Текст книги "Солнце Велеса"
![](/books_files/covers/thumbs_240/solnce-velesa-119037.jpg)
Автор книги: Елизавета Дворецкая
Жанр: Историческое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Еще не темнело, но Доброславовы отроки устали, весь день налегая на весла. Здешние жители принимали гостиловского княжича с уважением и некоторой тревогой. Все знали, что он ездил к смолянскому князю просить войска, и то, что он возвращался в сопровождении только собственной дружины, не слишком обнадеживало.
В этой веси Доброслав выменял для пленниц по резному гребешку, по полотенцу, чтобы хоть было чем вытереть лицо после умывания, по ложке – хлебать уху на привалах, и по теплой шерстяной свите, хоть и поношенной. Все эти приношения обе девушки приняли с удовлетворением: до Гостилова путь еще лежал неблизкий, а им, судя по всему, придется проделать его до конца. Если их не догнали и не отбили на Угре, то на подготовку войны в чужой земле Ратиславичам потребуется время.
Доброслав, видимо, угадал, что о побеге его заложницы не думают, поэтому сам немного успокоился и после второго ночлега уже не приказывал связывать их ни днем во время пути, ни даже ночью.
До Гостилова на Упе, где жил старший вятичский князь Святомер, оставалось два перехода. Селище для ночлега попалось несчастливое: две зимы назад сюда заходила неведомая хворь, и теперь две избы из пяти стояли пустыми. Местный старейшина предложил княжичу устраиваться в которой пожелают, и Доброслав занял обе. Чтобы не дымить в избе, отроки разложили во дворе костер, варили похлебку в большом котле: в него пошла и рыба, выловленная по пути, и две утки, подстреленные в камышах на мелководье Селяшкой и Чичерой – младшими братьями Доброслава, и горсть ранних грибов, которыми угостили гостеприимные хозяева. Ничего больше они дать не могли, поскольку и сами исхудали, на грибах, рыбе и травах дотягивая до нового урожая.
Лютава и Молинка, пока похлебка варилась, обсуждали с зашедшей большухой возможность истопить баню – после долгой дороги под солнцем им хотелось и помыться, и прополоскать сорочки. Вдруг откуда-то сверху долетел протяжный крик; приземистый круглолицый Чичера, мешавший в котле, от неожиданности выронил ложку. Все замолчали и подняли головы.
А Доброслав переменился в лице, вскочил и бросился к реке.
Над Окой и оврагом, вдоль которого вытянулось селище, кружил лебедь – крупный, белый. Завидев людей, он не умчался прочь, а снизился, описал еще один круг над крышами и снова закричал.
– Ой! – отчетливо услышала Лютава за спиной голос Селяши. Это был родной брат Доброслава, отрок моложе его лет на десять, но очень похожий лицом.
Доброслав, придерживая шапку, не отрываясь следил за лебедем. Белая птица Лады описала над головами еще один круг и скрылась за рощей. Княжич проводил ее глазами, и на его лице отражались самые разнообразные чувства: волнение, тревога и тайная радость.
Лютава тоже не отводила от птицы глаз. Не оставляло ощущение, что перед ней не просто живое, а разумное существо. Или посланец богов, или…
На опушке мелькнуло что-то белое, и сразу подумалось, что лебедь, улетевший за лес, возвращается, только почему-то по земле. К тому же он заметно прибавил в росте…
Из-за деревьев вышла молодая женщина – высокая, стройная. Ее волосы прятались под простым повоем без рогатой кички – значит, у нее пока нет детей, – а рукава рубахи спускались до травы. Она была так хороша собой, что впору было усомниться, не звезда ли сошла с неба: белая кожа, правильные черты, яркие голубые глаза, тонко выписанные золотые брови. Лютава мельком подумала: не из солнцевых ли дев, сотворенных из искр Сварогова горна для службы Дажьбогу? Уж верно, и солнце не отказалось бы от такой прислужницы: лицо ее сияло победным внутренним светом, выражая гордую уверенность и силу, ум, дружелюбие и даже нежность. Неудивительно, что у отроков, выбежавших из землянки на крик лебедя, при виде нее сделался ошарашенный вид.
Княжич Доброслав шагнул ей навстречу и поклонился.
– Здравствуй, матушка, – хрипло сказал он.
