… и их тоже растратил. Новые долги впридачу к старым. Он буквально умолял меня принять главенство.

Надо же, как все оказалось просто! А Най-то голову себе ломал, пытаясь понять, как удалось отстранить старого поганца от управления родом!

– Ну, раз уж вы за его долги не сидите в тюрьме, вам как-то удалось справиться с этой проблемой? – улыбнулся Най.

– Да, – кивнул Ручейник, – хотя и с трудом. Я собрал всех кредиторов, мы установили порядок выплаты. Кому, когда и какая часть моего жалованья отходит, чем я обеспечиваю покрытие долга… пусть и не сразу, но я заплатил.

– Но каким образом ваш отец ухитрился пустить такие деньги на ветер? Я еще понимаю, когда юнец принимается кутить без удержу – но в его-то годы…

– Мой отец – игрок, – коротко ответил Ручейник. – Запойный.

– Прошу меня простить, – не смог сдержать удивление Най, – но ваш батюшка не кажется мне похожим на человека, способного играть не то, что в шагающие камни, но даже в листики…

Листики были самой простой карточной игрой. Проще и выдумать невозможно. Однако Най крепко сомневался, что даже на нее у Дорогого Гостя достало бы ума.

– Ну, что вы… – грустно улыбнулся Ручейник. – Какие шагающие камни, какие карты! Отец к ним и не притрагивается. Он всегда говорил, что это игры, недостойные мужчины. Они требуют приложения ума – а значит, тем самым ослабляют мужское начало.

– Его это до сих пор волнует? – поразился Най.

– Ну, мечтать ведь никому не запрещено.

– Понятно. Но во что же он тогда играет?

– Не во что, а на что. На исход боев. Петушиных, крысиных, хорьковых. Ставки на исход боев, понимаете?

А вот это уже серьезно…

Всевозможные бои и травли существовали в Далэ, как и повсюду в городах, полулегально, балансируя на грани закона. Ничего общего с деревенскими обрядами плодородия, из которых и пришли петушиные бои. В деревнях это – остатки обряда, где смерть бойцовой птицы случайна, а в городе – кровавое зрелище, где петухам привязывают заточенные шпоры, чтобы разрывать ими противников. И вокруг таких боев всегда непременно толпится всевозможная уголовная и полууголовная шелупонь, «расписные» и «подкрашенные»… вот где Дорогой Гость мог найти себе сообщника для убийства!

– А когда он в последний раз ходил делать ставки? – словно бы между делом поинтересовался Най.

– Два года назад, – жестко ответил Ручейник. – Перед отказом от главенства. Неужели вы думаете, что я как глава рода позволил бы этому продолжаться?

– Вам удалось воспрепятствовать запойному игроку? – не поверил Най.

– Не одному мне. На том собрании кредиторов я попросил их помощи. Они все подписали свидетельство о том, что мой отец выписывает фиктивные долговые обязательства. Так что я смог объявить отца неправоспособным в отношении любых сделок. В том числе и относительно долгов.

Так вот в каком смысле сын держит Дорогого Гостя в черном теле! Нет, он не отказал отцу в бытовой роскоши, хотя покупки делает сам. Но он перекрыл Гостю золотоносный ручей несокрушимой плотиной. И возвел ее точно и умело. Впрочем, было бы удивительно – служить в судебной управе и совсем не набраться ума по части законов.

– А потом я расклеил объявление о том, что род не будет оплачивать его долги, поскольку он не имеет права их делать, по всем соответствующим заведениям города. Он было пытался туда сунуться поначалу, но никто у него ставок не принимал. Еще и смеялись. Может, кто и скажет, что я поступил с ним слишком круто, но я должен был его остановить. Хотя бы сейчас. Довольно он жизней чужих заел.

Ручейник говорил словно бы через силу – и все равно не мог не говорить. Он ведь не словоохотлив, к лишней откровенности не склонен – но долголетнее горе само выталкивало из его уст мучительные подробности.

Наю как сыщику доводилось и прежде видеть подобное. Молчит человек – не год, не два, бывает, что и не десять – все в себе держит, лишним словом не обмолвится, виду не подаст. Возвел высокую плотину – и не выпускает за нее ни единой капли своей боли. А потом вдруг мелочь какая-то приключается – неважно, какая именно. Птичка на ветке зачирикала. Прохожий чихнул, да не один раз, а дважды. Дождинка на нос упала. И этого оказывается довольно. Рушится крепкая плотина, и темные воды выхлестывают наружу.

– Первым браком отец огромное приданое взял. Его первая жена не могла иметь детей, потому за ней и дали такие деньги. Все прахом пошло. Врач, и тот ее задаром лечил, когда она заболела… да где там! Во второй раз женился не скоро… а все-таки женился, позабылось как-то, что он первую жену без ломаного гроша оставил и, по сути, в могилу свел. От горя померла, уж поверьте. Матушке немного легче пришлось, у нее были мы. И мы старались ее поддерживать. Ее так замужество Ветки Рябины подкосило… не могу себя простить!

– А лет вам тогда сколько было? – мягко спросил Най.

– Пятнадцать. Но это ничего не значит. Я должен был понять. Как же отец нас всех оплел! А потом уже поздно было. Матушка тогда сильно сдала. Когда сестра овдовела и в Ланлин уехала, тогда только ей тоже полегчало. А потом мой черед наступил… но теперь я уж понимал, что если мне отец кого сватает, то дело только в деньгах. Тут уже я в его плутни не поверил. Сам разузнавать стал. Невеста как раз по его запросу. Очень красивая. Очень богатая. Еще бы не богатая – за один только год трижды замужем побывала, и всякий раз ей бешеные отступные платили, только бы на развод согласилась. Больше на ее красоту охотников не нашлось. Вот чье приданое пустить по ветру! А там пусть хоть помирает. Можно и со мной впридачу. Мне бы отец никакого развода не позволил. А ей бы не замуж, а под замок. Ее, скажем, котенок царапнет, так она из него живого потроха вырвет. Хуже одержимой. Такую в дом взять – и смертоубийством бы кончилось.

– И как же вы спаслись?

Наю было неловко выспрашивать этого измученного человека о его горе – но он обязан был убедиться наверняка.

– Женился. На первой встречной. Нет, правда. Я мог бы уйти из рода – но ведь матушку и младшеньких не оставишь. Еще две сестры и трое братьев. Кто их заслонит собой? Я – защита худая, а все-таки… оставалось только жениться раньше, чем отец меня просватает. – Ручейник неожиданно улыбнулся. – Как сейчас помню – иду я по улице, размышляю, как же мне быть, и вдруг как натолкнусь на кого-то! Смотрю – девушка, из деревенских, милая собой. С коробом репы. Уронила всю репу, конечно. Я подбирать бросился, прощения просить – мол, задумался, перед собой не глядел. Она меня так в смех и спрашивает, над чем задумался. На ком жениться, говорю – а вот выходи за меня замуж!

Най от неожиданности и сам едва не рассмеялся.

– Дурак я был. Ну, разве же так с людьми можно?! Все-таки набрался я от отца всякого…

По мнению Вьюна, Ручейник себя судил слишком строго. Когда отчаяние доводит тебя до края, и не такое ляпнуть можно.

– А она?

– Помолчала, на меня посмотрела. Выйду, говорит. В первой же лавке я свадебные шкатулки купил, самые простые, лишь бы были. Она меня к родителям своим отвела – хорошо, что деревня была поблизости, долго идти не пришлось. Они и рады – молодец, дочка, за чиновника замуж идешь, в земле ковыряться не придется, хорошая у тебя жизнь будет, сытая, гладкая… а я не знаю, под какую половицу провалиться со стыда, что ее в такое положение поставил. Так или иначе, а домой я тем вечером вернулся женатым человеком. Вот моя супруга, Теплый День, прошу любить и жаловать. Матушка обрадовалась, конечно. Она про ту невесту хваленую, оказывается, тоже знала. Отец кричать принялся – что из рода меня выгонит, на улицу без гроша, да сам меня разведет… а жена моя только на него посмотрела и говорит тихонько: «Попробуй, батюшка». Тут он и замолчал. Он ведь трус, если честно.