И потрясенная Лютава наконец сообразила, кто это может быть. Это Семислава, жена оковского князя Святомера. Лютава даже вспомнила, как женщины в Ратиславле судачили о второй Святкиной женитьбе: дескать, поехал он к Будогостю, князю воронежских поборичей, сватать дочь того за своего старшего сына Доброслава, однако, увидев невесту, решил жениться на ней сам. Это было где-то за год до того, как Лютава ушла на Остров, но говорили об этом еще долго. Теперь стало ясно, отчего Святомер так потерял голову, что обидел родного сына. Если бы к этой деве, как в сказании, спустился свататься сам Дажьбог, никто бы не удивился.
Мачеха была на пару лет моложе Доброслава, но ему приходилось обращаться к ней с сыновним почтением. Хотя при первом же взгляде на лицо княжича Лютаву пронзила догадка, что он испытывает к мачехе не вполне сыновние чувства… Видать, не забыл, что эта красота должна была принадлежать ему, и не вполне смирился с потерей. Хотя ему год спустя вручили младшую сестру Семиславы, которая одного за другим рожала ему детей и тем выгодно отличалась от старшей, до сих пор бездетной.
– Здравствуй, свет мой ненаглядный! – ласково ответила Семислава княжичу. – И вы, соколы, будьте живы! – Она приветливо кивнула отрокам. – А это что за красны девицы? – Ее взгляд с любопытством остановился на замерших Лютаве и Молинке. – Нет, молчи, я сама! – Она махнула пасынку, который только успел открыть рот, и шагнула ближе к девушкам. – Да вы никак князя Вершины угренского дочери! – скользнув взглядом по узорам на рубахах девушек, определила она. – Ну, здравствуй, Вершиславна!
– Здравствуй, Будогостевна! – Лютава тоже поклонилась, будто они и раньше встречались. У Семиславы тоже бровь не дрогнула. – Спасибо тебе за честь, что не поленилась выйти встретить.
Лютава слегка подчеркнула слово «выйти», стараясь подавить невольную зависть. Она умела выходить в Навь, где ее дух принимал облик волчицы, но не владела искусством «оборачиваться» в Яви.
Даже если Семислава угадала ее чувства, то не подала виду. Молодая волхва-княгиня настолько привыкла к тому, что она – лучше всех всегда и во всем, что это не возбуждало в ней никакого тщеславия. Она принимала свое превосходство как должное, умела радоваться ему, не задевая гордости других, всегда казалась веселой и приветливой, так что на нее было просто невозможно сердиться за все ее несомненные совершенства. И Лютава ничуть не удивлялась тому трепетному, самозабвенно-восторженному выражению на лице замкнутого гордеца Доброслава, которого сам он, захваченный своими чувствами, совершенно не замечал.
– Что ты примчалась, лебедь белая? – Доброслав слегка прикоснулся к руке своей мачехи, и впрямь, казалось, сотканной из чистейшего лебединого пуха. – Что там, в Гостилове? Что в доме? Все ли хорошо?
– Я в воде увидала, что ты нынче воротишься. – Семислава улыбнулась. – Уж как мы ждали тебя, сокол ясный, поджидали, сестра моя все глаза проглядела. Она ведь девочку в березень-месяц родила, а ты и не ведаешь!
– Девочку?
– Князь Светлоликой внучку нарек.
– Ну, спасибо за новость! – Доброслав улыбнулся.
– Да я не для того к вам спешила. Сказать хотела, чтоб не ездил ты в Гостилов, а поднимался дальше на Зушу, в Воротынец. Там сейчас и князь, и братья, и дружина. Там войско собирается, чтобы на Дон идти.
– А на Дону что?
– Плохо дело. Воевода воронежский, свояк наш Володыня, в первом же бою погиб, а Воислав лебедянский к нему на помощь не пришел вовремя. Хазары вверх по Дону идут, а путь заградить им некому. Если не выступим – на своей земле и нам их встречать придется. Отец тебя ждет, места не находит – все думает, приведешь ли ему подмогу.
Доброслав опустил голову, зажмурился и даже сжал зубы, пытаясь справиться со стыдом и досадой. Помощь нужна вятичам как воздух, а он проездил почти напрасно!
– Умер князь Велебор, – глухо произнес он. – Наследовала ему дочь, Избрана.
– Избрана! – вскрикнула изумленная Семислава. – Что ты говоришь?!
– Она! – Доброслав в досаде кивнул. – И разговаривать со мной не хотела, мало что на дверь не указала.
– Да, от Велеборовны нам дружбы не дождаться! – согласилась Семислава, знавшая молодую вдову. – Она что, замуж не вышла?
– Нет.
– Тогда… Добровзора бы к ней послать… – в задумчивости пробормотала Семислава. – Он у нас парень румяный да ловкий… А ты, сокол мой… – Она окинула пасынка взглядом, в котором явно читалось сожаление: и красив ты, и удал, да шея плохо гнется. – Ну, что же! Теперь поздно, теперь нам каждое копье требуется, не до разъездов. А девушек зачем везешь? – Семислава вспомнила о дочерях Вершины. – Или с угрянами сговорился, невест нам дали?
– Не дали, я сам взял. А теперь и приданое возьмем – полками оружными.
– Покорми людей, да и двинемся дальше, чтобы завтра к вечеру в Воротынце быть.
Наскоро поев заодно со всеми похлебки, закусив горсточкой земляники, набранной тут же на опушке, Лютава и Молинка вскоре снова оказались в лодьях. С мечтой о спокойном ночном отдыхе пришлось проститься.
Плыли всю ночь. Свою родную реку вятичи знали хорошо и не боялись налететь на мель. Наутро остановились, снова сварили уху, поели, наскоро передохнули и опять взялись за весла.
Под вечер две лодьи наконец приблизились к Воротынцу. Как большинство городцов, он был основан вятичами на месте древнего городища, давно покинутого прежними обитателями. Недавно, при князе Святомере, валы обновили и насыпали повыше; прежнее его название давно затерялось, и городец получил имя Воротынец – в знак того, что является крепко запертыми воротами земли вятичей. Именно на Зушу, через Сосну или другие притоки, лежал путь с Верхнего Дона. Здесь постоянно жил порубежный воевода Дедогость – младший брат Святомера, а при нем содержалась хорошо обученная дружина. Против хазар воевода Дедога не много навоевал бы, но в его задачу входило своевременно, в случае получения с Дона тревожных вестей, послать весть князю и поднимать ополчение окрестных волостей.
Слушая все это, Лютава невольно чувствовала робость. Крепость самим своим видом говорила о близкой опасности. До границ Хазарского каганата, проходивших по Северянскому Донцу, было еще очень далеко, но сама необходимость возводить стены говорила о том, что хазары могут добраться и сюда! Она никогда не видела хазар, и в ее представлении они стояли в одном ряду с давно сгинувшими обрами, с которыми еще на берегах Дуная немало воевали далекие предки кривичей.
По количеству постоянных жителей Воротынец если и превосходил Ратиславль, то не намного, но сейчас здесь кипело сплошное людское море. Вокруг располагался обширный воинский стан. Намереваясь выступить в поход уже в ближайшие дни, князь собрал сюда ратников со всех своих земель. Сколько хватал глаз, на лугах вдоль берега реки выстроились шатры, шалаши, дымили костры, шевелились, как казалось, тысячи человек. Из-за перелесков тоже доносился запах дыма – чьи-то дружины стояли и там. Столько народу разом Лютава и Молинка не видели никогда в жизни. Обе девушки невольно держались за руки, почти с ужасом думая: и с этими-то вятичами, настолько многочисленными, мы собрались воевать? Сохрани Макошь! Утешало одно: у вятичей имелся гораздо более грозный противник.
Пока высаживались, на берег сбежался народ. Княжича Доброслава здесь давно и с нетерпением ждали, и теперь со всех сторон на него сыпались новости, которые, впрочем, он уже знал от мачехи:
– Хазары, хазары идут!
– Воевода воронежский убит!
– Лебедяне отступили!
– Сколько селищ уже пожгли! Вот-вот до нас доберутся!
Было немало беженцев – тех, кто снялся с места при появлении грозных слухов и перебрался под защиту княжеского городца. Внутрь стен все они поместиться не могли, но все же рядом с князем и дружиной казалось спокойнее.
На привезенных девушек посматривали, но без особого любопытства: было не до них. Лютава и Молинка своим видом не выделялись, и никто не знал, кто они такие.