Отчего Дорогой Гость замолк, словно его по губам ударили, Най отлично понимал. В деревне таких, как он, оглоблей окорачивают. И в тихом голосе невестки он отчетливо услышал: “Я поганцев навроде тебя коромыслом от колодца до деревенской площади вдесятером гоняла”. Вот и притих. Дело понятное.

– А потом он козни строить не пытался?

Ручейник вздохнул.

– Знаете, комедии такие есть. Как злодей или просто дурак, имеющий власть, строит людям козни, и на какие хитрости они пускаются, чтобы жить счастливо. Публике очень нравится. Так вот, если про нашу семью такую комедию написать и на театре представить, зрители бы животики надорвали, все до единого. Ну, а нам было не до смеха.

Ну еще бы. Смотреть комедию или жить в ней – совсем не одно и то же.

– Слуги сразу сторону моей жены взяли, как и мою еще раньше. Кому что удавалось прознать про отцовские планы, сразу нам рассказывали. Когда он вторую сестру замуж выдавать вздумал…

– Опять, само собой, без приданого… – предположил Най.

– Само собой. Так я ее просто за руку взял и в храм отвел. Просто так, без оснований, из рода не выйдешь. Но тут и объяснять долго не пришлось. Я только и сказал: «Ветка Рябины – наша сестра. Теперь отец хочет выдать замуж вот эту ее младшую сестру». Жрец сам предложил ее из рода вывести. Спрятали мы ее у моей знакомой вдовы, там она за соседского сына замуж вышла, хорошо живут. В другой раз отец уже караулил, чтобы я снова такой фокус не провернул. Так я его уговорил отпустить ее к Ветке Рябины в Ланлин погостить. Он сразу это в мыслях себе на пользу обернул – авось-таки младшенькая сестру разжалобит, упросит вернуться. Вот и отпустил. А оттуда ему ее было не достать. Там она в род Ветки и вошла, как младшая сестра.

– И замуж там же вышла? – полюбопытствовал Най. Это уже и правда было излишним – но ему так хотелось услышать, что и эта несчастная девочка с помощью брата нашла хорошую судьбу.

– Даже лучше, – с гордостью улыбнулся Ручейник. – Понимаете, зять мой – алхимик при оружейной управе Ланлина. Был там несчастный случай, так что с тех пор он не может иметь детей. Для него женщина с ребенком – не помеха, а подарок. Он с Ветки Рябины и с малыша пылинки был сдувать готов, на руках носить! Только захоти, любимая – все для тебя сделаю. А любимая захотела узнать, что это за штука такая – оружейная алхимия. Ну, как жене отказать, если ей мужнее дело интересно? А оказалось, у нее талант открылся. И у младшенькой – тоже. Раньше они, понятно, делом этим занимались втайне… ну, как втайне – все знают, но все молчат. А после рескрипта королевского поступили в управу на должность. Их только к самым опасным работам не допускают, чтобы без детей не остались. А так – таланту их полная воля, управа нахвалиться не может. Вот начальник оружейной управы нашу младшую и высватал. Моих примерно лет, умница, собой хорош, ее любит без памяти… и отца к ней на перестрел не подпустит. Я и не надеялся, что так все удачно устроится. Мне бы только спасти ее было тогда… считайте, повезло нам.

Най молча кивнул.