– Идемте, подруги! – с улыбкой позвала их Семислава. – Я вас пока к себе отведу, умоетесь с дороги, отдохнете.
Княжья изба, самая большая среди построек внутри городца, состояла из трех частей: теплой, летней и сеней между ними. Две последние были плотно забиты народом: здесь сидели старейшины и воеводы, и Семислава с трудом пробралась, чтобы провести гостий в заднюю истобку. Здесь помещалась, кроме печки, еще лежанка и пара больших укладок.
– Отдыхайте пока, я велю баню истопить и поесть вам собрать, – сказала Семислава и ушла.
На шум и многолюдство в доме она не обращала никакого внимания. Зато ей все кланялись и смотрели вслед так, будто от женщины-лебеди зависела судьба каждого. Еще ничего толком не зная, Лютава заподозрила, что молодая Святкина княгиня здесь пользуется немалым весом.
Но особенно долго отдохнуть девушкам не пришлось. Они едва успели вернуться из бани, куда их проводили Семиславины челядинки, и кое-как подсушить мокрые волосы, как княгиня вернулась. Она успела переодеться: вместо обычного льняного навершника на ней была чудная рубаха – очень широкая, сшитая из малинового шелка с желтым узором в виде длиннорогих оленей, с золотным шитьем на вороте, а поверх белого повоя тоже белый шелковый убрус. Уже эти вещи говорили, ради чего князья вятичей ввязываются в войны с каганом: ради этих шелков для своих жен, ради шлемов и кольчуг для воевод, серебряных шелягов и бронзовой посуды, вон того серебряного кувшина с неведомым крылатым зверем на выпуклом боку, из которого Семиславе, как видно, подают умываться.
За ней челядинка несла еще две такие же узорные шелковые рубахи: лиловую, как цветущий вереск, и зеленую, как трава. Обе были отделаны полосками шелка другого цвета; несколько потрепанные в разных жизненных превратностях, одна заштопанная, другая с надставленным подолом, они тем не менее радовали глаз насыщенностью цвета и блеском ткани. Среди моря обычных домотканых рубах эти вещи поражали, как осколки иного, чудного мира, и их хотелось осторожно потрогать – не мерещатся ли. Невозможно было представить человеческие руки, способные выткать эту сияющую красоту. Только Макошь и ее дочери-суденицы, наверное, могут это сделать, начесав кудели из прядей самой радуги.
– Оденьтесь, девушки! – посоветовала Семислава. – Сейчас к вам Святомер придет. А ваши вздевалки пока вымоют. Позатерлись в дороге…
– Так нас же на дне лодьи везли, будто скотину какую! – возмущенно отозвалась Лютава, пока Молинка с тайным восхищением разглядывала принесенное.
Одеваться в греческие рубахи, невесть на кого шитые, не хотелось, но их белые льняные вздевалки после дороги и впрямь имели не лучший вид, а представать перед чужим князем, будто две замарашки, не хотелось. И они ведь княжеские дочери, не холопки какие-нибудь! Молинка первой схватила лиловую рубаху и натянула поверх поневы, а потом принялась вертеться, оглядывая себя со всех сторон и одергивая жесткую, непривычно лежащую ткань.
Лютава тем временем неохотно натягивала зеленую. На спине у той при ближайшем рассмотрении обнаружилась заплата из тонкого льна, искусно выкрашенная травами в бледно-зеленый цвет, довольно близкий, но все же выделявшийся на узорном шелке. Ощупав заплату с внутренней стороны, Лютава обнаружила тщательно зашитый шов длиной несколько меньше ладони, приходящийся прямо между лопаток. Судя по всему, это был топор…
– Любопытно князюшке, – заговорщицки зашептала Семислава, помогая Молинке расправить складки под поясом. – Ему уже все уши прожужжали, что-де Доброслав привез двух дочерей князя Вершины, да обе красавицы такие, что не сказать словами!
– Ему не о красавицах, а о воеводах сейчас думать надо! – заметила Молинка. – Сыновья вон женатые, а все туда же!
– Сыновья не все женатые, есть у нас и женихи! – с намеком ответила Семислава, весело поглядывая то на одну княжну, то на другую. – И такие все соколы – только выбирай!
– Ну что, готовы? – Дверь приоткрылась, и из-за нее послышался мужской голос. – Можно мне войти?
– Еще чуть-чуть, князюшка! – звонко ответила Семислава.
Наконец обе угренские княжны причесались, заплели косы и приготовились к встрече. Кланяясь князю Святомеру, обе старались принять невозмутимый вид, но в душе не могли одолеть робости. Сейчас они полностью находились в руках этого человека, которого обстоятельства сделали врагом их отца.
Однако, глядя на Святомера, можно было подумать, что к нему явились две любимые дочери.
– Лебедушки вы мои дорогие, ягодки вы мои красные! Будьте целы! – приговаривал Святомер, отвечая на поклон каждой из девушек и приветливо целуя их в щеки. – Вот порадовали вы меня, старого, не могу сказать как!
Это был вовсе еще не старый, оживленный, бодрый человек, носивший на себе множество следов прежних битв: он слегка хромал на правую ногу, на левой щеке у него виднелся из-под русой бороды длинный кривой шрам, а правый глаз немного дергался, из-за чего старший князь вятичей имел прозвище Моргач. Видимо, с Доброславом он уже переговорил и знал обо всем, что случилось на Днепре и Угре, но держался очень приветливо и дружелюбно, не в пример своему надменному и замкнутому сыну. Внешнего сходства между Святомером и Доброславом не наблюдалось ни малейшего – тот, видимо, пошел лицом и нравом в материнскую родню.
– Будь цел! Какой же ты старый – удалее иных молодых будешь! – не удержалась Молинка, сразу распознавшая в его приветливости искреннюю радость бойкого мужчины при виде молодых девок.
Впрочем, Молинке не обрадовался бы разве что сухой пень – шестнадцатилетняя, свежая, румяная, она источала здоровье и жизненную силу, будто сама земля, уже готовая принести обильные плоды.
– А что до радости, Святомер Дедославич, то уж прости – не своей волей мы к тебе в гости приехали, – добавила Лютава. Рядом с пышущей здоровьем сестрой она казалась еще более худощавой, сухой, загорелой и неприветливой. – Увезены мы из отцовского дома силою, тайком, темной ночью, и сын твой Доброслав с нами обошелся, как разбойник лесной, а не как гость, к очагу принятый.
– Знаю, знаю! – Святомер замахал руками, торопясь прервать ее речь. – Уже попенял ему, дураку, прибил бы, да перед воеводами стыдно. Сын вырос с бортевую сосну, а ума как у дитяти! Не ожидал я от него! Князь Вершислав мне как брат, его дочери – мои дочери, а он вас, голубки мои белые, как полонянок уволок! Простите его, ради чуров, – мужик молодой, глупый, горячий! Уж очень ему обидно было, что смоляне с нами дружить не желают! Хоть так, думает, а добуду подмоги!
– А если ты этого дела не одобряешь, то вели нас домой на Угру отвезти, – предложила Лютава. – Тогда мир между нашими землями не нарушится. Зачем тебе на Угре враги, княже, разве хазар мало?
– Да как же я вас отвезу? – Святомер развел руками, да Лютава и не ждала, что он согласится. Он был совсем не так прост, как хотел показать, и разбойное решение своего сына, несомненно, одобрял. – Двух таких красавиц, дев молодых, я же одних не отправлю! Вам надо дружину давать, воеводу давать! А у меня сейчас каждый отрок наперечет! Вот разобьем хазар, тогда видно будет. Да и зачем вам домой – не век же у отца с матерью под крылом сидеть, надо когда-то из гнезда вылетать да свое гнездышко вить! Вы обе девы уже взрослые, из недоросточков вышли, так чего дожидаться? Пока красота не увяла, надо и женихов приглядывать. А у меня сыновья – все как на подбор. Одного только Доброслава женил, остальных не торопил, как знал, что таких невест дождусь! Все они здесь, и сыновья мои, и племянники, любого выбирайте! И Твердята, второй мой, и Ярко, Рудомера, брата моего старшего, сын единственный – и по годам, и по стати вам обеим в самый раз! Какой приглянется, такого и берите!
– Да что же мы, навки безродные, чтоб самим себя выдавать! – Молинка всплеснула руками. – Без отца, без матери свою судьбу решать! Ты своим бы дочерям, княже, не желал такого! А коли решимся – род от нас откажется, зачем тебе такие невестки!