– Братьев оградить от отцовских брачных происков было проще, но… устал я. Пытаешься сладить хоть что-то тайком да исподтишка, а дом все едино рушится, деньги утекают… матушка хоть на дочек порадоваться под конец успела. Еще немного, и я просто не знаю, как бы мы с женой выдержали. То есть выдержали бы, конечно. Больше ведь некому. Но для нас королевский дар был и в самом деле великим подарком. Он нас освободил. Дал возможность прекратить этот ужас. И пусть кто что хочет, то и говорит, и отец первый. Но рушить дом и разорять род я ему больше не дам.

Это Наю было предельно ясно. Как и то, ради чего он и вообще пустился в расспросы.

Дорогой Гость нигде не мог бы найти себе сообщника. Нигде, кроме собственного дома. Наю важно было понять, может ли таким сообщником стать его сын. Результат был однозначен: никогда и ни по какой причине Ручейник не стал бы ни помогать отцу, ни покрывать его. Даже если бы речь шла не о покушении на убийство, а о краже пакетика с чаем у зазевавшегося лавочника. Да и из слуг никто не стал бы.

Получается, Дорогого Гостя, несмотря на всю снедающую его злобу, из подозреваемых следует исключить. Ну, или, по крайности, оставить про запас. Хотя вероятность ничтожно мала.

– Удачи вам, господин Моу, – искренне сказал Най. – И будьте уверены, вы мне действительно помогли.


Шалман, куда собрался наведаться Храмовая Собака, именовался «Уважаемые господа», но окрестное население в сердцах величало его не иначе, как «Приют засранцев». Сыщики его обходили обычно десятой дорогой. Войти туда они рисковали не иначе как в компании отряда стражи во время облавы. Да и стражники предпочитали в шалман лишний раз не заглядывать – слишком опасно, а главное, бесполезно. И только Шан мог заходить туда невозбранно, уходить целым и невредимым и получать то, за чем пришел – нужные сведения.

Разумеется, любой сыщик должен обзавестись осведомителями из числа уголовной братии – иначе это слепой, глухой и безрукий сыщик. А в худщем случае это сыщик мертвый, и уже не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле слова. У Шана тоже были свои тайные осведомители, как же без них. Но право входа в шалман не было тайной. Оно было явным предметом зависти сослуживцев. Никто из них не мог себе позволить заявиться в пресловутый “Приют”. Ибо господа там гуляли и впрямь уважаемые. Там собирались налетчики, мошенники, игроки, воры, грабители и прочий уголовный люд – обладатели татуировок, именующие себя «расписными». Бывала там во множестве и всяческая шелупонь – хулиганье, босяки, всевозможная шпана, почитавшая за честь, если настоящий «расписной» даст кому из них хотя бы тумака, не говоря уже о поручении – словом, все те, кого «расписные» презрительно честили не иначе, как «подкрашенными». Этих за самовольно набитую татуировку могли и прирезать без лишних разговоров, так что им оставалось лишь наводить себе временные рисунки хной – куда более затейливые, чем настоящая «роспись». Публика эта была щедра на показной разгул и, как следствие, вынужденно прижимиста на все остальное, а наведенные рисунки стоили недешево. Чтобы щеголять ими подольше, мыться поневоле приходилось пореже, так что даже нищие, бывало, демонстративно зажимали нос, дабы уязвить «подкрашенных», лишний раз напоминая, что они здесь никакие не господа и уж тем более не уважаемые, и состоят они при «расписных» на положении блох при собаке. «Подкрашенные» огрызались, честя нищих «крысами», но те скорее гордились подобным именованием, да и огрызаться-то доводилось разве что вполголоса: среди нищих было много наводчиков – заденешь наводчика, а огребешь от вора. Не то, чтобы между «расписными» и «крысами» водилась какая-то особая любовь, но взаимную пользу понимали и те, и другие, и особо наглому «подкрашенному» попытка проучить «крыс» обошлась бы очень дорого.

Шан, разумеется, все эти нюансы местной иерархии знал отлично, да и как не знать – ведь и сам он, как и завсегдатаи шалмана, был родом из Подхвостья. И те, кого называют и до самой смерти будут называть охвостьем из Подхвостья, делали для него исключение. Ему единственному из всех сыщиков дозволялось посещать «Приют».