– Не откажется от вас род, что ты говоришь! Я бы от таких красавиц нипочем не отказался!
– Даже если бы к хазарам сбежали? – Лютава усмехнулась.
– Так то хазары! Язык чужой, обычай чужой. А то мы – словене, с кривичами одного языка, одних богов почитаем.
– Одних или не одних, но замуж без родительского благословения не ходят. И если не хочешь ты нас в дому полонянками безродными держать, то говори с отцом нашим.
– Ну, ладно! – Хозяин махнул рукой. – Вы пока, милые, побудьте гостями моими. Жена за вами присмотрит. Отдыхайте, мешать не буду.
Он ушел, но толком отдохнуть девушкам не пришлось. По причине приезда Доброслава и его новостей в Воротынце стихийно собралось вече, причем вятичи требовали показать им дочерей Вершины, и за ними снова пришли.
Здешнее вече собралось на склоне пригорка, под воротами городца. Не было ни мальчишек, которые всегда сбегаются посмотреть и послушать, ни дряхлых стариков – только молодые и зрелые, но крепкие мужчины, посланные своими родами в поход.
– Вон Твердята, то есть Твердислав Святомерович. – Приведшая их Семислава кивнула на одного из парней в толпе, стоявших ближе к воротам среди наиболее знатных. – Он после Доброслава старший. А вон тот, румяный, в красной рубахе – Ярогнев Рудомерович, сын прежнего князя. Его отец был Святкин старший брат. Еще Селимер есть и Твердибой, но те вам молоды в женихи, пожалуй – моложе вас.
Видя, что гостьи на них смотрят и о них, видимо, говорят, оба старших княжича заволновались, хотя и по-разному. Твердислав, высокий парень лет восемнадцати, с продолговатым лицом, похожий на Доброслава, принял равнодушный вид: дескать, что мне девки с какой-то там Угры! Ярогнев, его ровесник, красивый, с ярким румянцем на щеках, наоборот, отвел глаза, но потом вновь бросил на угрянок пристальный взгляд.
Семислава вдруг как-то подобралась; Лютава почувствовала ее напряжение и оглянулась. Через почтительно раздавшуюся толпу к воротам, где собирались старейшины, приближалась высокая, статная, худощавая женщина в наряде старшей жрицы, посвященной Марене. Лютава никогда ее не видела, но сразу догадалась, кто это: она знала, что старшую жрицу вятичей зовут Чернава, что она сама княжеского происхождения и была женой прежнего князя, Рудомера Дедославича.
У нее имелось трое детей: старшая дочь, Всеотрада, жила замужем где-то на Упе, младшая пока оставалась при матери. Сыном Чернавы и был княжич Ярогнев, будущий повелитель вятичей: Святомер наследовал стол своего старшего брата только до возраста его сына, то есть до женитьбы. Когда-то, должно быть, красивая, Чернава теперь поражала строгой сдержанностью умного лица, величавой осанкой и огромной внутренней силой, которая исходила от нее и разливалась вокруг, сопровождая ее, как волны расходятся вслед за идущей лодкой. Напряжение Семиславы при виде нее становилось понятным: в присутствии этой властной силы бледнела ее свежая задорная красота.
– Здравствуй, матушка, здравствуй! – говорил Святомер, в это время появившийся у ворот. – И ты пришла, ну, начинать будем! Все собрались вроде.
– Здравствуй, княже! – Чернава кивнула. – Прости, что задержалась, да умер воевода Божегость. Призвала его Черная Невеста, пришла пора в путь провожать.
– Умер-таки? – Святомер с сожалением покачал головой. – Да примут его с честью боги и предки наши! Хороший человек был и воевода отважный.
– Это лебедянский воевода, – шепотом пояснила Семислава девушкам. – Его уже раненого привезли, лечили, да Огнея-лихорадка привязалась.
В этом известии, как в высоких валах Воротынца, отражалась близость войны. Многие из отроков, что собрались возле городских ворот, вместо обычных коротких черевьев были обуты в хазарские сапоги из некрашеной рыжей кожи: славяне понемногу обучались у своих главных противников искусству конного боя, перенимали нужное для этого оружие и снаряжение.
По толпе пролетел негромкий гул, вздохи. Люди бормотали напутствия погибшему, и лицо княгини Чернавы внушало почтительный трепет, словно перед ними воочию встала сама Мать Мертвых.
Святомер пересказывал людям новости, известные ему от Доброслава, вятичи слушали в молчании. Не оправдались их надежды получить помощь днепровских кривичей, и они оказывались лицом к лицу с хазарами, уже разбившими донских лебедян. Имелась еще надежда на помощь полянского князя, но пока от него не приходило вестей, и вятичам оставалось рассчитывать только на себя.
– Так расскажи, княже, что там с угрянами? – крикнул мужчина впереди толпы: рослый, уверенного вида, широкогрудый, с бородой почти до пояса.
При этом он взглянул на Лютаву и Молинку, видимо, зная, кто это и почему они здесь.
– Это воевода Гудияр, брат князев, – шепнула Лютаве Семислава. – Он и войско поведет.
Лютава окинула быстрым пристальным взглядом человека, обладавшего в племени вятичей верховной властью на время войны. Часто это бывал младший брат князя, и Гудияр Дедославич сохранил свою должность все те годы, что его старшие братья один за другим наследовали гостиловский стол. Он был уже не молод, но еще силен; все его кости и мышцы, казалось, за десятки лет закалились и приобрели крепость дуба. Суровая жизнь наложила заметный отпечаток на его лицо: от внутреннего угла глаза и от углов рта расходились глубокие морщины, такие же борозды виднелись на лбу, полузавешенном темно-русыми, редеющими, с проблеском седины волосами. Брови были неравномерно изломаны старыми шрамами.
– Сын мой у них гостил, – Святомер посмотрел на Доброслава, – пусть он и расскажет. Говори, сыне, – позволил он.
Доброслав шагнул вперед.
– Неласково меня князь угренский встретил, – начал он. – Не понравилась ему воля, что боги прямо в руки вложили. Не постыдился под женщиной ходить, новой смолянской княгиней. Не пожелал нашу дружбу принять, все отговаривался, время тянул. И даже подлый замысел заимел – хотел меня и людей моих извести.
Возмущенная Лютава едва удержалась от возгласа, но справилась с собой и только сжала кулаки. Глаза ее гневно сверкнули. Ей, девушке, чужой здесь, совершенно не полагалось подавать голос, но все в ней кипело от возмущения. Мало того что Доброслав украл их из дома, оскорбил род Ратиславичей, так теперь еще клевещет на них и обвиняет в предательских замыслах!
– Да и я не так-то прост! – с торжеством продолжал Доброслав, перекрывая шум, который не мешал ему говорить, а только поддерживал. – Нашел я средство, чтобы Вершина, хочешь не хочешь, а дал нам войско! Эти две девы – его старшие дочери, от знатных матерей. Возьмем их в наш род, отдадим в жены моим братьям – вот увидите, скоро явятся от Вершины послы с приданым, и уж тогда нам, родичам своим, они в помощи не откажут.
– Дождаться бы! – закричали на склоне холма. – Пока они доедут, пока войско собирать – хазары уже здесь, на Зуше будут, а то и на Оке!
Иные уже бросали на угренских княжон негодующие взгляды, и только один человек смотрел сочувственно: княжич Ярогнев. Он не сводил глаз с Молинки, которая с разрумянившимися от волнения и обиды щеками стала еще красивее, и думал, что такая девушка уж точно не может происходить из нечестного рода!
– Не время сейчас свадьбы ладить, – подала голос Чернава.
Она произнесла это негромко, но ее услышали и повернули головы.
– Вятичам ныне подобает у Черной Невесты милости просить, чтобы не скосила нас серпом серебряным, будто ниву поспевшую, – продолжала она, и от ее ровного голоса каждого пробрало морозом, словно звездные очи Кощной Матери глянули прямо в глаза. – И девушек я к себе заберу. Поживут пока, а там боги знак дадут, как с ними быть.
Даже Лютаве стало тревожно. За рослой фигурой Чернавы незримо стояла Марена: с белым ликом, сияющим, как луна в полнолунье, с черными, как ночь, волосами, похожими на струи темных подземных рек, высокая, сотканная из черноты бездны и белизны снега, хладная, величавая и лукавая, гневная и милосердная, пугающая и благодетельная. И вятичи молчали, будто чуяли на себе эту грозную тень. И каждый думал: как знать, не доведется ли встретиться с ней уже завтра?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?