Как ни странно, среди этих людей он пользовался неизменным уважением. Трудно сказать, что было тому причиной. Отчасти, конечно же, его безупречная честность и неоспоримое бесстрашие. Храмовая Собака никого не боялся и ни от кого не брал на лапу. Это знали все. Мздоимцы и трусы полезны, но и только. Уважать их не за что. А Шан был служителем закона не только по названию, но и по сути. А возможно, дело еще и в том, что Шан был честным и бесстрашным всегда, а не только после того, как обзавелся форменной одеждой с рисунком волн и луной на плече. Он, Дылда и Забияка всегда держались рядом и давали отпор любой шпане что вместе, что поодиночке. Никто не мог заставить их угрозами или силой угодничать перед хулиганьем или присоединиться к местной шпане, а то и к банде. О них говаривали, что эти трое все равно что лопаты – такие же прямые, как черен лопаты, и такие же небезопасные, если угодить лопатой по той глупой голове, что надумала с ними связываться. Никто не смел трогать слабых, если рядом были эти трое – не только ровесники, но и ребята постарше побаивались затронуть их чувство справедливости, чтобы не нарваться на их кулаки. Шан всегда был таким – и сохранил себя полностью. Покинув Подхвостье, он не изменился. Соблазны новой, более сытой жизни точно так же не смогли ничего поделать с его характером, как не смогли и тяготы жизни прежней. Став стражником, а потом и сыщиком, Храмовая Собака остался собой. А еще… еще он понимал этих людей, когда жил среди них – и не утратил своего понимания и по сей день. В его понимании не было и тени снисходительности. Оно не побуждало его прощать непростительное или хотя бы попускать, закрывая глаза, то, чему только еще предстояло стать непростительным. Он на самом деле понимал. И потому даже вырвавшись из Подхвостья, даже оказавшись на противоположной стороне, он оставался для них в известной мере своим. Он был сыскарь, следак – но он был свой следак. Он был враг – но свой враг. Они воруют – он ловит. Отчего бы и нет? Дело житейское. Этим, из управы, не понять. Они никогда не жили в Подхвостье. А Храмовая Собака жил. И потому только он из всех сыщиков мог приходить иногда в “Приют” и задавать вопросы. Не всегда и не всякие, само собой. Но уж если Шан пришел, значит, так надо.

Сегодняшний свой визит Шан подгадал к началу часа Волка. Обычно к этому времени все, с кем имеет смысл разговаривать, уже на месте. Можно бы и позже, но еще до начала трилистника Мыши пьяный разгул сделает бессмысленными любые попытки что-то узнать. Да и к тому же некогда ему засиживаться допоздна – сегодня новый лончак проставляется, а значит, к середине, на крайний случай к последней трети часа Волка ему следует присоединиться к Тье и Наю.

В «Приюте» было, по обыкновению, чадно и жарко – даже, пожалуй, жарче обычного по летней поре, так что Шан, войдя, едва не задохнулся. Он давно не захаживал сюда и почти забыл здешнюю духоту, пропитанную множеством запахов, далеко не самых приятных. Их словно пригнетал к полу тяжелый густой аромат тушеных мясных обрезков: рыбу “уважаемые господа” не особенно жаловали. Рыба – для простецов, пытающихся даже в Подхвостье жить честным трудом, для тех, кто удит ее сам или покупает по дешевке рыбную мелочь. А тем, кто удит на рынке кошельки, снисходить до рыбы – дурной тон. Настоящим «расписным» подобает огненная от пряностей мясная похлебка и тушенка. Ну, а о “подкрашенных” и говорить нечего – эти скорее удавятся, чем позволят себе отведать что-то, не одобряемое «расписными». И пусть в котле варится всего-то навсего мясная крошка и жилистые обрезки, пусть мясо в нем зачастую сомнительного качества – оно не рыба, и этим все сказано.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации